Chapter 10.
27 сентября 2025 г., 21:24
Примечания:
Ребята, порадуйте меня, пожалуйста, своими комментариями!
«Люди, чтимые как божества, со временем, действительно, теряют человеческий облик.»
Ежи Лец Станислав
Хотелось бы Тэхену не видеть снов, но собственное сознание, словно непокорный зверь, отказывалось ему подчиняться. Поэтому в горячечном бреду он снова и снова видел картины, от которых кровь стыла в жилах: горящие дома его родной деревни, едкий черный дым, застилающий небо, и истошные крики соплеменников, молящих о помощи. Их окровавленные руки тянулись к нему, но юноша оставался бессилен, скованный прочными стальными цепями, которые, казалось, были выкованы из самого горького отчаяния. Все, что ему оставалось, это с ужасом смотреть, как его мир, его прошлое, пожирает голодное, оранжевое пламя пожара. Тэхен снова и снова переживал гибель отца и брата. Он не мог отвести глаз от блестящего клинка, который пронзил грудь Оролеса, а затем, безжалостно, перерезал горло Диери. Младшему брату, чья жизнь только начала расцветать, минувшей осенью исполнилось всего двенадцать. — Тише, дитя. Не то раны снова откроются, — чей-то тихий голод едва уловимо донесся до помутненного сознания дакийца. Он попытался открыть глаза, но веки казались слишком тяжелыми, будто вылитые из свинца. Юноша лишь болезненно поморщился, чувствуя, как его тело отзывается тупой, ноющей болью. Казалось, что все его существо, от кончиков пальцев до макушки, было одной сплошной раной. Каждый мускул ныл, а спина пылала огнем, словно ее жгли раскаленным железом. — Не шевелись. Я лишь недавно сменил повязки, — тонкие, прохладные пальцы умело и осторожно поправили ткань на его спине, принося мимолетное облегчение. И сколько же он пробыл в беспамятстве? Помнится, до того, как игры остановили, он успел выйти на арену еще дважды. И каждая из побед теперь красовалась на его теле новой кровавой отметиной. Тэхен лежал на животе, поэтому лица того, кто его подлатал, он видеть не мог, но дакийец отчетливо ощущал чужое присутствие и улавливал тихое размеренное дыхание. — Воды, — хриплым, едва слышным полушепотом попросил юноша, и к его губам тут же прижался край стакана. Прохладная, живительная влага скользнула по пересохшему горлу, принося долгожданное облегчение. Тэхен, превозмогая невыносимую боль, наконец смог приоткрыть веки. Он все еще чувствовал ее во всем теле, но при этом отчетливо осознавал, что силы медленно возвращаются к нему. Легкая, головокружительная слабость по-прежнему мучила его, напоминая о близости смерти, и все же он смог подняться и сесть. Повернувшись к старику лицом, он впервые смог разглядеть его. Перед ним стоял старец, чья кожа была испещрена таким количеством морщин, что казалось, будто он прожил не одну жизнь, а несколько. Каждая складка на его смуглом лице рассказывала свою историю: о радости и горе, о любви и ненависти, о победах и поражениях. Его глаза, глубоко посаженные под нависшими густыми бровями, были цвета выцветшего неба, но светились мудростью и спокойствием. Несмотря на свой древний вид, он двигался с удивительной для его возраста ловкостью. — Добро пожаловать обратно в мир живых, дитя, — проговорил старец; его голос был низким и немного скрипучим, напоминающим шепот вековых деревьев. — Ты был на грани, но я смог удержать тебя. Тэхен лишь слабо кивнул, выражая благодарность, которую не мог облечь в слова. — Кто вы? — прохрипел юноша. — Я — Азариас, — ответил старец, и на его лице появилась легкая, едва уловимая улыбка. — Лекарь этого места. И я заботился о тебе. Он протянул руку и осторожно коснулся лба Тэхена. Кожа старца была сухой и шершавой, но прикосновение оказалось удивительно нежным. По-отечески нежным. — Несколько дней ты боролся с лихорадкой, — продолжил Азариас, и его взгляд был полон сочувствия. — У тебя все еще высокая температура, но она спадает. Ты быстро поправляешься. Твой дух воина, похоже, сильнее, чем твои раны. — Игры… — начал Тэхен, но слова застряли в горле. — Что случилось? Лекарь вздохнул, и в этом вздохе, казалось, скрывалась вся печаль мира. — Игры были остановлены, — ответил он. — Из-за покушения на легата Марка Чонгука Аврелия. Оно вызвало такой переполох, что пришлось прекратить кровавые бои. — Легат? — Тэхен напрягся. Он помнил их последний разговор, слова, которыми обменялись они, и тот взгляд, который мужчина бросил на него прежде, чем покинул, взгляд, в котором читалось нечто большее, чем просто мимолетный интерес к непокорному рабу. — Да, — кивнул старец. — Он жив. Но этот инцидент… он изменил многое. Теперь все стало куда более… напряженно. Азариас помолчал, словно собираясь с мыслями, а затем продолжил. Его голос стал тише и серьезнее. — Сегодня вечером планируется пиршество. Хозяева гладиаторов любят выставлять своих подопечных на потеху знатной публике, особенно после таких событий. Это способ показать свою власть, свою способность контролировать даже самых буйных зверей. Та же роль ждет сегодня и тебя, мой мальчик, — лекарь направился к столу, который был заставлен разными склянками, пучками засушенных трав и всем тем, что, вероятно, спасло Тэхену жизнь. — Легат несколько раз справлялся о твоем самочувствии. И даже навестил. Видать, ты слишком ценен, чтобы тебя потерять. Слова Азариаса ударили Тэхена с неожиданной силой, вызвав бурю смешанных чувств. Ценен? Как вещь? Как трофей, который хозяин решил продемонстрировать после тяжелой битвы? Или как человек, чье выживание действительно было важным? Мысль о том, что Чонгук, этот могучий, непоколебимый легат, беспокоился о нем, казалась одновременно и странной, и… обнадеживающей. Но в то же время, его слова о «ценности» звучали как приговор. Он, Тэхен, был всего лишь рабом, чья жизнь зависела от прихоти хозяев. Странная, даже дикая заинтересованность легата его персоной сбивала с толку. Марк Чонгук Аврелий так мастерски играл его чувствами и мыслями, что Тэхен терялся в лабиринте противоречий. Ненависть к легату по-прежнему горела в его сердце, подпитываемая воспоминаниями о плене и гибели родных, но в то же время ему хотелось разгадать истинные намерения мужчины, понять его. Дакийцу хотелось найти подтверждения тому, что выказанная врагом доброта — не более чем расчетливый план, за которым кроется что-то неизмеримо опасное, более коварное, чем любой клинок. Все эти взгляды, мимолетные улыбки, едва уловимые жесты — все это не давало Тэхену покоя, терзая его сознание. Неужели легат заинтересован в нем как в… как в любовнике? Эта мысль, пронзившая его разум отравленной стрелой, показалась дакийцу такой глупой и отвратительной, что он едва сдержал дрожь, пробежавшую по всему телу. Он никогда и ни за что не стал бы делить с этим чудовищем ложе. Никогда не смог бы полюбить Марка Чонгука Аврелия — символ его порабощения, его боли. Однако и дураком юноша не был. Он понимал, что в блеске антрацитовых глаз кроется не уважение к воину, а простое, низменное желание обладать, как редким зверем, пойманным в ловушку. Но даже подобное осознание не помогало Тэхену до конца разгадать все мотивы легата; они оставались для него закрытой книгой. Дакийец был выкован в горниле сражений, научен выживать, не доверять никому, полагаться только на себя. И эта забота, даже если она и была искренней, казалась ему такой же опасной, как и раны, которые ему нанесли на арене. Ведь мир, в котором он оказался, был миром предательства и лицемерия. — Он… он действительно спрашивал обо мне? — голос Тэхена дрогнул, выдавая его внутреннюю борьбу, и он тут же попытался скрыть это, скрестив руки на груди. Потревоженное плечо отозвалось резкой болью, из-за чего мальчишка стиснул зубы. — Несколько раз, — подтвердил Азариас, внимательно наблюдая за реакцией юноши. — И даже пришел. Не часто легаты уделяют внимание гладиаторам, даже тем, кто принес им славу. Это несколько… необычно. «Необычно…» — слово эхом отдалось в голове Тэхена, заставляя его сердце биться быстрее. Необычно, когда могущественный римлянин проявляет интерес к варвару, к пленнику, чья жизнь ничего не стоит. Необычно, когда легат, чье имя внушало страх, приходит к раненому гладиатору. И эта необычность пугала Тэхена, ведь в ней крылось то, что ему было неведомо, что не укладывалось в рамки его привычного мира. А все, чего мы не понимаем, мы страшимся, ибо непознанное всегда таит в себе угрозу. Милосердно протянутая ладонь могла прятать в рукаве кинжал. Тэхен, чувствуя, как его начало клонить в сон, поднял взгляд на Азариаса. — Лекарь, — произнес он, и в его голосе, хоть и хриплом, прозвучала твердость. — Оставьте меня одного. Мне нужно выспаться до того, как… я предстану перед римской публикой. Азариас, кивнув и понимающе посмотрел на юношу. — Как пожелаешь, дитя. Отдыхай. Старец вышел из комнаты, оставив Тэхена одного в полумраке. Это было уединение, но не покой. Юноша закрыл глаза, пытаясь отогнать навязчивые мысли, мельтешащие в его голове, словно рой потревоженных пчел. Каждый его день был полон борьбы — борьбы за выживание, борьбы против боли, борьбы против потери себя. И, возможно, в самой глубокой и темной части своей души, в том уголке, где надежда угасала, он мечтал не проснуться. Мечтал о вечном покое, где не было бы ни кровавых арен, ни горящих деревень, ни призраков прошлого, ни жестокой, бесчеловечной реальности, которая преследовала его даже во снах. Но пробуждение, каким бы болезненным оно ни было, всегда приходило. И с ним — новая схватка.***
Пир, устроенный в честь Императора, был излишне помпезен, словно сам Рим решил сверкнуть своим богатством и властью перед лицом всего мира. Чонгук, облаченный в безупречные одежды, с легкой, едва уловимой улыбкой на губах, приветствовал гостей, пожимал их потные ладони и делал вид, что совершенное на него несколько дней назад покушение было не более чем мелкой неприятностью. Этой роскошью и праздностью он старался отвлечь богатых идиотов от случившегося во время игр. — Ты не выглядишь слишком радостным, мой генерал, — прошептал Домициан, и его губы растянулись в плутовской, хищной улыбке. — Я привез тебе подарок. Возможно, он сможет поднять тебе настроение. Император повелительно махнул рукой, и слуга, стоявший неподалеку, испарился. Несколько минут спустя тощий мальчишка с россыпью веснушек вернулся в сопровождении девушки. Она была поистине прекрасна, как бывает прекрасен восход, окрашивающий небо нежными красками, или как цветение диких полевых цветов, распускающихся вдали от людских глаз. Бледная, чистая кожа сияла в тусклом свете факелов, а черные, густые волосы каскадом струились по острым, худым плечам, подчеркивая хрупкость ее фигуры. Девушка была красива, но ее глаза… пустые, зеленые глаза портили все ее природное очарование, оставляя ощущение чего-то неуловимо неправильного. — Скажи, она красотка? — Домициан подошел ближе, и его взгляд, полный нескрываемого вожделения, скользнул по стройной фигуре девушки. — Нежное, невинное создание, которое мне привезли с далеких островов. Она плохо говорит на нашем языке, но чудно поет. Я уверен, что в постели она будет не менее голосиста, — на последних словах Домициан громко рассмеялся, привлекая к себе внимание толпы. Те, будто заколдованные, расплылись в лживых, сладких улыбках, поддерживая своего Императора. От подобного лицемерия, от этой фальши, исходящей от каждого присутствующего, Чонгука изрядно тошнило. — С каких пор Император делится своими подарками? — Чонгук, сдерживая отвращение, постарался придать своему голосу ровность. — Если я правильно понял, девчонку вручили тебе. Так на кой она мне? — Мой милый генерал, — Домициан повернулся к нему, и его улыбка стала еще более хищной. — Я лишь надеялся, что ты порадуешься моему дару и взамен проявишь ту же милость. — И на какую милость рассчитывает мой Император, — спросил Чонгук, едва заметно склонив голову. Этот жест, призванный выражать раболепие и почтительность, больше напоминал скрытую насмешку, тонкую, едва уловимую, но оттого не менее дерзкую. И оба об этом знали. Император видел в этом жесте вызов, а легат — игру. — Сегодня ты обещал порадовать нас видом своих грозных воинов, — Домициан сделал глоток вина прежде, чем продолжить, — И одного из них я хотел бы получить в свои покои нынешней ночью. Охватившая легата ярость была столь всепоглощающей, столь дикой, что на мгновение он совершенно забыл о том, кто стоит перед ним. Ему было плевать, что этот мужчина — Император, повелитель империи, бог в смертном обличии. Чонгуку хотелось разорвать ему горло собственными зубами, почувствовать вкус его крови, утолить необъяснимую жажду. Подобная реакция сбила легата с толку. Ревность? Именно она, подобно бушующему пожару, накрыла Марка с головой, выжигая всякую осторожность и разум. — Кажется, мы уже обсудили это, Домициан, — произнес Чонгук; его голос, обычно ровный и спокойный, теперь дрожал от сдерживаемой ярости. — Мальчишка воин, а не подстилка. — Но затащить его в свою постель ты бы не отказался, — Домициан вновь рассмеялся, и смех его был полон яда и злобы. — С каких пор ты перечишь мне? И с каких пор отказываешься от моих даров? Особенно столь прекрасных? Пронзительный, холодный взгляд Императора должен был напугать Чонгука, вселить страх, но от подобной демонстрации власти, от этой показной уверенности в своей вседозволенности, гнев лишь еще сильнее затопил его сознание. Домициан не получит Тэхена. Только через его труп. Чонгук сделал несколько шагов вперед, сокращая расстояние между ним и Императором. Он вперил свой суровый взгляд черных глаз в лицо мужчины. Домициан правил Римом и имел власть над всяким в своих владениях, но не над генералом. Не над тем, кто вкусил вкус вечной войны, кто стоял на грани смерти и возвращался, чтобы продолжить сражаться. Сражаться славя имя своего Императора. — Вы власть, господин. Ваша воля — закон, — произнес Чонгук, его голос звучал ровно, но в нем таилась сталь. — Но будучи вашей карой, вашим мечом, я имею право на возражения. Я — не раб, который будет слепо выполнять любые прихоти. Глаза Домициана опасно сузились. В его взгляде чудилась ощутимая угроза, обещание жестокого возмездия, но спустя мгновение он расплылся в улыбке и по-дружески хлопнул легата по плечу. — О, Марк, ты становишься все более непокорным, — промолвил он, отпивая еще вина. — Ты не должен забыть, кто здесь Император. Кто здесь Бог. — Никогда, — коротко ответил Чонгук. Но Император не мог позволить, чтобы эта партия осталась за генералом. Он подошел к девушке, которую преподнес Марку в дар, и, схватив ее за подбородок, резко повернул к себе. Ее пустые зеленые глаза были лишены всякого проблеска жизни. Она напоминала статую, в которую забыли вдохнуть душу. — Если ты не хочешь ее, генерал, — прошипел Домициан, — то я найду ей другое применение. Возможно, она будет интересна в другом качестве. Например, как наглядное пособие для тех, кто осмеливается мне перечить. Девушка вздрогнула, и ее остекленевшие глаза расширились от страха, из них покатились слезы. Чонгук почувствовал, как в нем вновь вскипает гнев, но он заставил себя успокоиться. Судьба этой рабыни была ему безразлична. Она была лишь разменной монетой в бессмысленно-жестоких играх Императора. Но почему-то до судьбы варвара ему было дело. Глупое, глупое сердце. Вырвать бы его из груди и отдать на съедение псам, чтобы избавиться от этой слабости. — Как пожелаете, — промолвил легат. Его голос звучал холодно и отстраненно. Он, больше не глядя на Императора, покинул зал, чувствуя спиной, как две пары глаз вперились в него взглядами. В одних плясали злоба и безумие, а в других — страх и безысходность.***
Первое, что заметил Тэхен, когда проснулся, — он в комнате больше не один. На стуле, примостившемся у самой кровати, сидел уже знакомый юноша. Кажется, его звали Этер — тот самый помощник лекаря, который трудился в лудусе. Что же этот мальчишка здесь забыл? — Я тебя знаю, — тихим, хриплым ото сна голосом промолвил Тэхен. Этер, услышав знакомый голос, опустил взгляд, заливаясь румянцем, и едва заметно кивнул, словно боясь привлечь к себе излишнее внимание. — Что ты здесь забыл? Мы в лудусе? — Нет, господин. Мы находимся на вилле легата. Другой. Здесь он обычно проводит различные празднества, — ответил Этер, и его голос звучал почтительно, но в нем слышалась легкая неуверенность. — Никакой я не господин, парень, — Тэхен медленно поднялся, садясь на постели. Раны по-прежнему саднили, но уже не так сильно, как прежде. — Отчего же он не проводит их в своем родовом гнезде? — Простите, — щеки мальчишки запылали еще пуще. — Господин предпочитает хранить покой своего дома. Беречь его от шума и разврата, которыми обычно полнятся вечера знати. Он ценит тишину и уединение. — А ты, стало быть, и тут помощником лекаря прислуживаешь? — Тэхен пытался понять, как этот юноша оказался здесь, вдали от привычных стен лудуса. — Нет, госп… Тэхен, — Этер осмелился произнести его имя, но по-прежнему чувствовал себя неловко. — Но легат вызвал меня помогать Азариасу ухаживать за тобой. Снова эта излишняя забота со стороны Аврелия. Снова это навязчивое внимание к его скромной персоне. Эта напускная, непонятная Тэхену доброта начинала раздражать. Он не мог разгадать, что за ней прячется на самом деле. Казалось, легат играет с ним, испытывая его терпение. Но для чего? Что он хотел этим добиться? Тэхен еще какое-то время побеседовал с Этером, расспрашивая о деталях его пребывания на вилле, о жизни в лудусе, о гладиаторах, которые остались там. Этер, поначалу робкий, постепенно расслабился, отвечая на вопросы с искренностью, которая тронула Тэхена. Он узнал, что легат был жесток, но справедлив, что он уважал силу и храбрость, но презирал подлость и трусость. Тэхен узнал, что именно Чонгук унес его с арены, когда он потерял сознание, когда мир вокруг него погрузился во тьму. Это известие, переданное тихим шепотом Этера, ворвалось в сознание юноши, заставив его сердце пропустить удар. Это было еще одним странным действием со стороны легата, которое казалось диким и неуместным. Зачем ему, римскому военачальнику, заботиться о полуживом варваре, о гладиаторе, который не представлял никакой ценности? Это было настолько нелогично, настолько выбивалось из привычной картины мира, что Тэхен не мог найти этому объяснения. Это было похоже на сон, на абсурдную, нелепую шутку, которую разыграл над ним злой рок. Почему Чонгук спас его? Что заставило его опуститься до того, чтобы вынести с поля битвы ослабевшего врага? Была ли это жалость? Сочувствие? Или же это была лишь очередная игра, хитрая ловушка, призванная запутать его, сломить его дух, прежде чем окончательно уничтожить? Дакийец терялся в догадках, не находя достаточно логичного ответа. Когда их разговор с Этером подошел к концу, в комнату вошел Азариас. Старик был в сопровождении стражника — крупного, хмурого мужчины с непроницаемым выражением лица. — Лекарь, — обратился стражник к Азариасу, и его голос был грубым и властным. — Приготовь дакийца к встрече с римской публикой. Император и генерал желают видеть его в наилучшем виде. Азариас кивнул. Его сочувствующий взгляд медленно скользнул по Тэхену. — Я сделаю все, что в моих силах, — ответил он. Затем стражник повернулся к Тэхену. Его взгляд был холоден и безжалостен. — А ты, — произнес он, — будь тихим и покладистым. Глаз не поднимай. Рта не открывай. Ты — лишь вещь, которая должна развлекать. Запомни это, варвар. Твоя жизнь принадлежит Императору. И твоя покорность — единственный способ ее сохранить. Ярость разлилась диким огнем по венам Тэхена, но, стиснув зубы до скрежета, он сумел сдержать глупый порыв послать эту римскую подстилку в пекло. Он видел в глазах стражника лишь презрение и злобу, и понимал, что любое его неповиновение будет жестоко наказано. — Я вернусь через двадцать минут. К этому времени щенок должен быть готов, — бросил стражник. Он развернулся — его тяжелые сапоги глухо застучали по каменному полу — и покинул комнату. — Тебе пора, мой мальчик, — тихо произнес лекарь. Он подошел к дакийцу и медленно наклонился к нему. Азариас смотрел на Тэхена с выражением глубокой печали, но и с неким пониманием. Он видел в глазах юноши ту же бурю, которую сам когда-то переживал, тот же огонь, который мог как созидать, так и разрушать.***
Тэхена привели в богато обставленную, просторную комнату, где проходило пиршество. Стены были облицованы мрамором, искусно вырезанными барельефами, изображающими сцены из мифов и легенд — подвиги Геракла, триумфы Цезаря, пиры богов. Потолок, украшенный позолотой, поддерживали колонны из алебастра, увенчанные капителями коринфского ордера. В центре комнаты стоял длинный, массивный стол из красного дерева, уставленный серебряной посудой, бокалами, наполненными вином, и блюдами с изысканными яствами. Мягкий свет исходил от множества факелов, закрепленных на стенах, и от огромных канделябров, расставленных по углам, которые создавали атмосферу роскоши и таинственности. Несколько гладиаторов уже стояли в шеренгу у дальней стены. Они напоминали статуи из плоти и крови: неподвижные позы, пустые взгляды, устремленные вперед, будто они уже не принадлежали себе. Собственно, так и было. Каждый желающий мог подойти к ним и коснуться, облапать, оставляя на коже отвратительные следы своих грязных рук. Казалось, будто здесь собралась вся знать Путеол, от пресыщенных сенаторов до надменных патрициев. Одежда знати пестрила красками и роскошью. Женщины, облаченные в туники из тончайшего шелка и пурпурного бархата, украшенные драгоценными камнями и золотыми ожерельями, с вычурными прическами, увенчанными диадемами и венками из цветов. Мужчины, одетые в тоги из шерсти и льна, расшитые золотом, с поясами, украшенными самоцветами, и сандалиями из мягкой кожи. Их лица, зачастую искаженные надменностью и высокомерием, отражали гордыню и безнаказанность. Когда Тэхена расположили у той же стены, что и других гладиаторов, показалось, будто все липкие, омерзительные взгляды сразу же устремились на него. Они смотрели на него как на кусок мяса, который собирались сожрать. И больше всего выделялся взгляд темных глаз Императора, взгляд, в котором плясали тени, скрывающие бездну. То же желание, то же безумие, что Тэхен заметил в первый раз, встретившись с ним глазами. Тэхен пытался не глазеть по сторонам, но взгляд сам упорно выискивал хозяина дома. Однако легата нигде не было видно. Пока дакийец старался найти Чонгука, он не сразу заметил, что кто-то приблизился к нему и коснулся его плеча. Неожиданное прикосновение неприятно обожгло кожу. Тэхен хотел отдернуть плечо, вырваться из этой хватки, но быстро опомнился, вспомнив приказ стражника. Он стиснул зубы, подавляя порыв гнева, и попытался остаться неподвижным, как и подобало статуе. — Какой чудный, сладкий мальчик, — чей-то неприятный голос раздался у самого уха Тэхена. Юноша едва подавил дрожь отвращения. Его обдало запахом перегара и пота, от которого перехватило дыхание. Пальцы на плече сжались сильнее. Тэхен стиснул зубы, пытаясь сдержать рвотный позыв, и перевел взгляд на того, кто осмелился его лапать. Это был до омерзения уродливый, обрюзгший старикан в роскошных одеждах и с перстнями на каждом пальце. Его лицо было покрыто сетью глубоких морщин, а маленькие глазки-бусинки, как у свиньи, блестели от похоти. На его губах играла грязная надменная усмешка. — Ты, должно быть, новенький, — прохрипел старик и приблизился к Тэхену еще ближе. — Красивый, статный… Жаль только, что дикий. Но это поправимо. Мы научим тебя всему. — Боюсь, Касьян, этот раб мой, и я не давал позволения его касаться, — неожиданно за спиной старика раздался холодный, как зимний ветер, голос Чонгука. Все внимание, до этого прикованное к Тэхену, мгновенно переключилось на легата. Его расчетливый, словно выточенный из стали, взгляд вперился в лицо свиноподобного мужчины. В этом взгляде читалось не просто неудовольствие, а скорее презрение и угроза, которые заставили старика побледнеть. — Прошу простить мне мою оплошность, легат, — тихим, дрожащим голосом произнес старик, опуская глаза. Он поклонился, стараясь скрыть свое смущение и страх. — Я не знал, что этот мальчик ваш. — Мой, — коротко ответил легат. В этом слове было столько власти и собственничества, что по залу пронесся легкий шепот. Его пронзительный взгляд встретился с взглядом Тэхена. Дакийцу хотелось бы отвести глаза, как испуганному ребенку, или по-детски зажмуриться, но он не стал. Он, собрав всю свою волю в кулак, стойко выдержал этот взгляд. В глазах легата он не увидел ни похоти, ни злобы, лишь холодную, расчетливую силу, которая, казалось, могла сокрушить все на своем пути. И было что-то еще. Что-то знакомое, но неуловимое. — Я оставлю вас, Марк, — тихим, елейным голосом произнес старик, и спустя мгновение растворился в толпе, будто его и не было. Все вновь вернулось на круги своя, но напряжение в воздухе никуда не исчезло. Легат больше ничего не сказал. Но одним только богам известно, как много слов крутилось у него на языке, какие чувства сейчас тревожили его душу. Он отвел взгляд и, словно ничего не произошло, двинулся в сторону явно скучающего Императора, который общался с какой-то пожилой дамой, увешанной драгоценностями. Тэхен остался стоять у стены, чувствуя на себе прожигающие взгляды. Теперь на него смотрели не столько с похотью, сколько с любопытством и презрением. Многие из присутствующих в этом зале жаждали оторвать от него кусок. Некоторые — ради собственного удовольствия, извращенного и порочного, жаждущего почувствовать власть над другим, сломить его волю, подчинить себе. Другие — чтобы насолить легату, который явно питал слабость к юному гладиатору. Дакийец видел, как легат подошел к Императору, как они обменялись несколькими словами, как Домициан бросил на него мимолетный, но полный злобы взгляд. Может мужчины и не были врагами, но и близкими друзьями их было нельзя назвать. Краем глаза Тэхен продолжал следить за снующим в толпе Аврелием. Он улыбался знатным дамам, целуя их ладони, пожимал руки патрициям и сенаторам, натягивая на лицо маску заинтересованности. Но юноша отчетливо видел, как сильно это отягощало легата, как невыносимо тому было находиться среди этих порочных гиен, этих алчных стервятников, готовых разорвать друг друга за власть и богатство. Вероятно, лишь только потому, что Тэхен пристально следил за легатом, он сумел заметить, как один из богато разодетых мужчин медленно шагнул к Чонгуку со спины. Ничего в его внешности не вызывало подозрений, но дакийец увидел, как в его руках блеснул сталью нож, скрытый под складками дорогой одежды. Кажется, в этот самый момент Тэхен перестал думать. Все чувства, все страхи, вся ненависть, все сомнения — все исчезло, оставив лишь дикую, первобытную решимость. Тело само рвануло вперед, подчиняясь не разуму, а странному порыву. Не обращая внимания на крики знати, на их возмущенные возгласы и испуганные лица, на стражников, ринувшихся за ним, он бросился в сторону легата. Прежде чем Чонгук успел обернуться, прежде чем он успел что-либо понять, Тэхен сбил убийцу с ног, обрушившись на него всем своим телом. Они оба рухнули на пол, среди рассыпавшихся кубков с вином и перевернутых столов, создавая хаос и панику. Где-то позади завизжали знатные дамы. Толпа, охваченная ужасом, спешила покинуть зал, толкаясь и давя друг друга. Из-за момента неожиданности и яростного напора Тэхену удалось обезоружить мужчину, выбив из его руки нож, но тот не был намерен сдаваться. Он сбросил тело дакийца с себя и подскочил на ноги. Но бежать было некуда. Зал мгновенно заполонила стража легата и Императора, их мечи угрожающе сверкнули в свете факелов. Только, кажется, это ничуть не напугало убийцу. С безумным блеском в глазах он ринулся в сторону балкона. Двое стражников преградили ему путь, но, судя по всему, тот был неплохим воином, опытным и безжалостным. Выбив у одного из мужчин меч из руки, он подхватил его и убил обоих стражников, прежде чем сигануть с балкона в ночную тьму. — Взять его! — голос Домициана разлетелся над залом гулким эхом, полным ярости и негодования. Вся стража, словно стая гончих, рванула наружу. Тэхен, ощущая боль во всем теле, начал подниматься с пола, когда перед ним возникла любезно протянутая ладонь. Он удивленно поднял взгляд. Легат смотрел на него сверху вниз с каким-то странным выражением в глазах — смесью благодарности, удивления и… чего-то еще, что Тэхен не мог разгадать. Легат смотрел на него так пристально, изучающе, словно видел его насквозь, что дакийец не нашел в себе сил отвергнуть его помощь. — Кажется, ты спас мне жизнь, — произнес Чонгук, и в его голосе звучало искреннее изумление. — Почему? — добавил легат, помогая Тэхену подняться. — Что почему? — тихо спросил Тэхен, отряхивая пыль со своей туники и стараясь не обращать внимания на хищный взгляд Императора, наблюдавшего за ними с мрачным лицом. — Почему спас? Ты презираешь меня, — тихо спросил Чонгук, наклоняясь к Тэхену. — Потому что тешу надежду забрать вашу жизнь собственными руками, господин, — прошептал в ответ дакийец, и в его глазах вспыхнул тот самый пожар, который обещал поглотить не только легата, но и весь Рим.
