Chapter 7.
27 июня 2025 г., 23:11
Примечания:
Ура! Наконец-то мои руки добрались до новой главы. В ней вы можете наблюдать первые намеки на Юнминов! По сути, эта глава почти целиком посвящена этим двоим. Я очень стараюсь постепенно раскрывать всех персонажей – их характеры и мотивы, чтобы в дальнейшем у вас, дорогие читатели, не осталось никаких вопросов. Если в этой части я сделала упор на чувства, то в следующей вас будут ждать головокружительные интриги и захватывающие сражения! Буду очень рада вашим комментариям! Мне очень важно знать ваше мнение! :)
Пока дышу, надеюсь
«Худший способ скучать по человеку — это быть с ним и понимать, что он никогда не будет твоим» .
Габриэль Гарсиа Маркес
Вернувшись в душную, пропитанную потом и затхлостью казарму, Тэхен продолжал размышлять о странном разговоре, который состоялся в кабинете легата. Образ жестокого генерала, безжалостно бросившего его в яму, без колебаний приказавшего высечь дакийца, совсем не вязался с тем, каким Марк Чонгук Аврелий предстал этой ночью. В его чёрных, как бездонный колодец, глазах не было ни презрения, привычного для римских шакалов, ни самодовольства. Скорее… мягкость? «Ерунда, — злобно усмехнулся Тэхен про себя, — Разум помутился от долгих месяцев неволи». Марк Чонгук Аврелий — враг. Он был врагом и останется им до тех пор, пока Тэхен не вонзит клинок в его горло. Пока не утопит Рим в крови. Тэхен яростно ненавидел этого гнусного завоевателя, уверенный, что и ненависть Аврелия столь же горяча и взаимна. Но так ли это? Римские легионеры вырезали его семью, захватили его землю и предали огню его дом. И вела их рука генерала Аврелия. Он не пощадил его народ, но по неведомым причинам сохранил жизнь Тэхену. Он даже не отправил его на рудники, где погибали в муках тысячи рабов, или того хуже — в грязный бордель. Тэхен бы точно не вынес подобного унижения. Благо, милостивые боги сжалились, и легат определил его в лудус, где, по крайней мере, дакийец мог умереть с гордостью и почетом. Но что стало с остальными? Повезло ли его людям так же, как и ему? Куда Аврелий дел стариков, не способных приносить пользу? Что сталось с другими мужчинами, женщинами и детьми, пережившими бойню? Кажется, нескольких молодых девушек Чонгук приказал «подарить» Императору. Подарить! Как вещь, как скот! Немыслимая, мерзкая жестокость, от которой стыла кровь в жилах. Легат сказал дакийцу, что тот для него загадка, в то время как именно он был ей. Тэхен продолжал ненавидеть и презирать легата, но что-то в его словах, в его порывах сегодняшней ночью, встревожило юное сердце. В них было куда больше неприкрытого, почти опасного интереса, чем можно было ожидать получить от господина. Аврелий не обращался с ним как с рабом, но и равным не видел. Он оставался для легата чем-то вроде диковинной птицы, пойманной в золотую клетку: красивой, опасной, но все же принадлежащей хозяину. В памяти Тэхена всплыл образ Икаруса, гнусного галла, который имел глупость посягнуть на тело Тэхена. Жестокая расплата, которую он понес за свою дерзость (дакийец хорошенько его отделал), еще долго напоминала о себе. Его раны залечивали несколько долгих часов, а после и вовсе сослали на рудники. И сейчас, размышляя о странном, не поддающемся логике поведении Аврелия, Тэхен не мог отделаться от мучительной догадки: а не та же ли животная страсть, что погубила Икаруса, движет и легатом? Если бы это было так, он давно бы затащил его в постель. Давно бы утолил свою похоть, не считаясь с сопротивлением Тэхена. Что для легата значили его желания? Ничего! Ведь Аврелий, обладающий безграничной властью, был волен делать всё, что ему заблагорассудится. И Тэхен, в этом случае, оказался бы бессилен. Он бы отчаянно сопротивлялся, защищая свою честь и свободу до последнего вздоха, но, в конце концов, неизбежно проиграл бы в этом неравном бою. Помимо того, что Чонгук был опытным и опасным противником, закалённым в боях и не знающим пощады, он еще и имел в своем распоряжении целый отряд преданных стражников, денно и нощно охраняющих виллу и готовых исполнить любой его приказ. Тэхен сел на жестокую соломенную подстилку, поджав колени к груди. Под закрытыми веками появился образ отца. «Человек становится рабом не тогда, когда теряет свободу, — звучал в его памяти родительский голос, — а тогда, когда теряет надежду». Оролес всегда твердил своим сыновья, что не стыдно проиграть, — стыдно сдаться, сложить оружие и признать себя побежденным. И Тэхен не сдастся! Не позволит сломить себя и, если придется, прогрызет путь к свободе зубами. Взгляд дакийца упал на тусклый отблеск лунного света, проникающий сквозь щель в стене. Он вспомнил легенду о храбром дакийском герое, который, оказавшись в плену у врагов, сумел не только бежать, но и поднять восстание, вернув своему народу свободу. Эта история всегда служила ему источником вдохновения, символом несгибаемой воли и мужества. Быть может, и ему суждено стать таким героем? Или же это всего лишь юношеские грёзы, наивные фантазии, которым не суждено сбыться? Может быть, его удел — бесславно погибнуть на раскалённом песке арены, превратившись в кровавую пищу для ликующей толпы? Может быть, он всего лишь пешка в чужой игре, и все его мечты о свободе — лишь иллюзия, призванная скрасить последние дни его жизни? Тэхен с глухим стоном завалился на бок, чувствуя, как усталость тяжким бременем наваливается на его тело. Все эти бесконечные размышления утомили его, поэтому спустя несколько мгновений он погрузился в беспокойный сон, где смешались обрывки воспоминаний, страхи и надежды, сплетаясь в причудливый, кошмарный узор.
***
Чимин уже несколько часов метался по своим покоям. Охваченный тревогой, он бросал в стену все, что попадется под руку, пытаясь унять внутреннюю бурю. Вещи повсюду валялись в беспорядке, словно обломки кораблекрушения. Два года… Два года безудержной страсти, мимолетных взглядов, полных тайных обещаний, и жарких поцелуев в полумраке. Два года Чимин лелеял надежду на взаимность, подпитывая свою почти наивную любовь к легату каждым мгновением, проведенным вместе. И вот, в одночасье, все рухнуло. Лед. Безразличие. Пустота. Что-то или кто-то украл у него Чонгука, и эта мысль жгла его изнутри. Он намеревался докопаться до истины, разворошить пепел былой страсти, чтобы понять, что стало причиной такой внезапной перемены. Единственный луч надежды в этой кромешной тьме — Битий. Старый фракиец заменил Чимину отца, которого он потерял ещё в раннем детстве. Битий относился к нему с трепетом и отеческой нежностью, как к родному сыну, и Чимин полюбил старика в ответ, доверяя ему свои самые сокровенные мысли и переживания. — Не найдется ли минутка у грозного управляющего для меня? — с мягкой улыбкой спросил Чимин, незаметно проскользнув в комнату старика. Битий не выглядел удивленным, словно ждал его прихода. На его морщинистом лице расцвела ответная улыбка, теплая и понимающая. — И что тебе понадобилось в этот раз, наглый мальчишка? — по-доброму пожурил Чимина старик; его глаза светились любовью и заботой. — Меня беспокоит господин, Битий, — Чимин опустился на пол у ног управляющего и положил голову ему на колени, словно ребёнок, ищущий утешения. Худая бледная ладонь старика зарылась в его волосы, приятно пахнущие лавандой и солнцем. Чимин чувствовал себя маленьким и потерянным, как в те далекие времена, когда его привезли в Рим, отняв семью и дом. — Почему же? С господином все в порядке. Видел его сегодня, как обычно — сосредоточен, здоров и полон сил. — Он охладел ко мне. Даже… как-то прогнал, когда я пришел к нему. Такого никогда не случалось! — порывисто воскликнул Чимин. Его губы дрожали, а на глазах уже блестели крупные капли слез, готовые вот-вот сорваться с густых ресниц. Мальчишка чувствовал себя преданным и разбитым, словно все боги в одночасье отвернулись от него, оставив наедине с болью и отчаянием. — Ох, малыш, — вздохнул Битий, поглаживая его по волосам. — Вот что тревожит твоё юное сердце. Любовь… такая коварная и нежданная гостья. — Безответная, — всхлипнул Чимин; его голос дрожал от безысходности. — Я же говорил тебе ни на что не надеяться. Не позволять этим коварным чувствам пустить корни в твоём сердце. Легат никогда не полюбит тебя так, как ты того желаешь, дитя. Нужно лишь смириться с этим. Он выше тебя по статусу и принадлежит к другому миру. Ты еще отыщешь того, кто по достоинству оценит твою преданность и доброту. Того, кто сможет увидеть в тебе сокровище, а не мимолетную забаву. — Почему, Битий? — взывал мальчишка, в отчаянии сжимая руку старика, — Я недостаточно красив? Недостаточно образован? Недостаточно искусен в… удовольствиях? — последние слова он выдавил из себя с большим трудом; на губах остался привкус стыда и неловкости. Ему было мучительно стыдно посвящать Бития в тайны своей постели, в то, что происходило между ним и Чонгуком под покровом ночи. Эти моменты казались слишком личными, слишком интимными, чтобы выставлять их на всеобщее обозрение, тем более перед человеком, которого он так уважал. — Нет, Чимин. Ты всем прекрасен, — мягко возразил Битий, глядя на юношу с родительской нежностью. — Твоя красота затмевает даже утреннюю зарю. Но боги распорядились иначе. Они не создали тебя для Чонгука, а его — для тебя. Судьбы ваши, словно две реки, текут параллельно, никогда не пересекаясь. Пусть вам и было предначертано встретиться, но не суждено быть вместе, — старик говорил медленно и осторожно, подбирая слова, чтобы не ранить хрупкое сердце мальчика. — Чушь! Ерунда! Нам хорошо вместе! Мы созданы друг для друга! — запротестовал Чимин, отказываясь признавать горькую правду. Отчаяние и упрямство смешались в его голосе. — Когда мы рядом, мир будто замирает, перестает существовать. Есть только он и я… Как можно говорить, что мы не созданы друг для друга, если в его объятиях я чувствую себя дома? — Мое бедное дитя, любовь — это не только плоть. Это не мимолетное наслаждение. Это еще многое другое. Это когда сердце трепещет от одного взгляда на любимого, когда каждая минута в разлуке кажется вечностью, когда все теряет значение, стоит вам лишь мимолетно коснуться друг друга. Когда его боль становится твоей, а радость — твоей собственной наградой. Это жертвенность, самоотречение, готовность отдать жизнь за того, кого любишь. — Говоришь так, будто и сам когда-то любил, — прошептал Чимин, всматриваясь в морщинистое лицо старика. — А разве есть те, кто хоть раз не пал жертвой любви? — усмехнулся Битий. — Можно всю жизнь не видеть солнца, но нельзя всю жизнь прожить без любви. Даже камни в пустыне помнят эхо чужих страстей. — Я люблю его, Битий. Люблю, — Чимин уткнулся в чужие колени и разрыдался, давая волю своему горю. Старик лишь ласково гладил его по кудрявым волосам, пытаясь утешить. — Знаю, малыш. Знаю, — тихо проговорил он. — Но это пройдет. Любовь, не подпитываемая взаимностью, рано или поздно увядает, как цветок, лишенный солнца и влаги. — Я ему совсем безразличен? Неужели он нашел кого-то другого? Кто может быть лучше меня? Кто сможет понять его так, как я? — Нет никого, кто бы был прекраснее тебя, но красота — в глазах смотрящего. Она в глазах влюбленного. И глаза Чонгука, похоже, смотрят в другом направлении. — Ты что-нибудь знаешь? У господина появился кто-то? Кто посмел встать между нами? — с тревогой спросил Чимин, поднимая голову. Битий замялся, не зная, стоит ли говорить мальчику о новом интересе легата. Стоит ли ранить его еще сильнее. Но всякая горькая правда лучше сладкой лжи. — Не появился, но… он питает особый интерес к одному из новых гладиаторов. — Гладиатор? — Чимин оторвался от его коленей, подняв на старика заплаканные глаза. Сердце мальчишки болезненно сжалось. — Кто этот гладиатор? — Его зовут Тэхен. Он дакийец. Попал в лудус не так давно. Я видел его. У варвара нрав дикого зверя, и глаза цвета штормового неба. Чимин похолодел. Дакийец. Непокорный, дикий, опасный. Он слышал об этих воинах, о их свирепости и гордости. Что Чонгук мог найти в этом варваре? Неужели его, Чимина, утонченного, образованного, умелого любовника, предали ради грубой силы и животной страсти? Гнев и ревность захлестнули душу Чимина. Он не позволит этому дакийцу отнять у него Чонгука. Он покажет легату, кого он теряет, и кто по-настоящему достоин его любви. Он заставит Тэхена пожалеть о том, что тот появился на его пути. Чимин ещё покажет ему, кто здесь хозяин.***
Решение созрело почти мгновенно. Ему необходимо увидеть этого Тэхена. Воочию. Понять, что же такого нашел в нем Чонгук. Поэтому, как только первые лучи восходящего солнца робко коснулись крыш Путеол, Чимин, пренебрегая всеми предосторожностями, направился в лудус. Обычных слуг, работающих на вилле Аврелиев, туда не пускали. Но Чимин не был просто слугой, нет. Он был любимцем Бития, его подопечным, его названным сыном. В доме Аврелиев все об этом знали. Поэтому, когда он, подойдя к внушительным воротам лудуса, с гордо поднятой головой заявил стражникам, охранявшим вход, что прибыл по поручению вилика, они, не смея перечить, тут же пропустили его внутрь. Главное, чтобы старик не прознал об этом, иначе ему знатно влетит. Однако сейчас мысли о наказании казались ему ничтожными перед лицом охвативших его ревности и любопытства. Чимин никогда прежде не был в подобном месте, поэтому картина, представшая его глазам, невероятно поразила его. Огромный двор, напоминающий миниатюру арены, был наполнен шумом и движением. Десятки обнаженных, загорелых мужских тел, в которых бурлила свирепость и сила, отрабатывали заученные приемы, сражались на мечах и метали в соломенные чучела копья. Однако это поразило юного Чимина не так сильно, как царившая вокруг жестокость и ярость, с которой они оттачивали свое мастерство. Душный воздух, казалось, можно было потрогать руками — он был напоен тяжелым запахом пота, смешанным с едким запахом соли и металла. И сильнее всего ощущался запах крови — терпкий, животный, всепроникающий запах страдания, который давно въелся в кожу гладиаторов и в горячие пески лудуса. В голове Чимина пронеслась мысль о том, что это совсем не то место, где бы он хотел оказаться. Взгляд юноши сразу же зацепился за высокого мужчину, стоявшего в самом центре площадки и со спокойствием наблюдавшим за тренировкой гладиаторов. Копна огненно-рыжих волос, собранных в высокий, туго заплетенный хвост, развевалась на ветру. Мужчина с грозным видом раздавал команды, а свист его хлыста, рассекающий плоть непокорных рабов, разносился по округе пронзительной мелодией боли. «Ланиста», — мгновенно сообразил Чимин. Легат, кажется, упоминал его прежде. Он вспомнил, как Чонгук говорил о суровом характере этого человека, о его непреклонности и мастерстве. «Как же его звали?» — задумался мальчишка, продолжая с неподдельным интересом разглядывать могучее тело ланисты. Мужчина, словно сошедший с мраморного пьедестала, напоминал собой безупречную статую, высеченную рукой великого мастера: широкий разворот плеч, стальной торс и мускулистые руки. Его взгляд темно-зеленых глаз, пронизывающий и острый, говорил о силе и власти. Через несколько долгих мгновений в памяти, наконец, всплыло нужное имя. «Юнги! Точно! — с облегчением выдохнул Чимин». Именно к Юнги, главному ланисте, ему и следовало обратиться, чтобы узнать, кто из всех этих гладиаторов является гнусным дакийцем по имени Тэхен. Юнги, погруженный в наблюдение за тренировочным процессом, не сразу заметил Чимина. Его пристальный взор был сосредоточен на гладиаторах, большинство из которых без наставлений Юнги давно бы сдохло на арене или попросту не дожило бы до своего первого боя. И лишь когда Чимин, набравшись смелости, позволил себе приблизиться на достаточно близкое расстояние, ланиста резко поднял на него взгляд темно-зеленых глаз. Чимин приготовился ко всему: к презрению, к высокомерию, к раздражению от назойливого вторжения на его территорию. Но то, что он увидел в глазах Юнги, повергло его в глубокое замешательство. Там было… удивление. Но за удивлением, словно робкий луч солнца, пробившийся сквозь тучи, проглядывало чувство необъяснимого счастья. Необъяснимого для Чимина. Почему этот суровый, закаленный в боях мужчина рад видеть его? Неужели он обознался? Или, может быть, кто-то, кому на самом деле адресована эта странная улыбка, стоит за спиной юноши? В смятении Чимин обернулся, пытаясь понять причину такой реакции. Но за ним никого не было. Лишь тренирующиеся гладиаторы, которые не обращали на него никакого внимания. — Господин, — Юнги возник рядом с ним так быстро, словно был воплощением одного из ветров Эола. Чимин даже не успел толком удивиться внезапному появлению ланисты. Да и смысл сказанного дошел до него не сразу. Господин? Какой из него господин? Такой же слуга, как и все, кто обитает на этой вилле. Пусть ему и дозволено чуть больше, чем остальным. Пусть он и пользовался благосклонностью самого Бития, пусть… И пусть близость, некогда связывавшая Чимина и легата, открывала перед ним двери, недоступные для простых рабов. Но всё это не делало его господином. Он по-прежнему оставался лишь слугой, зависимым от воли своего хозяина. — Прошу прощения, господин… э-э… Юнги, — пролепетал Чимин, покраснев от смущения. Обращаться к ланисте как к равному было бы дерзостью, а выказывать почтение, как к господину, — явным лицемерием. Он чувствовал себя неловко и неуверенно, словно маленький мальчик, заблудившийся в толпе взрослых. — Вы что-то хотели? — Юнги, казалось, не заметил его замешательства. Его голос звучал мягко, даже нежно, что совершенно не вязалось с его суровым обликом. Он смотрел на Чимина внимательно, изучающе, но, вместе с тем, как-то по-особенному ласково. Он смотрел так, словно тот был чем-то драгоценным, чем-то, что он только что обрел и боится потерять. Смотрел так, словно взгляд был единственным способом утолить жажду, которую он не мог выразить словами. В его глазах читалось какое-то невысказанное восхищение, как будто он видел в Чимине нечто, недоступное для понимания другим, будто он был для него неиссякаемым источником вдохновения и радости. Он смотрел так, словно не мог насытиться, словно хотел впитать в себя все, что составляло Чимина, раствориться в его присутствии, стать частью его. Никто и никогда не смотрел так на него прежде. Это цепляло и будоражило. Чимин смущенно отвел взгляд, резко оборвав зрительный контакт, который казался ему чем-то запретным, почти интимным. Он почувствовал, как кровь прилила к лицу, опаляя щеки нестерпимым жаром. «Что это я себе напридумывал?» — мысленно корил себя Чимин, пытаясь справиться с нахлынувшими эмоциями. «Счел обычную любезность за симпатию. Глупый мальчишка!» — ругал себя юноша, стараясь скрыть пунцовые от стыда щеки за прядями непослушных волос. Он судорожно пытался взять себя в руки, усмирить бешеное сердцебиение, которое эхом отдавалось в ушах. Ему казалось, что Юнги, с его проницательным взглядом, видел его насквозь, видел всю ту неуверенность и мимолетный интерес, которые боролись внутри него. Но он не позволил неловкости спутать его планы, поэтому спустя несколько мгновений взял себя в руки, глубоко вдохнул и с усилием расправил плечи. Сейчас ему нужно было сосредоточиться на главной цели — на Тэхене. Ревность и подозрения душили его, требуя поскорее разобраться с соперником за сердце господина. Чимин поднял глаза, стараясь посмотреть на Юнги так, будто ничего не случилось, будто все в порядке, но в глубине его зрачков, несмотря на всю его старательность, мелькнула искра смущения, выдававшая его истинные чувства. Он надеялся, что Юнги не заметит, не придаст этому значения или, по крайне мерее, сделает вид, что не заметил алые щеки юноши. — Да, господин Юнги, — наконец нашел в себе силы ответить Чимин. — Я… я пришел по поручению управляющего. Он просил узнать, как обстоят дела с новыми гладиаторами. Как они осваиваются, — юноша нагло врал, не моргнув и глазом. Он знал, что Битий никогда бы не отправил его в это место, но ложь казалась ему единственным способом разузнать о Тэхене. Юнги нахмурил густые темные брови, словно пытался понять, говорит ли Чимин правду. Но вот складки на его лбу разгладились, выражение лица смягчилось, и он кивнул. — Понимаю. Что ж, господин Чимин, ваши опасения напрасны. Новички неплохо осваиваются. У них есть потенциал, и они быстро учатся, — он сделал небольшую паузу, словно обдумывая что-то. — Особенно один. Дакийец. Его зовут Тэхен. У него огромный талант. Если его правильно направить, он может стать настоящим чемпионом. Чимин похолодел. Тэхен. Это имя прозвучало, как приговор. Теперь он знал, что его подозрения не были напрасными. Дакийец действительно представлял собой угрозу. И судя по словам Юнги, угрозу серьезную. — Тэхен, значит, — повторил Чимин, стараясь, чтобы его голос звучал ровно. — А что вы можете сказать о нем как о человеке? Какой у него характер? Юнги усмехнулся и прищурился. Зеленые, словно два осколка изумруда, глаза напоминали лисьи. Такие же хитрые и проницательные. — Характер у него непростой. Гордый, своенравный, непокорный. Но в то же время — честный, справедливый и отважный. Он не боится говорить то, что думает, и всегда готов постоять за тех, кто слабее его. Юноша почувствовал, как в его сердце зарождается новая ядовитая волна ревности. Получалось, что этот варвар был не только сильным и одаренным воином, но еще и обладал благородными качествами? Именно это так привлекло в нем Чонгука? Это покорило сердце его возлюбленного? Неужели все его поцелуи, все его ласки, все его влюбленные взгляды оказались бессильны перед этой примитивной, но такой притягательной силой? Эта мысль жгла его сознание, словно раскаленное клеймо, оставляя лишь пепел разочарования и отчаяния. — Значит, вы считаете, что у Тэхена есть потенциал, — произнес Чимин ровным голосом, стараясь скрыть волнение, которое все еще клокотало в его груди. — А как он себя ведет? Не проявляет ли он признаков… бунтарства? Или, может быть, неподчинения? Юнги приподнял бровь, словно удивленный его вопросом. — Бунтарства? Тэхен — раб, господин. Он делает то, что ему говорят. Пусть и скрепя зубами, — с ухмылкой добавил ланиста. — А что касается неподчинения… Он дакийец. Внутри него течет горячая кровь. Мальчишка гордый, но не глупый. Он понимает, что его жизнь зависит от его послушания. Чимин нахмурился. Ответ Юнги не дал ему ничего нового. Он хотел услышать что-то, что помогло бы ему узнать о весомых недостатках дакийца, что-то, что позволило бы ему избавиться от Тэхена. Но пока что все было против него. — Почему вам так интересен этот варвар? — вопрос Юнги, произнесенный вкрадчивым шепотом, прозвучал так неожиданно, что заставил Чимина вздрогнуть. Ланиста наклонился ближе, с любопытством вглядываясь в его лицо. Цепкий взгляд малахитовых глаз, пронизывающий и обжигающий, был прикован к юноше. Он смотрел в широко распахнутые, полные смятения ореховые глаза Чимина так пристально и испытывающе, что юноше пришлось с неловкостью отвести взгляд. Этот мужчина… он выказывал слишком явственный интерес. Но почему-то это не вызывало в Чимине отторжения, даже наоборот… В его душе, измученной безответной любовью, впервые за долгое время зародилось странное, незнакомое чувство — покой. Юноша никогда не чувствовал себя так умиротворенно, обласканный чужим вниманием. Возможно, потому, что никогда прежде не получал его в достаточном количестве. Ослепленный первой юношеской любовью, он позволял себе не беспокоиться о том, что, любя до самозабвения, не получает ничего взамен. Ему было достаточно горячечных поцелуев, украденных в полумраке, и мимолетных объятий, чтобы не думать о том, насколько он безразличен легату. Тогда дело не в Тэхене, верно? Чонгук не любил его и прежде, а теперь по-настоящему увлеченный кем-то другим, не полюбит и подавно. Эта горькая истина, словно раскаленный кинжал, вонзилась в самое сердце Чимина, причиняя невыносимую боль. Стоит ли продолжать борьбу за сердце, которое не сумело принять его после стольких отчаянных попыток завоевать его? Чимин почувствовал, как еще немного, и он расплачется. В месте, где этого ни в коем случае не стоило делать (слезы для гладиаторов очевидная и позорная слабость), перед человеком, которому это не стоило видеть. Почему юноше потребовалось чье-то явственное внимание, чтобы наконец прозреть? Почему он все равно продолжал любить того, кому это было не нужно? Огрубевшие длинные пальцы, иссеченные шрамами и мозолями, мягко и даже как-то робко коснулись его щеки. Прикосновение было таким неожиданным, таким нежным, что Чимин невольно вздрогнул. Он поднял удивленный взгляд и встретился с глазами Юнги. В них была такая глубокая печаль, такая искренняя забота, что сердце юноши невольно сжалось от щемящей тоски. — Я понимаю, — эти слова, произнесенные тихим, сочувствующим голосом, могли значить все, что угодно, но почему-то Чимин знал наверняка, что ланиста действительно понимает его. Понимает ту боль, которая мучает его юное сердце. — Пойдем, — Юнги убрал руку, но от тепла его прикосновения продолжало покалывать кожу. — Чего встали? Продолжать тренировку! Я скоро вернусь, — рявкнул ланиста, обращаясь к гладиаторам, и взглядом, полным тихой нежности, попросил Чимина следовать за ним. Он будто чувствовал, что юноша вот-вот расплачется, поэтому хотел увести его подальше от любопытных глаз. Хотел защитить его раненое сердце от чужого пристального внимания. Чимин, будто околдованный, последовал за Юнги, не смея поднять от смущения глаз. В груди что-то трепетало, а щеки пылали от стыда. Он чувствовал себя странно, почти нереально. Он совершенно не знал этого мужчину, но, казалось, что это и не важно. Ведь это ланиста знал его. Юнги уверенно вел его по раскаленным пескам лудуса, изредка бросая в сторону юноши осторожные взгляды. Чимин, завороженный, следовал за ним не в силах оторвать взгляд от сильной крепкой спины и широких плеч. Мальчишка не отличался чрезмерной наивностью или доверчивостью; его жизнь, с самого рождения, преподносила ему немало суровых уроков. Но, почему-то, шагая за этим хмурым, сдержанным мужчиной, с которым он был знаком не более десяти минут, Чимин ощущал необъяснимое чувство безопасности. Он чувствовал сердцем, что этот суровый, на первый взгляд, ланиста, с его властным взглядом и крепкими мускулами, не причинит ему вреда. В его темно-зеленых глазах крылась какая-то неведомая глубина. Наконец Юнги остановился перед высокой деревянной дверью. Он достал из-за пазухи ключ и отпер замок. — Это моя комната, — произнес он тихо, словно делясь сокровенной тайной. Мужчина распахнул дверь и пропустил Чимина внутрь. Комната оказалась небольшой и скромной, но очень уютной и опрятной. Ничего лишнего, лишь самое необходимое: небольшой стол, заваленный свитками и книгами (неужели гладиатор умеет читать?), простая кровать, укрытая грубым покрывалом, и несколько стульев. В дальнем углу стояли доспехи и оружие. Солнечный свет, проникающий сквозь узкое окно, освещал скромную обстановку, рисуя причудливые узоры на стенах. В воздухе витал легкий аромат трав и пряностей, который успокаивал и расслаблял, навевая мысли о чем-то далеком и безмятежном. Юнги закрыл дверь и повернулся к Чимину. Несколько долгих мгновений он внимательно изучал его лицо: медленно скользил глазами по пухлым губам, по высокому гладкому лбу, по длинным густым ресницам, пока не остановился на тонких изящных пальцах, нервно сжимающих края туники. — Теперь можно, — мягким шепотом едва уловимо произнес мужчина. И этих слов было достаточно, чтобы Чимин расплакался. Как же все это глупо! Он льет слезы перед незнакомым человеков, в незнакомой комнате. Но, что удивительно, он не ощущал ни смущения, ни неловкости, ни неправильности в происходящем. Ему было спокойно, ему было хорошо, ему было… правильно. Он позволил себе, наконец, выпустить наружу всю боль, всю обиду, все разочарование, которые так долго копились в его сердце. Юнги подошел к нему; его движения были плавными и осторожными, словно он боялся спугнуть крохотную птичку. Он мягко обнял Чимина, прижимая к своей груди. Его объятия были крепкими и надежными, а руки теплыми и нежными. Ланиста хранил молчание и лишь ласково скользил ладонями по хрупкой юношеской спине, успокаивающе гладил по кудрявым волосам, позволяя мальчишке рыдать на своей груди. Чимину нестерпимо хотелось поделиться с Юнги причиной своих слез, но, казалось, будто в этом и не было нужды. Мужчина и так все понимал. Он знал, какая боль терзает и изводит юношу. Видел это в его больших, полных печали глазах, в его дрожащих губах, в каждой линии на его измученном лице. Он видел его страдания, как свои собственные. — Ты так страдал, птенчик, — наконец тихо произнес ланиста; его голос был полон сочувствия и нежности. — И ты не заслуживаешь этой боли. Чимин поднял на него заплаканные глаза, в которых застыло отчаяние. — Что мне делать? — прошептал он. — Как мне забыть его? Как мне вырвать это гнусное чувство из своего сердца? — Время лечит, господин. Оно — лучший лекарь. А еще… есть другие люди, которые могут полюбить тебя так, как ты того заслуживаешь. Просто нужно открыть свое сердце для новой любви. Юнги сжал Чимина в своих объятиях еще крепче и нежно поцеловал его в лоб. — Не плачь. Никто и ничто в этом мире не стоят того, чтобы ты проливал из-за них слезы. Мужчина на мгновение отстранился и как-то проникновенно посмотрел в глаза юноше. Потом медленно и неловко, как будто он не привык к таким вещам, коснулся рукой щеки Чимина. Взгляд его выражал столько тепла, что юноша ощущал себя растерянным. — Почему вы так добры ко мне? Почему так внимательны к мальчишке, которого знаете несколько мгновений? — Чимин медленно высвободился из мужских рук и сделал несколько шагов назад, пряча от неловкости взгляд. На место слез пришло отвратительно унизительное чувство стыда. Ему было стыдно за свою слабость, за свою откровенность, за то, что он позволил себе раскрыться перед чужим человеком. Стыдно за то, что он так легко повелся на чужое внимание и сочувствие. Юнги явно не ожидал такого вопроса, и на его лице мелькнула тень растерянности. Он замер на мгновение, словно пытаясь подобрать нужные слова. — Я… — начал мужчина, и вдруг замолчал, не зная, что сказать. Его взгляд был направлен куда-то в сторону. Наконец он вздохнул, словно решившись, и снова посмотрел на Чимина. — Потому что ты — прекрасен, — произнес он, его голос звучал тихо и проникновенно. — Потому что ты — первый теплый солнечный луч, пробившийся сквозь промозглый холод затянувшейся осени. Потому что ты… ты — достоин настоящей искренней любви и заботы. И я… я… Дверь в небольшую, но уютную комнату Юнги с грохотом распахнулась, нарушая царившую до этого тишину и покой. В помещение ворвались несколько крепких вооруженных стражников. Они грубо оттолкнули Чимина в сторону, и тот, потеряв равновесие, ударился спиной о каменную стену. Жгучая боль прокатилась от затылка до самого позвоночника, лишая дара речи и на мгновение, казалось, даже сознания. Пока юноша пытался прийти в себя, судорожно хватая ртом воздух, Юнги скрутили и вывели из комнаты. Он казался беззащитным перед напором разъяренных солдат. Но что поразило Чимина больше всего — это то, что мужчина не сопротивлялся. Он стоял неподвижно, будто знал причину происходящего. — Что вы творите?! — воскликнул Чимин, выскочив вслед за стражниками, позабыв о боли в спине и обо всем на свете. Его голос дрожал от возмущения, от страха, от замешательства. Юноша быстро нагнал их, пытаясь понять, что происходит, пытаясь спасти Юнги от чего-го бы то ни было. Но ланиста больше не смотрел на него. Его взгляд был прикован к желтому песку под ногами. — Приказ господина. Не мешай! — рыкнул один из солдат. Он грубо схватил юношу за плечо, намереваясь оттолкнуть, но Юнги не позволил ему этого сделать. Он, вырвавшись из оков чужих рук, развернулся и с такой яростью ударил стражника в живот, что тот согнулся вдвое, издав удивленный хрип. Второй стражник, ошеломленный таким поворотом событий, попытался вытащить меч из ножен, но не успел: локоть Юнги врезался ему между лопаток, и тот рухнул на землю, задыхаясь от боли. — Уходи отсюда, — бросил Юнги, так и не глядя на Чимина; его голос звучал хрипло и надрывно. — Что все это значит? Что вообще происходит? — закричал Чимин, совершенно ошеломлённый происходящим. Ему хотелось кинуться к Юнги, попытаться ему помочь, но тот остановил его резким взмахом руки, отстраняя от себя. — Жалкий раб посмел коснуться того, кто принадлежит господину, — процедил сквозь зубы Юнги, и лишь тогда он на миг взглянул на Чимина. Его зеленые глаза, полные боли и горького раскаяния, устремились к юноше. — Уходи, птенчик. Беги отсюда. И Чимин трусливо побежал. Он бежал так быстро, как только позволяли его слабые легкие и дрожащие ноги. Пронесся мимо ошеломленных стражников, дежуривших у входа в лудус, и, задыхаясь от нехватки воздуха, со слезами на глазах, рванул в свою комнату, надеясь найти там хоть какой-то покой. Но, едва переступив порог, он понял, что убежать ему не удастся. Там его уже ждали. Легат. Марк Чонгук Аврелий. Любовь, разбившая ему сердце. Выражение его лица было непроницаемым, а угольные глаза смотрели на юношу так спокойно и холодно, будто и не было этих двух лет взаимной страсти, этих кратких встреч и украденных поцелуев. — Что ты забыл в лудусе, Чимин? — голос мужчины был ровным, лишенным каких-либо эмоций, и этот ледяной тон пронзил сердце Чимина больнее, чем удар кинжала. — Мне… просто было любопытно посмотреть на гладиаторов, — пробормотал Чимин, опуская взгляд. Он знал, что это звучало жалко и неубедительно, но надеялся на чудо. Чонгук не ответил. Лишь резкий звук пощечины пронзил тишину комнаты. Чимин отшатнулся, прижав ладонь к пылающей щеке. Непонимание и ужас отразились в его глазах. — Не лги мне, Чимин, — отчеканил Чонгук. — Мне доложили. Видели, как ты и Юнги… бесстыдно обжимались. На глазах у всех. — Это неправда! — попытался возразить юноша, но новая пощечина оборвала его на полуслове. На этот раз Чонгук не рассчитал силу. Чимин почувствовал на языке мерзкий соленый привкус: от удара тонкая кожа на губах лопнула, и из небольшой ранки потекла кровь, окрашивая подбородок и тунику в алый. Юноша коснулся кончиками пальцев разбитой губы и посмотрел на Чонгука. В его глазах стояли предательские слезы. Никогда прежде мужчина не поднимал на него руку. Обида, боль, разочарование нахлынули на Чимина с такой силой, что он впервые испытал гнев, направленный на того, кого любил. — Вы так безразличны ко мне! — выкрикнул Чимин, захлебываясь в слезах и заламывая руки. — Стоило появиться этому Тэхену, как вы совершенно перестали обращать на меня внимание. Но как только кто-то удосужился проявить ко мне интерес, вы обозлились на меня! Это я должен злиться! Я должен проклинать вас и гневаться! Это я люблю вас, а вы делаете вид, что не замечаете этого! Он впервые позволил себе подобное поведение и впервые ему было наплевать, что подумает о нем легат. Плевать, если даже тот решит наказать его за подобную дерзость. Все эти годы он держал свои чувства в узде, стараясь не показывать, как ему больно от безразличия Чонгука. — Так вот почему ты был там, — тихо произнес Чонгук, и в его голосе впервые прозвучало нечто, напоминающее печаль и раскаяние. Он подошел к Чимину и мягко погладил его по щеке. — Тэхен, значит. И что же ты намеревался сделать? — Хотел понять, что вы нашли в нем, но не смогли отыскать во мне, — прошептал Чимин, опустив взгляд. Он чувствовал себя обнаженным и уязвимым под пристальным взглядом легата. — Что же ты понял, Чимин? Скажи мне, — голос мужчины был непривычно мягким, почти умоляющим. Чимин поднял взгляд, и в его глазах больше не было слез, но там плескалась невыносимая боль. И любовь. Любовь, которую, несмотря на всю жестокость и равнодушие этого мужчины, он так и не сумел вытравить из своего сердца. — Я понял, что дело ведь не в том какой я есть. Дело в том, что я — это я. И этого достаточно, чтобы вы никогда не смогли меня полюбить. В комнате повисла густая напряженная тишина. Лишь тяжелое дыхание обоих мужчин нарушало это гнетущие безмолвие. Чонгук смотрел на Чимина, и в его черных глазах читалось замешательство, будто он впервые видел юношу по-настоящему. — Мне жаль, — наконец произнес Чонгук, и его голос был полон искренней печали. — Мне искренне жаль, что я оказался не способен дать тебе то, к чему так страстно стремилось и по сей день стремится твое сердце. Мужчина подошел ближе и прижал Чимина к себе, заключив в крепкие объятия. Юноша замер, пораженный этим внезапным проявлением нежности. Даже во время их близости Чонгук никогда не позволял себе ничего подобного. — Прости за боль. Мне нет оправдания. Я не должен был поднимать на тебя руку. Чимин ничего не ответил. Он просто стоял, прижавшись к груди Чонгука, чувствуя, как его сердце болезненно сжимается. — С этого дня ты будешь помощником Бития, — продолжил Чонгук. — Мы больше не станем делить постель. Слова мужчины заставили Чимина сжаться в его руках и тихо всхлипнуть. — Значит, это конец? — прошептал юноша, ощущая, как мир вокруг него рушится, превращаясь в пепел. — Я больше вам не нужен? Несмотря на боль, разрывающую его изнутри, он не позволил себе снова заплакать. В его памяти звучал мягкий и успокаивающий голос Юнги: «Не плачь. Никто и ничто в этом мире не стоят того, чтобы ты проливал из-за них слезы». — Значит, конец, — подтвердил Чонгук, на несколько мгновений отстраняясь от него. В глазах мужчины плескалась вина и горечь. — Глупо было давать тебе хоть какую-то надежду. Это было глупо и жестоко с моей стороны. Прости меня, малыш. Словно прощаясь, легат оставил короткий, невесомый поцелуй на лбу юноши. — Что будет с Юнги? — вырвавшись из крепких объятий, спросил Чимин. Он с тревогой смотрел на Чонгука, надеясь, что ланиста не поплатится за проявленную к нему доброту. — Его высекут плетьми, — с отчетливым сожалением ответил Чонгук. — Но почему? — воскликнул мальчишка и бросился к легату в ноги, цепляясь дрожащими пальцами за края его белоснежной тоги. — Между нами ничего не было! Абсолютно ничего! — Он посмел тебя коснуться, — спокойно и даже как-то безразлично произнес Чонгук. — Посмел проявить внимание к тому, кто принадлежит мне. Он сделал это, прекрасно зная о том, что мы делим постель! Так Юнги знал. Знал, в кого именно влюблен Чимин и от чьего безразличия страдает. И, несмотря на это, осмелился проявить заботу и сочувствие. Неприкосновенность любовников и любовниц Аврелия была абсолютна, и за любое посягательство на них Чонгук расправлялся с обидчиками с особой жестокостью, демонстрируя свою власть и непоколебимость. Правда, последние два года Чимин был единственным, с кем у легата была близость, что значительно снижало вероятность подобных ситуаций. И теперь Юнги должен поплатиться за то, что был мил и обходителен с юношей? — Прошу вас, господин, не наказывайте его, — взмолился юноша, глядя на Чонгука глазами, полными отчаяния. — Он не собирался причинять мне вред. Он не посягал на мою честь. Прошу вас, пощадите его, умоляю! Тонкие пальцы, сжимающие ткань туники, дрожали, выдавая его страх. Он не мог позволить, чтобы невинный человек пострадал из-за него. — Хорошо, — удивительно охотно согласился Чонгук, глядя на Чимина с легкой улыбкой. — Но у меня будет два условия. Он взял юношу за тонкие запястья и потянул вверх, помогая подняться с колен. — Первое — ты навсегда забываешь о Тэхене и больше не помышляешь о том, чтобы вновь проникнуть в лудус. И второе — тебе строго запрещено видеться с Юнги. В противном случае мне придется наказать вас обоих. Я не могу позволить вам запятнать мою репутацию. Ты все понял, Чимин? — Д…да, господин, — тихо ответил Чимин, опуская взгляд. — Я все понял. — Вот и отлично. Завтра Битий расскажет тебе о твоих новых обязанностях. Юноше хотелось поскорее покинуть комнату, поэтому он молча развернулся и пошел к двери, оставив позади себя разбитую любовь, несбывшиеся мечты и человека, который никогда не сможет его полюбить.
