Chapter 8.
27 июля 2025 г., 23:27
Примечания:
Мне будет очень приятно получить ваши комментарии 🙏
«Оказавшись на любой вершине, ты стоишь над пропастью».
Станислав Ежи Лец
Путеольский порт
Сутки до игр
Всю свою жизнь Корнелий ощущал себя ведомым. В юности, скованный чувством долга и страхом, он позволял отцу помыкать собой. Будучи глупым мальчишкой, Корнелий стремился угодить строгому и даже порой жестокому родителю. Только вот каждая попытка завладеть вниманием Аполло заканчивалась презрительными взглядами, упреками и нередко унизительными пощёчинами. После смерти властного отца тяжкое бремя ответственности за дом Метеллов легло на его плечи, вынуждая пресмыкаться перед алчными патрициями. Чтобы хоть немного укрепить свой статус нового главы рода, Корнелий был вынужден вымаливать у них жалкие крохи влияния и признания. Все его существование оказалось запятнано клеймом раболепия — унизительное зрелище, от которого тошнило даже его самого. Но теперь, в полумраке роскошного сада, среди благоухающих роз и журчащих фонтанов, он внимал словам, звучавшим словно обещание долгожданного спасения. Голос был тихим, но твердым. В нём отчётливо проскальзывали властные ноты. Этот человек однозначно знал себе цену и знал, какую цену предложить, чтобы добиться желаемого. Он обещал Корнелию избавление от этого гнетущего бремени, свободу от пут, сковывающих его, и власть, о которой он даже не смел мечтать. И плата за это освобождение казалась непомерно малой: всего лишь устранить Аврелия, чересчур ретивого и наглого легата. Аврелий, словно голодный пёс, вцепившийся в кость (а точнее, в Корнелия), неоднократно перекрывал прибыльные поставки, конфисковал товары и даже запрещал кораблям покидать порт, что впоследствии оборачивалось серьёзными убытками. И, судя по недовольным шёпоткам в кулуарах, по заговорам, плетущимся за спиной Аврелия, Корнелий был далеко не единственным, кому этот генерал встал поперёк горла. Легат был занозой в заднице у многих влиятельных мужей, требующей немедленного удаления. Корнелий отпил фалернского вина, терпкий вкус которого, казалось, немного приглушил волнение, скребущееся в груди. — И что я получу взамен? — прошептал он, глядя в тёмные глаза своего собеседника. Ответ прозвучал, как долгожданный дождь в сезон засухи: — Доступ к тем рынкам, о которых ты и не мечтал, Корнелий. К шелкам Востока, к благовониям Аравии, к золоту варваров. Влияние, которое позволит тебе диктовать условия патрициям, а не пресмыкаться перед ними, словно побитый пёс. И, самое главное, уважение. Истинное уважение, а не лицемерные поклоны жалких трусов. Ты станешь тем, кем всегда должен был быть, Корнелий Метелл: хозяином своей судьбы. Путеолы склонятся перед тобой. Глаза Корнелия вспыхнули алчным огнем. Эти слова, словно хмельное вино, ударили ему в голову и разожгли давно угасший пламень честолюбия и жажды власти. Он представил себя восседающим в курульном кресле, облачённым в тогу, расшитую золотом, и окруженным верными преторианцами. Корнелий уже слышал восхищенные возгласы толпы, славящей его имя, чувствовал на себе благоговейные взгляды простых граждан, ищущих его защиты. Он видел, как те самые патриции, которые некогда смотрели на него с презрительной усмешкой, теперь униженно молят о благосклонности. Впервые в жизни он ощутил пьянящий вкус власти, терпкую сладость, оседающую на языке, словно дикий мед. И ему хотелось ещё. Корнелий сжал кулаки, ощущая удивительный прилив сил. Он больше не будет тем жалким, вечно пресмыкающимся сыном Аполло Метелла, которого все знали. Он ещё поставит всех на колени. — Эти игры станут последними для легата, — проговорил Корнелий, осушая свой бокал до дна. — Он заплатит за свою наглость. Он заплатит за все унижения, которые я претерпел. — Я на это надеюсь, Корнелий, — усмехнулся собеседник, растягивая губы в ядовитой ухмылке, напоминающей звериный оскал. — А теперь позволь откланяться. Завтрашний день обещает быть полным событий.***
Вилла Аврелиев
Три дня до игр
Солнце безжалостно опаляло тренировочную площадку, испытывая на прочность и без того истощенное тело Тэхена. Слепящие лучи, отражаясь от раскаленного песка, жалили глаза, а зной, казалось, жидким огнем проникал под самую кожу. Дакийец едва стоял на дрожащих ногах: каждый мускул горел и ныл от нестерпимой боли, а на теле кровавыми бутонами расцветали новые синяки и ссадины. От невыносимого пекла кружилась голова, а во рту пересохло, словно он проглотил горсть золы. Дыхание Тэхена было тяжелым и прерывистым, а сердце колотилось в груди, будто пойманная в клетку птица, отчаянно стремящаяся на свободу. Соленный пот, застилающий глаза, смешивался с пылью и грязью, оседающей на коже неприятной липкой массой. Мальчишка был измучен, истощен и изнемогал, но не мог позволить себе упасть. Не сейчас. Не здесь. Не перед этими хищными глазами, жадно наблюдающими за каждым его шагом, за каждым его вздохом. С тех пор, как легат известил ланисту о намерении выставить дакийца на ближайших гладиаторских играх, Юнги, словно одержимый фурией, превратил без того изнуряющие тренировки в настоящую пытку. Однако бремя предстоящих сражений было не единственным, что тревожило сознание Тэхена. Его душевное смятение подпитывала сцена, невольным свидетелем которой он стал накануне. Скрываясь в тени массивных тренировочных столбов, в самом дальнем углу площадки, он краем глаза наблюдал за другими гладиаторами. Его взгляд, острый и расчетливый, подмечал полезные техники и приемы, которые могли бы пригодиться ему на арене. Одновременно с этим он замечал их ошибки, те самые просчеты, из-за которых гладиаторы то и дело глотали горячий песок, сплевывая кровь и пот, и стискивали зубы от мучительных ударов хлыста, больно рассекавшего их измученные тела. Это место, выбранное Тэхеном не случайно, открывало превосходный, почти полный обзор на всю тренировочную площадку, при этом надежно укрывая его самого от посторонних глаз. Он был чужим среди чужих, дакийцем, вынужденным притворяться гладиатором, вынужденным притворяться рабом. И только в этой тени, под сенью ссохшихся от времени деревянных столбов, он мог позволить себе быть расчетливым, циничным, готовым на все ради выживания. Он оттачивал колющие удары гладиусом, сосредоточенно вкладывая всю свою силу и отчаяние в каждое движение. Лезвие со свистом рассекало воздух, отзываясь гулким эхом. Внезапно взгляд его, словно наткнувшись на что-то неожиданное, застыл. В центр тренировочной площадки неловко вышел юный незнакомец. Мальчишка был совсем молод, но едва ли младше самого Тэхена. Его гладкая оливковая кожа сияла в солнечном свете, а темные, густые кудри непокорным облаком обрамляли нежное лицо. Его одеяние разительно отличалось от грубых, изношенных сублигарий, что были привычным облачением гладиаторов. Юноша был одет прилично, даже изысканно: белоснежная тога из тончайшей, дорогой ткани, достойной самого патриция, облегала его стройный, словно ивовая ветвь, стан, а золотые браслеты тихо позванивали на хрупких запястьях и лодыжках, вторя каждому его неловкому движению. Эти дорогие одежды и украшения были знаками роскоши и праздности, совершенно чуждыми в стенах лудуса. Некоторое время юноша затравленно озирался, словно загнанный зверек, попавший в незнакомое и опасное место. И, вероятно, так оно и было. Большие, ореховые глаза лихорадочно скользили по рядам гладиаторов, по их измученным, потным лицам и обнаженным, мускулистым телам, пока взгляд юноши, наконец, не остановился на ланисте. Мужчина не сразу заметил мальчишку, но, когда это произошло, он словно окаменел. Юнги больше не мог отвести глаз. На лице мужчины застыло изумление, смешанное с нежностью и едва уловимой тревогой. Он будто увидел то, что давно искал, но боялся найти. Обычно сдержанный и суровый ланиста вмиг оказался возле тонкокостного мальчишки, одаривая того едва уловимой теплой улыбкой. Дакийец никогда прежде не видел, чтобы Юнги улыбался. На щеках мальчишки цвел алый румянец, движения его были плавными, речь — тихой, и все это разжигало в очерствевшей душе ланисты пожар. Тэхен не мог подобрать слов, чтобы описать то, каким прямо сейчас предстал перед ним Юнги. Очарованный? Плененный? Дакийец никогда до этого не видел мужчину таким. Таким уязвимым, таким открытым. Пронзительный взгляд зеленых глаз ланисты был устремлен на худенького, смуглого мальчишку с таким пристальным вниманием и восхищением, что Тэхен оторопел. Каким же очевидным было то, что Юнги так слепо влюблен в него. Суровый, даже жестокий мужчина, в чьих руках меч становился смертоносной карой, сейчас казался робким и почтительным, и это ошеломляло. Любовь — явление столь всеобъемлющее, столь могущественное, что даже самые гордые души преклоняют колени перед её незримой силой. Тэхен даже на мгновение ощутил легкий укол зависти. Сам он никогда прежде не был пленником столь волнующих чувств. Никто не сумел коснуться его сердца настолько сильно, чтобы заставить его биться чаще, чтобы от трепетного волнения слегка дрожали руки. Будучи свободным, он так и не встретил ту единственную душу, с которой мог бы разделить свою жизнь. А теперь, закованный в цепи рабства, принадлежащий легату, он понимал, что надежда на обретение любви окончательно угасла, превратившись в несбыточную мечту. Тэхен попытался избавиться от этих глупых, сентиментальных мыслей, вернувшись к тренировке. Он заставил себя сосредоточиться на ударах и блоках, пытаясь забыть о странной сцене, свидетелем которой стал. Так он совершенно не заметил, как ланиста и мальчишка на некоторое время исчезли из его поля зрения. Однако спустя какое-то время странный, миловидный незнакомец выбежал обратно на площадку, роняя слезы и задыхаясь от рыданий. Он рванул через толпу удивленных гладиаторов и, спотыкаясь, вылетел прочь из лудуса. Это зрелище поразило дакийца, но еще больше его ошеломило то, что произошло несколько минут спустя. Связанного и избитого Юнги выволокли в центр площадки и бросили на раскаленный песок. Он медленно поднялся на колени, сохраняя отстраненный невозмутимый вид. За его спиной с грозными, холодными лицами стояли стражники легата. Их взгляды были непроницаемыми, словно высеченными из камня, а руки крепко сжимали эфесы гладиусов. В воздухе повисла тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием Юнги и приглушенным шепотом гладиаторов, в ужасе наблюдавших за происходящим. Тэхен не понимал, что происходит, но нутром чувствовал, что это как-то связано с тем самым мальчишкой, с тем самым коротким мигом робкой нежности, который он видел совсем недавно. Он знал, что стены лудуса жестоки и беспощадны, но никогда не думал, что любовь может стать причиной подобного позора и унижения. Тэхен пораженно замер, широко распахнув глаза и не отрывая взгляда от Юнги. Ланиста не выглядел ни сломленным, ни побеждённым. На его лице отчетливо виднелось смирение, глубокое и безусловное. Казалось, Юнги видел справедливость в постигшей его участи, будто она являлась логичным и неизбежным последствием его собственных ошибок и прегрешений. Дакийец так глубоко погрузился в свои мысли, пытаясь переварить происходящее, что не сразу заметил, как все вокруг умолкли. Гладиаторы больше не шептались, обсуждая сцену, разворачивающуюся перед ними. Мертвая, гнетущая тишина, словно саван, опустилась на лудус, погребая под собой все звуки, стоило лишь появиться легату. Он ступил на распаленные пески площадки с высоко поднятой головой, излучая властную уверенность. Широкоплечий, с телом, выкованным тяжелым трудом и боями, со смуглой кожей, иссеченной шрамами, и с холодными, антрацитовыми глазами, способными вскипятить кровь в жилах. Аврелий был облачен в безупречную жемчужно-белую тогу, а на его поясе покоились инкрустированные рубинами, мерцающими, как капли запекшейся крови, ножны. Он медленно обвел взглядом притихших гладиаторов, пока его вниманием наконец не завладел Юнги. — Ты знаешь, почему прямо сейчас восседаешь передо мной на коленях, как провинившийся пес? — голос легата был спокойным, но в каждом его слове сквозила очевидная угроза. В его тоне звучало безусловное превосходство, которое он не чурался демонстрировать. — Да, господин, — с низко опущенной головой, едва слышно произнес ланиста. Чонгук подошел к нему ближе и присел рядом с ним на корточки. Этот жест создавал иллюзию равенства, но лишь формальную. На самом деле, он лишь подчеркивал пропасть, разделяющую их. Юнги, пусть и уважаемый в лудусе, никогда не сможет сравниться с великим легатом, чье имя звучало громом на полях сражений, и чья власть простиралась далеко за пределы Империи. — И ты раскаиваешься в содеянном? — Аврелий с пристальным вниманием вглядывался в мрачное лицо Юнги, пытаясь разгадать, что скрывается за маской безразличия. — Смотри мне в глаза, когда я с тобой разговариваю, — произнес он, и оглушительный звук пощечины разорвал тишину, разнесясь над лудусом мелодией позора и унижения. Тэхен невольно поморщился, но Юнги даже не дернулся, лишь крепче сжал зубы, демонстрируя всю свою выдержку. Дакийцу было прекрасно видно, что отпечаток чужой крепкой ладони уже багровел на коже. — Да, господин. Во всем виновен лишь я один, — тихо, почти шепотом сказал Юнги, не поднимая глаз. — Так благородно, — усмехнулся Чонгук, поднимаясь на ноги и возвышаясь над коленопреклонённым ланистой. — Так благородно для того, кто, очевидно, не знаком с подобным понятием. Иначе как объяснить присутствие моего любовника в твоей комнате? След от еще одной пощечины расцвел на другой щеке Юнги. Он прикрыл глаза и утомленно покачал головой, принимая наказание, словно неизбежную часть своей судьбы. — Он пришел сюда, чтобы утолить свой интерес, — произнес Юнги, нарушая молчание. — Его давно влекло узнать о том, что скрывается за стенами лудуса, о жизни гладиаторов. И я воспользовался его наивностью, чтобы заманить к себе. Ланиста больше не смотрел в глаза легата, предпочитая видеть лишь пыль и песок под своими ногами. — Вот как, — протянул Чонгук, обдумывая его слова. — А Чимин мне рассказал совершенно иное. Он сказал мне, что ты не таил злого умысла и лишь поддержал его абсурдное любопытство. В противном случае, я не понимаю, зачем бы ему еще защищать такого пса, как ты, прося за него и умоляя меня о пощаде. Аврелий презрительно ухмыльнулся, и от этого по коже Тэхена пробежали мурашки. Дикий, звериный оскал пугал своей первобытной яростью: пухлые, сухие губы, растянутые в ухмылке, пересекал тонкий шрам, а белые, ровные зубы напоминали клыки хищника, готового разорвать свою добычу. Юнги после этих слов вскинул голову и впился в легата пронизывающим взглядом изумрудных глаз, полных гнева и отчаяния. — Или так он пытался скрыть измену? — добавил легат, прекрасно осознавая, как можно надавить на Юнги. — Нет! — выкрикнул ланиста и поддался вперед. — Все так, как говорит Чимин! — Тогда зачем ты оклеветал себя? — Чонгук наклонился ближе, угрожающе нависая над Юнги. — Он понравился мне, господин, — честно признался ланиста, не отводя взгляда. — И от осознания того, что мне приглянулся тот, кто принадлежит вам, я испытал стыд. Я испытал презрение к себе и захотел понести за это наказание. Я хотел, чтобы вы увидели, что я готов расплатиться за свою слабость. Юнги упал легату в ноги, касаясь губами края его тоги, безмолвно моля о прощении. Тэхен видел, как тяжело Юнги дается подобное унизительное смирение, но тому было безразлично, что о нем подумают его подопечные или кто-либо еще. Он делал это не ради себя, а ради того, кто так беспечно украл его сердце. — В любом случае, вы больше не увидитесь, и я даже не высеку тебя за дерзость, — произнес Чонгук, отстраняя мужчину от себя. — Вот только мне все равно стоит поразмыслить о том, как наказать тебя, — добавил легат, задумчиво поглаживая подбородок. — Твоя вина не только в том, что ты возомнил себя достойным внимания моего любовника, но и в том, что ты солгал мне, пытаясь защитить его. Он несколько раз медленно прошелся вдоль строя гладиаторов, разглядывая их с расчетливым интересом. Его взгляд был тяжелым, изучающим, и каждый из присутствующих старался не встречаться с ним глазами, чувствуя животный страх. — Юнги, ты был неплохим ланистой и останешься им, хотя мне бы стоило лишить тебя подобной чести, — внезапно произнес Чонгук, останавливаясь напротив связанного мужчины. — Ты обучил многих достойных бойцов, прославляющих мое имя на аренах по всей Империи. Но ты забыл, кому именно обязан своим положением, своей властью. Ты забыл о преданности и верности. Легат наклонился к Юнги и довольно громко прошептал ему на ухо слова, от которых по спине Тэхена пробежал ледяной озноб дурного предчувствия: — Ты примешь участие в ближайших гладиаторских играх. В лудусе воцарилась мертвая тишина, настолько плотная, что казалось, ее можно потрогать. Гладиаторы, затаив дыхание, смотрели на Юнги, ожидая его реакции. Сменить высокий статус, пусть и в рабстве, на участь простого гладиатора (даже если на одни игры) — это было равносильно смерти. Ведь теперь он станет мишенью для всех, кто когда-то его боялся или ненавидел. Юнги поднял голову и посмотрел прямо в глаза Чонгуку. В его взгляде не было ни страха, ни мольбы, ни отчаяния. Лишь тихая, смиренная решимость, будто он принимал свою судьбу, как неизбежный рок. — Как пожелаете, господин, — произнес он, и его голос звучал спокойно и твердо. Легат, казалось, был удивлен такой непоколебимостью. В его глазах мелькнула тень замешательства, которая тут же сменилась чем-то смутно напоминающим уважение. Юнги стоял перед ним связанный и покорный, но не сломленный. — Отпустите его, — приказал он стражникам. — Теперь ты будешь жить в казарме для новобранцев. С сегодняшнего дня начнешь тренировки как все остальные. До ближайших игр, Юнги, ты такой же гладиатор, как и все те, кого ты когда-то тренировал. Если ты выживешь на арене, заслужив милость Фортуны и благосклонность публики, то я верну тебе должность ланисты. А если погибнешь, то мир не обеднеет, и я найду, кем тебя заменить. Прежде, чем легат развернулся, чтобы уйти, Юнги тихо спросил: — Кому вы доверите временно занимать мои обязанности? — бывший ланиста говорил спокойно и уверенно, будто совершенно не сомневался, что после игр вновь вернет утраченную в лудусе власть. — Как же я мог забыть. Кахир! Выйди вперед, — Аврелий обернулся и властным жестом подозвал к себе огромного галла, который почтительно опустил голову, признавая его превосходство. — Ты мой чемпион, Кахир, и я дарую тебе эту милость, как награду за верность и силу. До тех пор, пока не пройдут игры и Юнги не докажет, что достоин носить звание ланисты, ты займешь его место. — Но, господин… — в голосе Кахира слышалось явное разочарование, — Я надеялся одержать еще одну победу для вас в следующих боях, чтобы каждый с трепетом и страхом произносил имя Марка Чонгука Аврелия, чтобы моя слава служила вашей. — Довольно, мой дорогой друг, — перебил его Чонгук, не терпя возражений. — Я уверен, что ты еще не раз прославишь мой дом, заливая песок арены кровью врагов, но сейчас ты будешь делать то, что я приказал. Тебе все ясно? — грозный голос легата заставил даже этого сильного и стойкого гладиатора потупить взгляд. — Ваша воля — моими руками, господин, — произнес Кахир и под одобрительный кивок Аврелия вернулся в строй, принимая свою новую роль, хоть и не желая ее. — Чего стоим? — рявкнул Чонгук и махнул рукой, призывая к продолжению тренировки. — Продолжайте тренировку! Кровь не прольется сама собой! Гладиаторы пришли в движение, а легат, в сопровождении стражников, под пристальным взглядом Юнги, полным противоречивых эмоций, покинул лудус. Ланиста медленно поднялся с колен, ощущая на себе тяжесть десятков взглядов, прикованных к нему. Но, казалось, его это совершенно не беспокоило. Пусть смотрят. Пусть шепчутся за спиной, предвкушая его падение. Он потерял статус, но не силу, он лишился власти, но не воли. Только это имело значение. — Тэхен! — неожиданно выкрикнул мужчина, поймав взгляд дакийца, будто давно уже ждал этой возможности. Так он всё это время знал, где прячется Тэхен? Впрочем, ничего удивительного. Совсем недавно, краем уха, а если быть точнее, из сплетен, которые так любил разносить Бахру, Тэхен узнал, что раньше Юнги называли interfector deorum — убийца богов. Он был не просто свиреп и безжалостен на арене, он был так смертоносен и опасен, что люди шептались о том, что с такой силой можно убить даже бессмертных. Казалось, он видел наперед каждый выпад и маневр врага, словно и вправду обладал неким пророческим даром. — Да? — Тэхен, повинуясь, медленно вышел из тени деревянных столбов и с настороженностью подошел к ланисте. Уже бывшему. К человеку, которого теперь можно было запросто убить. По крайней мере, так думали некоторые глупцы, чье чувство самосохранения осталось на том же уровне, что и их развитие. — Составишь компанию? Хочу размяться, — вся былая отстранённость мгновенно ушла с лица мужчины, и ее место занял неистовый азарт, жажда крови и битвы. — Давненько я не приносил жертву своим богам, — с усмешкой произнес Юнги. — Какой удачный случай. Он медленно прошел через толпу шепчущихся, замерших в напряженном ожидании гладиаторов, и остановился напротив Кахира. Мужчина снял с пояса кнут и молча протянул его. — Пусть побудет у тебя, — небрежно бросил он, — пока я не вернусь с победой для господина. И помни, Кахир, — в его голосе прозвучала угроза, — с оружием ланисты шутки плохи. Я надеюсь, получить его в том же виде, в каком я тебе его отдал. Тэхен был не просто удивлен, он был в ужасном смятении. Юнги, казалось, совершенно не был опечален тем, что вновь пополнил ряды обычных гладиаторов, лишившись привычной власти и привилегий. Это ошеломляло. И самую малость пугало. Дакиец и так страшился врагов, которых уготовили для него боги на предстоящих играх, а теперь его соперником станет тот, кто, по слухам, не знал поражения, тот, чей удар хлыста высекал искры на песке и лишал жизни провинившихся, тот, кто внушал ужас одним своим присутствием. Неужели легат обманул Тэхена? Решил, что все же хочет от него избавиться, подстроив все подобным образом? Все эти мысли, будто стая голодных волков, терзали без того измученный разум мальчишки. Он, собравшись с духом, встал напротив Юнги и неуверенно поднял деревянный гладиус. — Значит, теперь мы не просто братья по оружию, а соперники, — разминая плечи и сжимая кулаки, произнес мужчина. — Вас называют убийцей богов, — Тэхен постарался выровнять дыхание, чтобы голос не дрожал. — Разве обычный смертный сможет победить того, кого страшатся сами властители мира? — он не выказывал страха; его голос звучал тихо и уверенно, но внутри все бушевало от тревоги и медленно подступающего, парализующего ужаса. — На сильного воина всегда найдется кто-то посильнее, щенок, — Юнги взмахнул мечом, словно играючи, и дакийец едва успел увернуться. — Убийцу богов может убить тот, кто следует за ним по пятам, — следующий выпад Тэхен отразил своим мечом, ощущая, как дрожат руки от напряжения. — И кто же? — Его тень. Тень. Так прозвали Тэхена его люди. Он не был слишком сильным, его мышцы не были выкованы из стали, но он был очень быстрым и выносливым. Мальчишка мог двигаться так стремительно, что порой враги даже не замечали собственную смерть, пляшущую на острие его меча. Мгновение, когда их шеи и животы рассекало лезвие Тэхена, было последним, что они видели в своей никчемной жизни. — Я одержу победу, наставник, — в глазах дакийца вспыхнул огонь решимости. — Чего бы мне это ни стоило. Мальчишка ловко нырнул под руку мужчины и попытался напасть на него со спины, но Юнги мгновенно обернулся и парировал удар. — Значит, веселье обещает быть знатным, — с предвкушением произнес Юнги, и его губы растянулись в довольной ухмылке.
***
Тэхен проиграл, но, стоит добавить, держался он достойно. Несколько темных синяков уже проступили на лице и плечах Юнги. И тем не менее, это не было настоящей победой. Утомленный изнурительными тренировками, дакиец вернулся в казарму и с глухим стоном привалился к стене. Только сейчас, в тишине, после схватки, до него наконец дошло, в чем истинная причина столь сурового наказания, постигшего ланисту. Любовник. Так вот в чем дело. Этот смазливый, стройный мальчишка, которого легат назвал Чимином, был его любовником. Не слишком ли он юн, чтобы делить ложе со взрослым мужчиной? И не слишком ли глуп, чтобы отдаваться в руки такому человеку, чьи мотивы могли быть куда темнее простой привязанности? Тэхен ничего не имел против того, что человеческие чувства многогранны и не знают строгих границ. В его родной деревне жил кузнец Брасус — могучий и трудолюбивый мужчина, чьи умелые руки превращали безжизненный кусок металла в острую, смертоносную сталь. Все дивились, как такой статный красавец до сих пор не обзавелся женой. Но все вопросы рассеялись, когда однажды Тэхен случайно застал его за кузницей, в объятиях младшего сына мельника. Они тогда порядком испугались любопытного мальчишку, но ругать не стали, лишь попросили никому не рассказывать об увиденном. И дакийец сдержал слово, пока этот секрет не стал известен всей деревне. Все тайное рано или поздно становится явным, вот и для отца того юноши тоже стало. Старику было любопытно, отчего же его непутевый ребенок так часто пропадает в кузнице, когда сам метелку-то в руках нормально удержать не может. И правда ему не понравилась. Кузнеца мельник поколотил. Ну как поколотил? Брасус был широкоплечий, высокий и статный, а отец мальчишки был уже старым, поэтому мужчине не сильно досталось. Из деревни его не выгнали, хотя мельник и его семья очень уж настаивали. Но таких умелых кузнецов у них больше не было, поэтому Брасусу дозволили остаться, но к мальчишке строго-настрого запретили прикасаться. Тэхен тогда не мог понять, почему все ополчились против них. Любовь между кузнецом и сыном мельника была взаимной, искренней, а потому — прекрасной. Зачем они разлучают тех, кто давно связал свои души воедино? Но были и другие. Тем было важно насытить не сердце, а плоть. Как Икарус, который некогда желал Тэхена лишь для удовлетворения своих низменных, животных потребностей. Стало быть, и Чонгук такой? Нет, Чимин не выглядел несчастным или разбитым. Значит, он добровольно лег к Аврелию в постель. Ну и дурак же этот мальчишка! Ведь рядом с ним был тот, кто любил его — Юнги, а он выбрал того, кому, похоже, было совершенно безразлично его сердце. Тэхен понял это сразу. Легата разозлило не то, что Юнги посягнул на Чимина, а то, что Юнги посмел прикоснуться к тому, кто ему принадлежит. Здесь, как понял дакийец, речь шла не о любви, а о власти и собственности. Тэхен тихо вздохнул и закрыл глаза. Дверь в казарму с протяжным скрипом распахнулась, и внутрь вошел Юнги. Его лицо, покрытое синяками и ссадинами, выражало усталость, но в глазах мерцал упрямый, непокорный огонь, который не погасили ни лишения, ни унижения. Он молча подошел к своей скромной подстилке, расположенной рядом с Тэхеном, и, тяжело вздохнув, опустился на нее. Некоторое время они сидели в тишине, каждый погруженный в свои мысли. Наконец, Юнги, не поворачивая головы, тихо произнес: — Ты все понял. Так и было. Бывший ланиста догадался о том, что Тэхен сумел разглядеть в его глазах целое буйство чувств: неразделенную любовь, болезненную и всепоглощающую, которую он питал к тому, кто был для него запретен. — Никто не стоит того, чтобы терять себя, — ответил Тэхен, глядя в каменный потолок. Юнги усмехнулся. В его усмешке было больше горечи, чем иронии. — Ты слишком молод, чтобы понимать такие вещи, Тэхен. Любовь ослепляет. Она заставляет нас совершать глупости, бросая в пропасть здравый смысл. — Любовь сама по себе большая глупость, наставник, — тихо произнес дакиец и, не выдержав тяжелого взгляда Юнги, развернулся к мужчине спиной, укрываясь от его пронзительных глаз. — Вы готовы за нее умереть? — уже засыпая, сквозь пелену усталости и надвигающегося сна, прошептал Тэхен. — Я готов ради нее выжить, — ответил Юнги, устало прикрывая глаза.***
Битий, будто тень, бесшумной поступью скользил по бесконечным коридорам просторной виллы. Снующие повсюду слуги, едва завидев сурового управляющего, с почтением склоняли головы. Он не был жесток или несправедлив по отношению к ним, и все они относились к старому фракийцу с должным почтением и уважением. Свернув вправо, в узкий, слабо освещенный коридор, Битий оказался у покоев своего господина. Тихо постучав в массивную дверь, украшенную замысловатой резьбой, он услышал приглушенное дозволение войти. В просторной комнате легата царил полумрак, лишь две скромные свечи, дрожащие в серебряных подсвечниках, отбрасывали причудливые тени на стены и освещали утомленное лицо Чонгука. Он медленно поднял покрасневшие глаза, в которых читалась усталость и раздражение, и махнул рукой, позволяя Битию подойти ближе. — Чимин? — тихо спросил управляющий. Он узнал о произошедшем лишь несколько часов назад, так как прибывал далеко за пределами виллы, где его внимания требовало одно важное поручение легата — деликатное и требующее предельной осторожности. — И не только… Что-то узнал? — Чонгук, откинувшись на спинку резного кресла, устало потянулся, разминая затекшие мышцы. От долгой работы с бумагами, требующей сосредоточенности и внимания, спина ныла, а в висках стучала навязчивая боль. — Корнелий Метелл. Ваш отец когда-то вел дела с его отцом — Аполло Метеллом. Он торговал драгоценностями и камнями, поставляя их ко двору Императора. Сейчас его прибыльное дело перешло в руки единственного сына. Возможно, вы вспомните его, если я скажу, что не так давно вы запретили его кораблям покинуть наш порт. Кажется, он утаил свою настоящую прибыль и осмелился выплатить меньшую сумму налога, чем вы того требовали. Некоторые влиятельные патриции вступились за него, и вы все же позволили его судну выйти в море, — тихим, размеренным тоном поведал Битий, не упуская ни одной важной детали. — Да, припоминаю нечто подобное. И? Он в действительности провез контрабандой оружие и яды? — Чонгук жестом приказал служанке налить себе вина из стоящего на столе изящного глиняного кувшина. Он не боялся, что она может что-то кому-то рассказать, вероятно, потому что без языка это было бы невозможно. Легат купил ее на рынке рабов уже такой: худой, забитой, с потухшим взглядом и без возможности произнести хотя бы слово. Удобно, однако. — Так и есть. Но все гораздо хуже, чем мы думали… — Битий поддался вперед, и его голос понизился до шепота, который напоминал тихий шелест ветра. — Он намеревается убить вас.
