The legion of the fallen

«Влюбиться — не значит любить: влюбиться можно и ненавидя.»

Фёдор Михайлович Достоевский

Амфитеатр. Путеоллы

День игр

      Тэхен никогда не боялся смерти. Возможно, потому, что с самого детства в его сознании укоренилось убеждение: завершая земной путь, мы лишь отправляемся в новое, неизведанное странствие. Жизнь — конечна и эфемерна, но душа — бессмертна, подобно вечным звездам на небосводе. Эту непреложную истину шептала своему маленькому сыну красивая, светловолосая женщина, которую звали Клодия, но чей образ в сердце ее мужа всегда отзывался нежным — Луна. Она была поистине прекрасна, хоть ее черты и начинали стираться из памяти дакийца, но Тэхен навсегда сохранил в своем сердце ее сияющие глаза. Они были цвета предрассветного тумана, когда она предавалась глубоким, непостижимым мыслям, цвета расплавленного серебра, когда ее сердце переполняла радость, и цвета грозового, пасмурного неба, когда ее грызла печаль или захлестывал гнев. Одним лишь взглядом Клодия могла выразить то, что оставалось неподвластным даже самым красноречивым словам. Даже грозный Оролес, чье имя внушало ужас врагам, смягчался и таял под ее ласковыми, серыми глазами.       Мать Тэхена была поистине удивительной женщиной, сотканной из доброты и мудрости. И, видимо, боги посчитали, что такая светлая душа нужнее их миру — обители, где нет места крови, боли и страху. Дакийцы верили, что, переступая черту бытия, они обретают несравнимо больше, чем теряют. Смертная плоть, подверженная болезням и старению, не могла сравниться с теми неземными благами, что обещали им после смерти боги. Поэтому никто из племени Тэхена не страшился смерти, воспринимая ее как избавление от тягот земной жизни. Смерть безлика и безразлична, а жизнь жестока и коварна.       — Я прошу вас, всеведущие, услышьте смиренную мольбу своего сына, — шептал Тэхен, прикрыв глаза. — Не дайте мне погибнуть сегодня на этой проклятой арене. Уберегите от вражеского меча и копья, направьте их удары мимо меня. Защитите от позорной рабской смерти, унижающей достоинство воина… Дайте мне умереть в бою с оружием в руках, славя ваши имена!       — Боги никогда не внемлют нашим молитвам, — раздался в полумраке камеры угрюмый голос Юнги. Он стоял, прислонившись спиной к холодной каменной стене, которую покрывали багрово-коричневые разводы засохшей крови и тёмно-зелёная плесень, из-за которой в воздухе висел удушливый запах сырости. Мало кто, покинув эту крохотную, зловонную клетку, возвращался в нее живым. Но если подобное чудо случалось, то гладиаторы начинали воспринимать это мрачное место как роскошные покои, несравненно выигрывающие на фоне погребальной ямы, наполненной выпотрошенными трупами. — Они глухи к смертным страданиям, Тэхен. Не трать слова понапрасну.        — Боги, которым ты молишься, вероятно, такие же, как и вы, потому и молчат, — возразил Тэхен, не обращая внимания на слова бывшего ланисты. — Боги дакийцев — боги войны, храбрые и мудрые, знающие понятие чести. Они всегда откликаются на зов своих детей, особенно если этот зов звучит в бою.       — Такие же, как мы? Это какие? — Юнги с равнодушием наблюдал сквозь ржавые прутья решётки за стражниками, волочащими по грязному полу окровавленный труп. Это был мужчина средних лет, с тёмной кожей и отсутствующими руками. Но, судя по глубокой ране на горле, смерть настигла его не из-за потери конечностей.       — Жестокие и жадные, — ответил Тэхен, не отводя пристального осуждающего взгляда от мертвого тела.       — Стало быть, весь ваш народ состоит из идеально образцовых воинов, не знающих никаких пороков? — насмешливо поинтересовался Юнги, приподняв черную густую бровь. — Вы не совершаете набеги на близлежащие поселения, чтобы захватить добычу и рабов? Не насилуете женщин и не сжигаете младенцев? Неужели дакийцы чисты и невинны?       Тэхен осклабился в ответ на колкие замечания Юнги, но почти сразу же опустил взгляд, пряча за густыми ресницами смятение. Он не был идеален, равно как не был безгрешен и его народ.       — Даже в самом цветущем саду всегда найдутся сорняки, — тихим, приглушенным голосом ответил дакийец.       — Вот видишь, щенок, — усмехнулся Юнги, но он не выглядел довольным от собственной правоты. В его голосе отчетливо слышались усталость и безразличие. — Мир не делится лишь на черное или белое. Все гораздо сложнее и запутаннее. Нет абсолютно добрых и абсолютно злых. Есть лишь те, кто сильнее, и те, кто слабее. И сильные всегда будут использовать слабых в своих целях. Запомни это, дакйиец, если хочешь выжить.       В этот момент скрип заржавевших петель возвестил о том, что их разговорам пришел конец. Тяжелая дверь камеры с грохотом распахнулась, впуская внутрь яркий свет и фигуру стражника, облаченного в блистающие красно-золотые доспехи. Такие носили лишь легионеры Чонгука. От одного взгляда на их отполированную сталь в душе Тэхена поднималась жгучая волна ненависти и отвращения.       — Твоя очередь, червь! — прорычал стражник, грубо хватая Тэхена за руку, словно тот был не воином, а скотом, предназначенным на убой. Его хватка была сильной, кости дакийца болезненно хрустнули, но мальчишка даже не поморщился.       Тэхену хотелось бы вырваться, вцепиться этому ублюдку зубами в шею и искупаться в его крови, но юноша остался безучастен. Он знал, что сопротивление бесполезно, оно лишь разозлит стражника и усложнит и без того незавидную ситуацию. Дакийец медленно поднялся на ноги, ощущая, как к горлу подступает тошнота, смешанная с горьким чувством тревоги.       — Удачи, щенок, — пробормотал Юнги, глядя ему вслед. В его глазах мелькнула искра, трудно было сказать, была ли это жалость или что-то другое.       Тэхен бросил на него короткий уверенный взгляд. Он знал, что, возможно, видит Юнги в последний раз, но не хотел, чтобы наставник запомнил его испуганным мальчишкой.       — Может, еще свидимся, — ответил он, стараясь, чтобы его голос звучал твердо и равнодушно.        Стражник грубо толкнул его в спину, заставляя выйти из камеры. Тэхен шагнул вперед и зажмурился, прикрывая ладонью глаза от непривычно яркого света, пробивающегося сквозь узкую щель в каменном потолке. Он гулко сглотнул, не в силах сдержать дрожь, охватившую все его тело. Позади оставались мрачная темница, сырые стены, пропитанные запахом гниения и крови, и призрачная, едва теплящаяся надежда на возможность выжить, которая теперь казалась такой же далекой и недостижимой, как звезды на ночном небе.

***

      Оглушительный рев толпы стал первым, на что Тэхен обратил внимание, ступив на арену. Какофония криков, свиста и проклятий обрушилась на него, оглушая и подавляя. Затем его взгляд упал на раскалённый песок, который в некоторых местах стал почти чёрным от запекшейся крови, а где-то алел свежими, зловещими темно-алыми пятнами. Казалось, будто под его ногами раскинулась целая кроваво-красная река, в которую дакийцу предстояло войти. И он лишь отчаянно надеялся, что не захлебнется в ее бурных водах.       Тэхен глубоко вдохнул, пытаясь унять предательскую дрожь в коленях и обуздать бешено колотящееся сердце. Тяжелый запах крови, смешанный с запахом пота и страха, пропитал воздух. Он окинул взглядом трибуны, заполненные тысячами ликующих лиц, жаждущих зрелища. Они были подобны стае хищных птиц, слетевшихся на пир, готовых растерзать и поглотить каждого, кто осмелится проявить слабость. Ими двигала лишь низменная жажда крови, азарт, граничащий с безумием, и злорадство, отравляющее их души. В их глазах не было ни капли сострадания, лишь холодный, равнодушный интерес к чужим страданиям.       Его взгляд выхватил из серой безликой толпы знатные лица — патриции в дорогих расшитых одеждах, надменные сенаторы, чьи пальцы были увешаны перстнями с драгоценными камнями, и холеные матроны, прятавшиеся за искусно расписанными веерами, словно стыдящиеся собственного любопытства. Они смотрели на него, как на диковинного зверя в клетке, как на игрушку, предназначенную для их развлечения. И это знание обожгло его сильнее клейма, уродовавшего его предплечье.       Тэхен продолжал рассматривать толпу, пока его глаза не остановились на огромном жемчужно-белом балконе из мрамора, возвышающимся над ареной, подобно трону богов. Там, Марк Чонгук Аврелий, легат и его теперешний господин, гордо восседал подле Императора. Он поймал взгляд дакийца и едва заметно кивнул ему. Но Тэхен больше не смотрел на него. Всем его вниманием завладел тот, кто отдал приказ сжечь его дом, его семью, его самого — Домициан. Даже ненависть к легату, слепо исполняющему свои обязанности, не была столь всепоглощающей, столь ослепляющей, как ненависть к Императору — венценосному смертному, возомнившему себя богом.       Домициан, вероятно, был ровесником Чонгука или даже немного младше, если судить по совершенно гладкому, почти юношескому лицу, лишенному морщин и шрамов. Но темные глаза выдавали истинный возраст. Они были жестокими, безразличными и немного безумными, словно в их глубине таился неконтролируемый огонь, готовый вырваться наружу и испепелить все вокруг.       Расшитая золотыми нитями пурпурная тога идеально сидела на крепкой фигуре Домициана, но Тэхен не мог не отметить, что даже в этом великолепии легат все равно превосходил его в развороте широких плеч, в силе, ощущаемой в каждой линии его тела, в той внутренней уверенности, которую невозможно было подделать или купить за золото.       Марк Чонгук Аврелий напоминал императора больше, чем сам Император.       Он казался истинным правителем, способным вести за собой легионы и вершить судьбы народов. Домициан же, напротив, выглядел рядом с ним скорее юным наследником, примеряющим на себя тяжелое бремя власти, чем самодержцем, привыкшим к повиновению и обожанию. Его присутствие рядом с Аврелием казалось почти случайным, словно он был гостем на собственном празднике.       Но все это было лишь тщательно созданной иллюзией, ловким обманом, скрывающим настоящее положение вещей. Истинная, безграничная сила покоилась в руках этого, на первый взгляд, невинного мужчины, чья власть была абсолютной и не подлежала сомнению. В глубине его души таился мрак, способный поглотить весь мир. Он был способен сжечь всю Империю дотла лишь для того, чтобы избавиться от скуки.       — В далеких землях Дакии, среди суровых гор и дремучих лесов, его прозвали Тенью. Принцем варваров! — громкий голос эдитора, пожилого мужчины с редкой седой бородой, разлетелся по арене гулким эхом. Он стоял справа от Императора так, чтобы не заслонять своим телом величественную фигуру Домициана, но и самому оставаться на виду. — Слава о его ловкости и бесстрашии дошла до самых окраин Империи!       Тэхен, услышав эти слова, на мгновение почувствовал, как в груди разгорается искра гордости. Тень. Принц варваров. Он был тем, кем всегда мечтал быть — воином, героем, чье имя внушает страх врагам и восхищение соплеменникам. Но эта искра быстро погасла, уступив место горечи и разочарованию.       — Но на арене все прошлые имена и почести не имеют значения, — добавил эдитор с насмешливой интонацией, и его глаза хитро сверкнули, когда он взглянул на Тэхена. — Здесь каждый всего лишь раб, сражающийся за честь своего господина. Поэтому сейчас принц варваров — всего лишь пес, который либо умрет сегодня, либо прославит дом своего хозяина.       Короткая вспышка ослепляющий ярости была такой сильной, что Тэхену пришлось стиснуть зубы и сжать кулаки. Сегодня и долгие месяца до этого он всего лишь раб. Пес. И его жизнь, его честь, его имя — все это принадлежит кому-то другому. И этот кто-то — Марк Чонгук Аврелий.       Тэхен бросил быстрый взгляд на легата, и тот тут же поймал его в капкан своих темных, угольных глаз. Мгновение, казавшееся вечностью, они пристально смотрели друг на друга. В бездонных глазах Чонгука таилось так много, и в то же время так мало, чтобы дакийец смог постичь их глубину. Легат едва заметно качнул головой, указывая на арену, и Тэхену пришлось прервать этот странный, напряженный зрительный контакт.       Он медленно перевел взгляд на арену, где его уже ждал противник. Толпа взревела и подскочила с трибун, приветствуя то ли Тэхена, то ли того, с кем ему предстояло биться. Навстречу дакийцу шагнул поистине огромный гладиатор. Он был куда выше Бахру, который превосходил Тэхена почти на две головы. Фигура, окутанная тяжелыми доспехами и шкурами, казалась гигантской, внушающей первобытный страх. Противником дакийца оказался гопломах. Он был воплощением неукротимой мощи, готовый разорвать любого, кто встанет на его пути. Его массивный щит, на котором подсыхали темно-алые пятна, был почти таким же огромным, как и он сам, и потому гладиус, который покоился в ножнах у него на поясе, казался совершенно крошечным, едва ли не игрушечным. Шлем, венчающий голову могучего воина, был украшен перьями, напоминающими устрашающий гребень дикой птицы, а в руках гладиатор держал двузубый топор — оружие, способное расколоть не только тело, но и сами небеса. Его присутствие на арене ощущалось как предвестие неизбежной катастрофы, как тихий шепот надвигающейся смерти.       Тэхену же, напротив, сегодня отводилась иная роль. Его вооружили как димахера, выдав два легких, острых меча. Ловкие и гибкие димахеры считались одними из самых удачливых бойцов на арене, демонстрируя чудеса физической ловкости и виртуозного фехтования. Подобно молнии, они возникали то сзади, то спереди обескураженного противника, нанося град колотых и режущих ран. Такой стиль боя был наиболее подходящим для Тэхена, особенно сейчас, когда его невысокую фигуру накрыла тень оскалившегося великана.       — Начинайте! — разнеслось над ареной, и противник дакийца ринулся в бой, словно разъяренный бык. Он замахнулся своим топором, целясь Тэхену прямо в голову, но тот, демонстрируя чудеса ловкости, успел отскочить. Однако его тут же снесло с ног ударом огромного щита, который пришелся дакийцу в грудь. Весь воздух вышибло из легких, и он упал на песок, сплевывая кровь. Судя по мучительной боли в грудной клетке, великан сломал ему несколько ребер, или, по крайней мере, несколько из них точно треснуло. Один из его мечей во время столкновения Тэхена со щитом, сверкнув в воздухе, с глухим стуком упал в нескольких футах на раскаленный песок, оставив мальчишку с единственным клинком в руках. Укол паники на краткое мгновение пронзил дакийца, но он тут же подавил его, сжав зубы. «Мне хватит и этого, чтобы завалить этого буйвола», — прошептал он себе под нос; его голос звучал хрипло и надрывно.       Он быстро подскочил на ноги и ушел вправо, в тот самый момент, когда острие огромного топора рассекло песок там, где он только что лежал. Тэхен был быстрее и ловчее своего противника, но гопломах превосходил его в силе и росте. Тело дакийца, хоть и закаленное в боях, не могло сравниться с грудой мускулов, которыми обладал его противник.       Тэхен продолжал уклоняться от атак: его движения были выверенными и быстрыми, словно он предугадывал каждый шаг великана. Он парировал редкие, но мощные удары скрещенными мечами, надеясь, что так сумеет измотать противника, но тот упорно продолжал наступать, а его натиск лишь нарастал. Тэхен понадеялся совершить обманный маневр: один меч он занес для отвлекающего удара над головой великана, намереваясь приковать его внимание, а другим в это же время прицелился тому в незащищенный щитом бок (он все же умудрился подобрать затерявшийся в песках клинок). Но затея не удалась. Для такой огромный туши гладиатор оказался на удивление проворным. Он отразил один удар топором, а от второго защитил вовремя подставленный щит. Однако это не помешало гладиатору несколько раз ранить дакийца.       Один из ударов пришелся Тэхену на плечо. Он замешкался, его реакция на мгновение замедлилась, и лишь в последний момент он успел уклониться от размашистого удара топором, который мог бы снести ему голову. Но тот все равно успел рассечь кожу, и первые багровые капли оросили без того красный песок. Рана оказалась довольно глубокой: кровь буквально хлестала из пореза, стекала по руке и окрашивала все вокруг в алый.       Толпа, как стая волков, почуявших кровь, взвыла, подскочила на местах и принялась без конца скандировала имя великана: «Абал! Абал! Абал!» Голоса на трибунах сливались в единый, дикий рев, подзадоривая своего кумира. Гладиатор от подобной поддержки стал лишь свирепее, и его глаза загорелись еще большим яростным огнем.       В следующий раз он ранил дакийца, когда тот хотел проскочить к нему под рукой, которой он замахнулся, чтобы снести мальчишке голову. Но Тэхен не успел. Абал среагировал слишком быстро. Следующий удар пришелся Тэхену аккурат между лопаток. Лезвие топора с легкостью пробило легкую кожаную броню, которую ему выдали, и рассекло спину. От боли у Тэхена потемнело в глазах, а из губ вырвался непроизвольный стон, который тут же потонул в реве толпы. Он повалился лицом в песок, но, превозмогая мучительную боль, поднялся на трясущихся ногах. Кровавая лужа у его ног становилась все больше, а головокружение и тошнота все сильнее, но он все равно с трудом поднял свои мечи. Великан, видя его жалкое состояние, лишь кровожадно оскалился, предвкушая легкую победу.       Тэхен чувствовал, как силы покидают его, словно песок, сыпящийся сквозь пальцы. Он уже был готов отправиться к родным, к вечному покою, но голос отца, который внезапно возник в его голове, не позволил ему сдаться. «Смерти мы говорим не сегодня. Не смерть приходит за нами, а мы идем к ней», — прозвучал знакомый, но теперь такой далекий шепот Оролеса. На губах дакийца появилась улыбка. Такая широкая и немного безумная, что противник на мгновение опешил.       — Чего радуешься, ублюдок? — прорычал гопломах. — Я собираюсь выпотрошить тебя, а потом трахнуть твой остывающий труп!       Тэхен на его слова заулыбался еще сильнее, только в этот раз его улыбка больше напоминала оскал дикого зверя.       — Ну, попробуй, — прошептал он, и в его глазах зажегся тот самый огонь, о котором говорила мать, когда описывала его отца, отправляющегося в бой.       Гладиатор, будто разъяренный вепрь, бросился в сторону пошатывающегося дакийца, а его топор взметнулся вверх, готовый рассечь небеса. Когда противник оказался так близко, что Тэхен смог почувствовать исходящий от него запах пота и звериной кожи, он сделал последний отчаянный маневр. Дакийец упал на колени и проскользил у того между ног, широким размахом мечей перерезая сухожилия на лодыжках.       Гопломах едва подавил крик, когда его ноги подкосились, и он повалился лицом в песок. Послышался громкий хруст. Но Тэхен не стал тратить время на ликование. Пока противник пытался подняться на ноги, цепляясь за свой щит, дакийец, превозмогая слабость, вскочил и метнулся к противнику. Он вонзил свой меч в шею великана с такой силой, что острие прошло насквозь.       Алый поток хлынул из раны, заливая песок и руки дакийца. Гул толпы, который до этого казался нескончаемым, внезапно стих. Наступила оглушительная тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием Тэхена и предсмертными хрипами Абала.       Он победил, но победителем себя почему-то не ощущал. Победа, добытая ценой неимоверных страданий и пролитой крови ради потехи, не принесла ни облегчения, ни торжества. Лишь опустошение и тяжесть на сердце.       Тишина накрыла арену так внезапно, что казалась почти оглушающей. Ревущая прежде толпа замерла, пораженная и, возможно, даже испуганная — если эту дикую свору вообще могло что-то напугать — тем, что только что произошло. Тэхен стоял, опираясь на свой меч, который все еще был погружен в шею поверженного врага. Его тело дрожало не столько от усталости, сколько от пережитого напряжения и нахлынувших эмоций. Боль в плече и спине, казалось, немного утихла, заглушенная всплеском адреналина, но она все еще была там, пульсируя под кожей, напоминая о цене этой победы, о кровавой плате за каждый новый вздох.       Он медленно вытащил меч из шеи гопломаха, чувствуя, как кровь обильно стекает по лезвию, смешиваясь с потом и пылью на его руках. Дакийец отбросил окровавленный клинок в сторону, и тот с глухим стуком упал на песок. Его рука машинально коснулась раны на плече. Кожа была рассечена довольно глубоко, и кровь, горячая и густая, пропитывала остатки его кожаной брони. Он чувствовал, как по спине стекают теплые алые струйки, но не мог видеть, насколько серьезно повреждение. Головокружение и тошнота, которые так сильно мучили его, немного отступили, но слабость все еще сковывала тело.       Тэхен с тяжелым вздохом поднял взгляд на трибуны. Лица зрителей, минуту назад полные жажды крови и восторга, теперь выражали смесь изумления и, возможно, даже страха. Они видели не просто гладиатора, победившего своего противника, а дикую, неукротимую силу, вырвавшуюся из самых глубин далеких варварских земель. Дакийец увидел, как Император Домициан, немного удивленный, но все же довольный, расплылся в едкой, садистской улыбке. Его лицо исказилось гримасой странного, извращенного наслаждения, словно ему довелось вкусить самую сладкую амброзию. Он смотрел на Тэхена так голодно и страстно, что мальчишка мысленно содрогнулся от отвращения.       Но его вниманием тут же завладел Марк Чонгук Аврелий, который, наоборот, казался невозмутимым, будто каменная статуя. На его лице играла едва заметная улыбка, и почти неуловимое одобрение читалось в его темных глазах. Он снова поймал взгляд Тэхена, и в этот раз в нем было что-то новое — нечто, что заставило дакийца почувствовать странное, тревожное предчувствие, смешанное с легким предвкушением        Эдитор, оправившись от шока, как-то неловко прокашлялся и, стараясь вернуть себе прежнюю уверенность, начал свой привычный монолог. Но его голос звучал уже не так громогласно, а его слова терялись в наступившей тишине. Не такого исхода он ожидал.       Тэхен, игнорируя его неуклюжие попытки восстановить порядок, медленно опустился на колени, чувствуя, как подкашиваются ноги, словно подтаявший воск. В ушах у него все еще звучал голос отца, но на этот раз он напоминал прощание:       «Иди, сын мой. Твой путь только начинается».       Мальчишка закрыл глаза, вдыхая пропитанный кровью соленый воздух. Смерть казалась близкой, но не пугающей. Она манила его, обещала покой, но в то же время в глубине души он знал — это еще не конец. «Не смерть приходит за нами, а мы идем к ней», — эхом отдавались в голове слова Оролеса, наполняя его странной, почти безумной решимостью.       И когда он открыл глаза, перед ним стояли не родители с братом, а Марк Чонгук Аврелий. Его лицо было спокойным, даже безмятежным. Он протянул руку к Тэхену, и смуглые сильные пальцы с нежностью, которая казалась неуместной для двух врагов, убрали с потного, грязного лица влажные пряди светлых волос. Это прикосновение, легкое, почти невесомое, было одновременно и успокаивающим, и тревожащим.       — Ты победил, мой гладиатор. Но сегодня тебя ожидают и другие противники, — голос легата был низким и ровным, лишенным каких-либо эмоций, словно он говорил о чем-то обыденном, вроде смены погоды. — Солнце еще высоко, а значит, кровь продолжит проливаться.       Тэхену хотелось бы смахнуть со всей кожи чужие прикосновения, но он чувствовал себя таким слабым, что едва мог держать веки открытыми. Каждый его мускул ныл, а каждая рана горела, будто раскаленные угли.       — Где я? — голос дакийца был слишком хриплым и тихим, словно шелест осенних листьев, но легат все равно услышал его, склонившись чуть ближе.       — Лазарет, — коротко пояснил мужчина, и его взгляд скользнул по окровавленной броне Тэхена. — До следующего боя еще час, поэтому ты сможешь передохнуть. Но не советую расслабляться. Арена — это то же царство мертвых, только здесь души не находят покой.       Легат бросил последний пронизывающий взгляд антрацитовых глаз на Тэхена, в котором, казалось, читался немой вызов, и покинул комнату, оставив дакийца одного со своими мыслями и болью. Тэхен смотрел на дверь, через которую только что вышел Чонгук, и в его душе боролись противоречивые чувства. С одной стороны — облегчение от того, что он выжил. С другой — предвкушение новой битвы, новой игры, в которую он был втянут без своего согласия. Он был рабом, гладиатором, игрушкой в руках тех, кто правил этим миром. Но в глубине его сердца теплилась надежда. Надежда на то, что однажды он сможет вырваться из этой клетки, сломать цепи и вернуть себе свободу. А пока… пока ему предстояло бороться. За свою жизнь. За свою честь. За свое имя. И, возможно, даже за свою месть.

***

      — Кажется, этот мальчишка смог покорить не только публику Путеол, но и сердце того, кому этот город принадлежит, — Домициан сделал глоток вина из золотого кубка, наслаждаясь его терпким вкусом, и жестом попросил рабыню налить ему еще. Лучи палящего солнца освещали его лицо, придавая тому оттенок чего-то нечеловеческого, словно он был сотворен не из плоти и крови, а из золота и порока. Император насмешливо прищурился, с садистским интересом наблюдая за холодным, отстраненным лицом своего генерала. — Никогда прежде не видел, чтобы ты проявлял такую заботу о рабе. Даже те, кто спал с тобой, не знали такого исключительного внимания. Ни один из них не удостоился чести, подобной той, которую ты оказал этому симпатичному варвару. Неужто он так хорош в постели, что способен заставить самого Аврелия забыть обо всем на свете? О чести? О гордости?       — Я не спал с ним. И не стану, — голос легата был спокоен и тих, однако в нем таилась неприкрытая угроза, которую Император, несомненно, уловил.       — Нет? Тогда что же побудило тебя на глазах у всех жителей города лично унести этого мальчишку в лазарет? Ты так прижимал его к своей груди, что мне показалось, будто он тебе небезразличен, — Император осушил очередной кубок, и взгляд его охмелевших глаз приобрел оттенок безумия.       — Я испытываю к нему… уважение. Не каждый воин способен перенести то, что перенес он. Не будь мы по разные стороны, этот варвар давно бы занял место моего центуриона.       — Вот как, — протянул Домициан, смакуя каждое слово, и расплылся в предвкушающей улыбке, которая больше походила на оскал хищника. — Тогда, может, стоит мне попробовать этот экзотический фрукт? — мужчина демонстративно облизал губы, пытаясь вывести Чонгука из себя, но тот по-прежнему оставался непоколебим.       — Он не шлюха, мой Император. Он воин, и потому заслуживает уважения, — глаза легата опасно сверкнули, когда он вперил свой взгляд в самодовольную ухмылку Домициана.       — Этот варвар — всего лишь раб, мой генерал. Вещь. И если я пожелаю его, то получу. И ты, мой верный Аврелий, не сможешь мне помешать.       — При всем моем уважении, но этот варвар — мой, — добавил Чонгук, и в его голосе прозвучала сталь, заставившая Императора на мгновение затаить дыхание. — И никто, услышьте меня, никто не посмеет его тронуть. Даже вы.       Домициан лишь рассмеялся, и смех его был резким и неприятным.       — О, Марк, ты стал слишком привязан к своей собственности, — промолвил он, отпивая еще вина, а его взгляд скользнул по могучей фигуре легата. — Это опасно. Особенно для тебя. Но я ценю твою преданность. Хотя, признаться, мне любопытно. Любопытно, что же в этом варваре такого особенного, что он смог завоевать сердце самого непобедимого генерала Рима.       В этот самый момент Чонгук ощутил укол странного предчувствия, будто сами боги шептали ему об опасности. Боковым зрением легат уловил мельчайшее, почти незаметное движение. Воздух наполнился удушливым смрадом тревоги, и всё тело мужчины замерло в напряжении. Чонгук не сразу заметил, как один из слуг, стоявший позади Императора, незаметно вынул из-под туники кинжал, лезвие которого едва заметно блеснуло на солнце.       Первая мысль, абсолютно неоспоримая, была броситься вперёд, закрыть собой Императора, принять удар на себя. Но в тот момент, когда он увидел бледное, испуганное лицо мальчика, метнувшегося с безумной решимостью в его сторону, всё стало на свои места. Навыки солдата, закалённого в бесчисленных битвах, не подвели его. Ещё до того, как лезвие успело коснуться кожи, он резким движением увернулся от удара, а затем, схватив слугу за руку, со всей силы выкрутил её с отчетливым, отвратительным хрустом. Кинжал, выскользнув из ослабевших пальцев, с глухим стуком упал на каменный пол. Слуга издал пронзительный вопль, эхом отразившийся в напряжённой тишине, когда его сломанная рука, теперь бесполезная, безвольно повисла.       — Ты пожалеешь об этом, — процедил Чонгук сквозь зубы; его глаза метали молнии. — Ты пожалеешь о том, что посмел покуситься на мою жизнь.       Покушение, каким бы неудачным оно ни было, будто отрезвило Домициана. Его безумный взгляд, обращенный ранее на легата, теперь сфокусировался на незадачливом убийце. Холодное, расчетливое выражение сменило садистскую усмешку.       — Ты осмелился поднять руку на моего генерала? — прошипел Император, и в его тихом голосе звучала отчетливая угроза. — Ты, ничтожное создание, осмелилось посягнуть на легата Марка Чонгука Аврелия?       Император медленно поднялся; его фигура, облаченная в пурпур, казалась еще более внушительной, чем обычно. Он сделал шаг вперед, словно хищник, загоняющий свою жертву. Слуга, от испуга вжавшись в мраморную стену, продолжал баюкать сломанную кисть, но даже сами боги не смогли бы спрятать его от гнева Домициана. Император чуял его страх, смешанный с болью, и это лишь разжигало в нем пламя неукротимой ярости.       — Ты будешь наказан, — прошептал Домициан, его губы слегка приоткрылись, обнажая ряд идеально ровных, но кажущихся неестественно белыми зубов. — И твоя смерть станет уроком для всех, кто осмелится повторить твою глупость. Я лично прослежу за тем, чтобы твоя смерть не была легкой.

***

      Покушения на легата, в ложе которого отдыхал сам Император, вызвало настоящий переполох на трибунах и самой арене. Толпа, которая еще недавно ревела от восторга, теперь была взбудоражена и напугана. Воздух, еще недавно наполненный криками и лязгом оружия, теперь висел тяжелой, удушающей тучей над всем амфитеатром. Игра, начавшаяся как кровавое зрелище, призванное развлечь праздную публику, внезапно превратилась в нечто более опасное в преддверие более мрачных и скрытых событий. Гладиаторские бои, не успев достичь своего апогея, пришлось закончить раньше, чем предполагалось. Свет солнца, заливавший арену, казалось, потускнел, а тени, сгустившиеся в углах, приобрели зловещий оттенок.       И только Корнелий, стоявший в стороне с хитрой зловещей улыбкой на губах, знал, что покушение, случившееся в ложе генерала, было лишь отвлекающим маневром. Он знал, что настоящая угроза таилась в тени, невидимая и смертоносная, скрытая за завесой этого внезапного нападения. Пока все смотрели на предполагаемого убийцу, кто-то другой, оставаясь незамеченным, уже готовился пронзить сердце легата.       — С последним днем жизни вас, грозный генерал Марк Чонгук Аврелий, — прошептал Корнелий. Его губы изогнулись в насмешливой, хищной улыбке, а глаза, темные и проницательные, прищурились. В них отражалось пламя скрытого триумфа. — После вашей кончины Империя падет, и я создам новую из ее руин.