Chapter 11.
29 ноября 2025 г., 22:29
«Ненависть проще любви. Ненависть объяснима.»
Роберт Рождественский
Это поразило легата так сильно, что никак не покидало его мыслей. Минуло несколько дней с момента, когда Чонгука попытались убить во второй раз, но казалось, будто это время растянулось на долгие годы. Аврелий постоянно думал о нем. Он засыпал с мыслями о серых, непокорных глазах и просыпался с мыслями о них же. Мальчишка спас легата. Спас, желая ему смерти. Какая горькая ирония судьбы. Но даже зная истинную причину этого поступка, Чонгук не мог не думать о том, как сильно он поразил его. Он привык, что смерть тихой поступью шагает за ним по пятам, но никогда прежде он не смел и помыслить, что кто-то будет бороться за его жизнь кроме него самого. Это обескуражило обычно невозмутимого генерала. Взбаламутило его чувства. Затронуло очерствевшее сердце, которое, как он полагал, давно не способно на любовь. Однако стоило быть честным хотя бы перед самим собой и признать: дакийец покорил его задолго до этого спасения. Кажется, это случилось в тот самый миг, когда их глаза встретились впервые. Даже будучи поверженным, стоя на коленях перед врагом, Тэхен не выражал ни страха, ни смирения. Его внутренний огонь, пламя, что горело в глубине его штормовых глаз, задело легата. Оно вызвало нечто большее, чем просто интерес или жалкую похоть. Оно вызвало желание узнать. Понять. Покорить. Но не властью и силой, не угрозами расправы, а чем-то иным, неведомым и пугающим — нежностью, вниманием, возможно, даже любовью. «Будьте прокляты все боги на потеху которым пересеклись наши пути!» — мысленно восклицал Чонгук, стоя на балконе. Он любовался безмолвными, холодными звездами, которые, казалось, были равнодушны к его страданиям. Вино в его бокале медленно убывало, но мысли в голове, напротив, множились, подобно рою назойливых мух. — Непокоренный оказался покорен, — прошептал он, и в этой тихой усмешке звучала горечь. — Вот уж не чаял на закате лет найти любовь. Да и кого мне напророчили в избранники? Боги знатно посмеялись надо мной. Легат прислонился лбом к холодному мраморному парапету. Даже ослепленный неведомыми, всепоглощающими чувствами, Чонгук ни на минуту не забывал о том, что именно в этом мальчишке скрыта его погибель. Вот уж злая, жестокая шутка судьбы — умереть не на поле брани, окруженным славой и звоном мечей, как подобает воину, а от рук того, кого он, вопреки всему, полюбил. Марк, казалось, совершенно потерял рассудок из-за этого мальчишки. Вспомнить лишь то, как он перечил самому Императору, рискуя собственной жизнью, только чтобы защитить Тэхена. Одно лишь это могло принести ему погибель, разрушить его карьеру, его жизнь, бросить тень на его честь. В груди все болезненно сжалось, словно сердце сковали раскалённые тиски. Он впервые познал, что такое любовь, и на вкус она оказалась горькой, как полынь. Оказалась невзаимной, и легат знал, что взаимной никогда и не будет. Они рождены не любить друг друга, а погубить. Тэхен всегда будет видеть в нем врага, жестокого генерала Рима, чьи руки несли смерть его народу. А Чонгук никогда не сможет переступить через устои и принципы, выжженные клеймом у него под ребрами. Любовь не может быть сильнее чести. Не может быть сильнее верности и долга. Точно не для легата. И пусть его глупое, обезумевшее сердце рвется отыскать дакийца, чтобы объясниться, чтобы попытаться найти хоть крохотную возможность сократить пропасть, разделяющую их, он никогда не поступит так. Это было бы саморазрушением, предательством всего, во что он верил. Да и разве примет его любовь Тэхен? Только станет презирать еще пуще прежнего, видя в его чувствах лишь жестокую насмешку. — От разбитого сердца еще никто не умирал, — прошептал легат, и его надломленный голос был едва слышен в ночной тишине. Он вглядывался в россыпи звезд, силясь сосчитать их, чтобы отвлечься от назойливых мыслей. Но кажется, после двух тысяч четырехсот восьми он снова начал думать о мальчишке. Чонгук чувствовал себя пленником собственного разума, пленником чувств, которые он не мог ни понять, ни контролировать. Он был покорен, обезоружен, и все это — из-за дикого варвара, которого он должен был ненавидеть. Он видел перед собой два пути: один — путь долга и чести, ведущий к одиночеству и опустошению, другой — путь сердца, ведущий к неизвестности, к возможному счастью, но и к неминуемой гибели. И выбор был мучителен, ведь любой путь означал потерю. Легат закрыл глаза, пытаясь найти утешение в ночной прохладной тишине. Звезды — безмолвные свидетели его метаний, холодно и равнодушно следили за тем, как Чонгук, впервые за долгие годы своей жизни, страдает из-за любви. Не острая боль от ран, не холод стали, не предвкушение битвы, а это тягучее, изматывающее чувство, похожее на тихую, но неумолимую болезнь, терзало его. Это была боль другого рода, боль, которая проникала в самые глубины души, разрушая броню, которую он так тщательно строил годами. Он, чье сердце, казалось, было выковано из стали, теперь чувствовал, как оно ноет от тоски.
***
После того, как Тэхен предотвратил покушение на легата, многое изменилось. Даже воздух казался иным. Из-за неудачной схватки с несостоявшимся убийцей, едва поджившие раны на его теле вскрылись вновь. Ему пришлось провести еще несколько дней на койке под бдительным присмотром лекаря. Это даже немного порадовало дакийца: несколько дней покоя позволили отдохнуть не только его телу, измученному битвами и ранениями, но и разуму, который каждый день изнывал от бесконечного роя мыслей и тревог. По слухам, которые, казалось, могли проникать даже через щели в стенах, Тэхен узнал, что Юнги вернули статус ланисты. Несмотря на то, что игры отменили раньше положенного срока, мужчина всё же выжил и принес несколько триумфальных побед своему господину. Это известие оказалось на удивление приятным. Юнги нравился ему. Несмотря на слепую преданность римскому генералу, тот был человеком чести и хорошим воином. Ланиста был одним из немногих в лудусе, кто заслужил уважение дакийца — не за силу, а за внутреннюю стойкость и верность своим принципам, даже если эти принципы шли вразрез с тем, во что верил сам Тэхен. Ранним утром, когда первые лучи рассвета, будто золотые нити, начали пробиваться сквозь пыльные оконные стекла, наполняя комнату теплым, ласкающим светом, Тэхен почувствовал чье-то присутствие. Несмотря на это, все его закаленные в боях инстинкты молчали, а значит, незваный гость не был опасен и не нес для дакийца никакой угрозы. Пробуждение было медленным, почти ленивым. Веки, отяжелевшие от усталости, никак не желали подниматься, но Тэхен твердо для себя решил: время для отдыха, каким бы желанным оно ни было, закончилось. Он медленно и неохотно открыл глаза. На стуле, примостившемся у самой кровати, сидел Этер, помощник лекаря. Он был смущен и робок, как всегда. Его юное лицо, обрамленное темными кудрями, горело румянцем, а взгляд был устремлен вниз. — Как поживаете? — его голос был тихим, почти шепотом, будто он боялся нарушить покой этого безмятежного утра. Он держал в руках несколько склянок с вонючими мазями и чистые тряпки для перевязки ран. Юный мальчишка стал частым гостем в его временном обиталище. Он навещал Тэхена почти каждый день, и каждый из этих дней смущенно улыбался дакийцу, краснея и пряча глаза. Тэхен не был дураком и знал, что Этер испытывает к нему чувства, наивную мальчишескую симпатию, но упорно делал вид, что не замечает этого, предпочитая держать дистанцию. — Я же просил обращаться ко мне не так формально, — Тэхен со стоном приподнялся, опираясь спиной на ряды мягких подушек, которые помощник лекаря заботливо притащил для него. Он пытался скрыть свою слабость, но каждое движение давалось ему с трудом. — Просто Тэхен. Я не знатный господин, а ты не мой слуга. Этер смущенно пожал плечами, и его щеки вновь вспыхнули румянцем. — Прости, Тэхен, — прошептал он, приступая к перевязке. — Просто… привычка. И еще, — он замялся, — легат желает навести тебя сегодня вечером. Он беспокоиться о своем спасителе. Весть о том, что гладиатор ринулся на защиту своего господина, разлетелась с невероятной скоростью. Она пронеслась не только по всей вилле и лудусу Аврелия, но, казалось, облетела все Путеолы, словно пожар, охватывая своим пламенем каждый дом, каждый жилой угол. Бахру, которому, к удивлению Тэхена, дозволили навестить своего товарища по оружию, только и делал, что пересказывал ему слухи, сплетни и откровенные выдумки о несостоявшемся покушении. И лишь в части из них была хоть какая-то правда, остальное же было лишь плодом бурной фантазии толпы. Одни говорили, что, прежде чем Тэхен успел вмешаться, легата успели ранить и крови было столько, что она залила весь зал. Другие же придумывали такие небылицы, что дакийец лишь устало закатывал глаза, предпочитая не вникать в этот поток лжи. Слух о том, что Тэхен был любовником Аврелия и потому так рьяно ринулся его защищать, пожалуй, зацепил его больше прочих. Даже разозлил до глубины души. Эти мерзкие трепачи разносили эту чепуху по всем Путеолам, что даже Этер, этот наивный, смущенный мальчишка, пусть и стесняясь, как-то спросил его, правда ли это. Конечно, нет! Отвратительная, гнусная ложь! Тэхен никогда бы не возлег с таким, как Чонгук. Даже если бы этот выбор грозил ему немедленной смертью, он бы предпочел умереть, чем разделить ложе с тем, кто олицетворял собой всю ту боль и унижение, что он пережил. — Тэхен? — Этер мягко и неловко коснулся плеча юноши, а его прикосновение оказалось удивительно легким, почти невесомым. Тот, погруженный в свои мрачные мысли, от неожиданности даже вздрогнул, вырываясь из плена своего сознания. — А? Да? Ты что-то говорил? — только сейчас Тэхен заметил, что помощник лекаря почти закончил с перевязкой. Раны больше не кровоточили, но боль никуда не делась. Казалось, что дакийец уже и позабыл, каково это — жить без нее. Каждый его день был наполнен муками — физическими или душевными, и он сам не знал, какие терзают его сильнее, какие оставляют более глубокие шрамы. — Господин желает навестить тебя сегодняшним вечером, — Этер встал со стула, — но прежде велел справиться о твоем здоровье. И, если тебе совсем худо, он повременит с визитом. Мальчишка бросил окровавленные тряпки в ведро и подошел к столу, заставленному всякими склянками. — Скажи ему, что я умираю от боли и едва проснувшись, тут же проваливаюсь в сон, — Тэхен по-мальчишески задорно оскалился. — Я не могу, — едва не заикаясь, пролепетал мальчишка; его глаза испуганно округлились, и он отрицательно затряс головой. — Я не могу лгать легату. Он ложь за милю чует. Тэхен усмехнулся. — Вот уж правда. Лгать ты совершенно не умеешь. Твое лицо, как открытая книга. Ни одной тайны, ни одного секрета. Этер покраснел еще сильнее. — Я… я не хочу лгать ему, Тэхен. Он… он такой… он всегда узнает. — Тогда скажи ему правду, — Тэхен посмотрел на Этера, и его взгляд стал более серьезным. — Скажи, что я чувствую себя лучше, но еще слаб. Скажи, что готов его принять. Помощник лекаря посмотрел на него с немым вопросом в глазах. — Ты уверен? — спросил он. — Да, — ответил Тэхен. Только вот он совершенно не был уверен, но Этеру об этом знать не обязательно.***
Вечером, когда солнце склонилось к горизонту, окрашивая небо в багровые и золотые тона, дверь комнаты Тэхена тихонько отворилась. В проеме стоял Чонгук. Он был одет в простую, но дорогую одежду, без имперских регалий, но его присутствие мгновенно наполнило комнату душным ощущением власти и силы, которое, казалось, давило на легкие. — Как ты? — спросил он, и его голос, ровный, как гладь озера перед бурей, все же выдавал отчетливое беспокойство. Настоящее ли или поддельное, Тэхен не сумел разгадать. — Лучше, — ответил Тэхен, стараясь придать своему голосу твердость. Он смотрел на Чонгука, пытаясь угадать, что скрывается за его внешне спокойным, непроницаемым лицом. Была ли там искренность или лишь искусная игра? Легат подошел к кровати и сел на стул, который еще недавно занимал Этер, его движения были плавными, почти кошачьими, но в них чувствовалась скрытая сила. Он смотрел на Тэхена, и в его взгляде было что-то новое — тревога, смятение, и что-то еще, что Тэхен не мог понять. Или, возможно, не хотел понимать, боясь того, что может открыться. — Кажется, я обещал тебе свободу за победу на играх, но… — начал Чонгук, и его голос неожиданно затих. Дакиейц вперил в него испытывающий взгляд, ожидая продолжения. — Но? — выдохнул Тэхен. Он знал, что значил этот взгляд — серьезный, но извиняющийся. Взгляд того, кто готов преподнести горькую истину, прикрыв ее легким налетом сожаления. — Но формально игры не были окончены, как и не был представлен победитель. Дакиейц устало прикрыл глаза и горько усмехнулся, чувствуя, как разочарование растекается по венам. Ну, конечно. Обещания свободы были всего лишь гнусной ложью, красивой приманкой, призванной заставить его играть по правилам легата. Знал, что Аврелию не стоит верить, знал, что его слова — лишь искусно отмеренная отрава. Но все же согласился на его условия. Дурак. Дурак. Дурак. Тэхен не мог перестать корить себя, чувствуя, как гнев и обида сжирают его изнутри. — Значит, я и мои люди по-прежнему ваши рабы? — стальной взгляд серых глаз Тэхена впился в Аврелия. — Твои люди? — Чонгук слегка наклонил голову, словно обдумывал его слова. — Разве им свободу я обещал? Одержи ты победу на играх, и я бы освободил лишь тебя. Таков был уговор. Одна победа — одна жизнь. Вспышка ярости была такой сильной, что Тэхен едва не накинулся на легата с кулаками, но, стиснув зубы до боли, удержал себя на месте. Как бы дакийцу не было тяжело признавать это, но Аврелий был прав. Он не обещал даровать свободу всем его плененным людям. Слова были произнесены именно так. Но в глубине души дакийец надеялся, что легат, возможно, проявит ту самую человечность, которую он, Тэхен, видел в нем лишь мельком, и освободит его народ. Проявит когда-то давно утраченное милосердие. И снова он ошибся, вновь доверившись иллюзиям. Его сердце, полное надежды, оказалось разбито жестокой и беспринципной реальностью. — Сколько побед я должен одержать, чтобы каждый пленённый вами дакийец был освобожден? — слова Тэхена прозвучали как вызов, как последнее отчаянное усилие вырвать из легата хоть каплю милосердия. По мимолетной, почти незаметной улыбке, исказившей губы Чонгука, Тэхен понял, что Аврелий ждал этого вопроса. — Сотни. Тысячи, — ответил Чонгук, и в его голосе не было ни тени жалости. — Придется потратить все отмеренные тебе богами годы, чтобы освободить свой народ, но… Снова это мерзкое «но». Оно резало хуже ножа, разрывая на части последние остатки надежды, за которые Тэхен так отчаянно цеплялся. — Я могу предложить тебе новую сделку, — Чонгук наклонился к Тэхену; их лица оказались так близко, что дакийец мог почувствовать терпкий аромат чужой кожи, смешанный с запахом вина и чего-то неуловимо сладкого. Пальцы легата накрыли его ладонь, сжатую в кулак с удивительной, пугающей нежностью. Эта неожиданная ласка так поразила Тэхена, что он не сразу сообразил отдернуть руку, а когда сделал это, то попытался сделать вид, что не заметил грусть, промелькнувшую в угольных глазах Чонгука. — Ты станешь моим личным телохранителем на три года. Станешь моей тенью, следующей по пятам. Куда я — туда и ты. Будешь добросовестно охранять меня положенный срок, и по его истечении я велю освободить всех твоих людей. Ну, тех, кто доживет до той поры. Слова Чонгука повисли в воздухе, тяжелые, как надвигающаяся гроза. Тэхен смотрел на него, пытаясь осмыслить услышанное. Три года. Три года добровольного служения своему врагу. Защищать того, кого поклялся убить. Это было ужасным, немыслимым позором. Он не выбирал быть гладиатором, и потому не испытывал стыда за свою судьбу, но то, что предлагал ему легат, зависело исключительно от его собственного решения. Три года в постоянной близости к человеку, который был воплощением всего, что он ненавидел. Три года смотреть в глаза тому, кто был причиной его страданий. — И если я откажусь? — спросил Тэхен. Его голос был хриплым, но твердым. — Тогда твои люди останутся рабами. И, возможно, их ждет участь похуже, — ответил Чонгук. Легат был абсолютно спокоен, произнося эти слова, словно рассказывал о погоде, а не выносил приговор. Это спокойствие пугало Тэхена гораздо сильнее, чем любая открытая угроза, потому что в нем читалась полная уверенность в своей власти. — Выбор за тобой, Тэхен. Дакиейц закрыл глаза, чувствуя, как неистово бьется в груди его сердце. Выбор был мучительным. Он мог отказаться и обречь свой народ на вечное рабство, на жизнь, полную страданий и унижений. Или же он мог согласиться и стать рабом добровольно. Он поднял глаза на Чонгука. Во взгляде легата было что-то, что заставляло Тэхена сомневаться. Его черные глаза смотрели внимательно и немного взволнованно, будто Аврелия в действительности беспокоила возможность получить отказ. — Я согласен, — твердо произнес Тэхен. Он готов был заплатить любую цену за свободу своего народа. Даже если эта цена — его собственная жизнь. Чонгук кивнул, и на его лице появилась тень улыбки, едва заметная, но полная какой-то странной, непонятной Тэхену теплоты. — Хорошо, — сказал он. — Тогда с этого момента ты мой. И не смей забывать об этом. Дакийец покорно склонил голову. Легат мимолетно коснулся его не раненного плеча и покинул комнату.
***
Новость о том, что гнусный варвар стал личным телохранителем господина, разлетелась по всей вилле чередой слухов. Впервые услышав об этом, Чимин не сумел сдержать ярости. Он разбил дорогой греческий кувшин, некогда подаренный ему Битием, и его осколки разлетелись по полу, подобно осколкам его разбитого сердца. Пусть разум и твердил, что пути его и легата разошлись, и не стоит больше искать желание в его глазах, сердце, однако, отказывалось подчиняться. Любовь, эта неумолимая, коварная сила, настойчиво продолжала терзать Чимина. Он больше не виделся с Чонгуком. А если это и случалось, то теперь их встречи стали редкими и лишенными былой близости. Чимин замечал мельком его фигуру в дальних коридорах, когда тот куда-то спешил или в тенистом саду, где легат любил проводить утренние тренировки. Но каждый раз Чонгук, упорно делал вид, что не ощущает на себе пристальный взгляд ореховых глаз, в глубине которых затаилась печаль. Минул уже почти месяц с тех пор, как Чимин принял на себя обязанности помощника Бития. За эти долгие дни он не обмолвился с легатом и словом. Старик, в попытке отвлечь юношу от гнетущих мыслей, неустанно посылал его по всевозможным поручениям. Но даже самые абсурдные из заданий не могли полностью заглушить боль, разъедавшую душу юноши. Он старался держаться, выполнять свои обязанности с той же старательностью, что и всегда, но внутри все сжималось при мысли о Чонгуке. Однако легат был не единственным, кто посещал мысли Чимина. Рыжеволосый ланиста с удивительно зелеными, словно весенняя трава, глазами стал нередким гостем его снов. И, возможно, лишь иногда его образ вытеснял Чонгука из головы юного грека. Чимин стоял на балконе, вдыхая прохладный ночной воздух. Лунный свет касался его кожи мягким серебристым сиянием. Он размышлял о странной перемене, произошедшей в его жизни. Раньше он всегда был тем, кто любит, кто преследует, кто добивается. Он был тем, чье сердце всегда горело страстью, но никогда тем, кто получает ее взамен. И теперь Чимин размышлял об иных чувствах. О Юнги. О мужчине, который, ничего не требуя, ничего не ожидая взамен, полюбил его. Это казалось странным, почти безумным. Юноша всегда был тем, кто любит, но никогда не был любим. И эта влюбленность, такая искренняя и нежная, поразила его до глубины души. Он никогда не думал о себе как о ком-то, кто может быть объектом чьих-то чувств. Чимин всегда был тем, кто страдает, кто ищет, кто желает. Но никогда не был тем, кого ищут. И вдруг, в его жизнь ворвался Юнги, с этой своей нежной, искренней влюбленностью. Он смотрел на Чимина так, как никто никогда не смотрел. В его глазах, цвета весенней травы, Чимин видел не просто восхищение, а нечто более глубокое — обожание, восхваление, обожествление. Там смотрят только на тех, кого любят больше собственной жизни. И ланиста смотрел именно так. Жадно и покорно. Словно преданный пес, застывший в ожидании ласки от своего господина, готовый исполнить любой приказ, лишь бы заслужить его благосклонность. Эта преданность, эта безграничная любовь, которую он видел в глазах Юнги, одновременно пугала и манила его, пробуждая в нем чувства, о которых он прежде даже не подозревал. Но, как бы то ни было, вместе им не быть. Эта мысль, словно раскаленный кинжал, впивалась в сердце Чимина. Чонгук не сумел подарить ему взаимную любовь и запретил искать ее в руках того, кто мог бы ее дать. Казалось, будто все боги разом отвернулись от Чимина, обрекая его на вечное одиночество. Значит, такова его судьба. Прозябать в вечной тоске, так и не познав вкус истинной любви. И было кое-что еще, что, пожалуй, не давало юноше покоя. Юнги знал его. Знал его так, будто они были знакомы целую вечность. Но ведь они никогда прежде не встречались, по крайней мере, Чимин не помнил такого знакомства. Так откуда в ланисте вспыхнули эти чувства? Об этом стоило бы расспросить Бития. Тот, казалось, знал все и обо всех. Может быть, старик подскажет, когда же Чимин успел познакомится с Юнги? И, что самое главное, когда Юнги успел полюбить его?***
— Как давно ты знаешь Юнги? — тихо спросил Чимин, и его голос прозвучал едва слышно в полумраке старого кабинета, где они с Битием уже два часа разбирали завалы старых архивов. Старик любил, чтобы во всем был порядок. Битий с удивлением поднял на юношу свои проницательные глаза. Он знал о случившемся в лудусе, знал о том, что рыжеволосый галл давно неравнодушен к его подопечному. — Почему интересуешься? — спросил он. — Из любопытства, — коротко ответил Чимин, отводя взгляд. На его смуглых щеках уже расцветал румянец, выдавая юношеское смущение. — С тех самых пор, как он попал сюда, — наконец произнес Битий, возвращаясь к своей работе. — Почти восемь лет. Он появился немногим позже тебя. — Он знает меня. Откуда? — Чимин отложил пыльный свиток, а его пальцы замерли на пергаменте. Он вперил испытывающий взгляд в Бития. — Ты был единственным, кто проявил к нему доброту, когда он только появился здесь, — старик продолжал перебирать бумаги, но его взгляд стал задумчивым. — Каждый норовил ударить его побольнее, да это и неудивительно, с его репутацией. И лишь ты был тем, кто протянул ему кувшин с водой и свой скромный обед. Битий бросил короткий взгляд на юношу и заметил отчетливое удивление на его лице. — Но я не помню этого, — прошептал Чимин, усердно пытаясь вспомнить хоть что-то. Но в голове всплывали лишь знакомые зеленые глаза, полные нежности и обожания. — Ты был ребенком и пережил страшную потерю, — мягко сказал Битий. — Неудивительно, что эта мимолетная встреча вылетела у тебя из головы. — Но он запомнил меня, — тихо произнес юноша. Голос дрожал от охватившего его волнения. Битий кивнул и как-то печально улыбнулся. — Когда нам доводилось пересекаться, он часто расспрашивал о тебе. Какой ты, что ты любишь, о чем мечтаешь, — старик умолк на полуслове и устало прикрыл глаза. — Но? — нетерпеливо отозвался Чими. Сердце в груди норовило вот-вот выскочить наружу. — Но, когда он прознал о том, что ты стал делить ложе с господином — перестал, — Битий говорил тихо, но каждое слово его звучало как удар плетью. — Он больше не говорил о тебе. Ни слова. — Но почему? Он… Он любит меня? — в голосе Чимина звучала надежда, смешанная с отчаянием. — И это его ошибка, — Битий покачал головой. — Ты никогда бы не смог быть с ним. — Ты так же говорил и о легате, — глаза Чимина наполнились влагой, а его голос дрогнул. — Не смей любить! И любимым быть, значит, тоже не смею? — Мальчик мой, — старик обхватил юношу за плечи и прижал к своей груди. — Ты выбираешь не тех мужчин. Или не те выбирают тебя. Ланиста не смеет претендовать на то, что принадлежит его господину. Долг сильнее чувств. И Юнги это понимает. — Почему я так несчастен? Почему боги так несправедливы ко мне, Битий? — голос Чимина, полный горечи и отчаяния, утонул в мягких складках одежды старика. — Жизнь никогда не бывает справедлива к нам, мой мальчик, — мягко произнес Битий. Он ласково погладил подопечного по волосам. — Но это не значит, что мы обречены на вечную немилость судьбы.
***
Это было эгоистично. Неправильно. Он нарушил собственное слово, извернув всё так, чтобы оказаться правым. Но это был единственный вариант удержать его подле себя. Так близко, как только позволяли его положение и совесть. Чонгуку стоило бы избавиться от этой внезапно настигшей его слабости, сослать мальчишку куда подальше, туда, где он никогда больше не смог бы его увидеть. Но он не смог. Его выворачивало наизнанку от одной только мысли, что он больше никогда не увидит этих злых, но таких притягательных штормовых глаз. Уж лучше бы он ненавидел дакийца. Презирал его, как и подобало генералу Рима. Только вот глупое, непокорное сердце всё решило за него, пойдя против гласа разума и долга. — Господин, — голос Бития, спокойный и размеренный, вырвал Чонгука из безрадостных размышлений. — Да? — легат утомлённо прикрыл глаза, ощущая тяжесть прошедших дней. — Мои люди всё ещё разыскивают того, кто пытался убить вас, но, признаться, мне кажется, что ничего не выйдет. Нужно искать не клинок, а его владельца. — Разве мы уже не выяснили, что все эти козни чинит против меня Корнелий? — Чонгук открыл глаза и потянулся за бокалом, который оказался наполовину пуст. — Всё верно, но без весомых доказательств мы не можем обвинить его перед сенатом и Императором. Его богатство и связи пока что служат ему щитом. — Тогда почему ты всё ещё здесь? — в голосе Чонгука прозвучала неприкрытая грубость, которую Битий не принял на свой счёт. Он знал, что последние недели так утомили легата, что тот мечтал лишь о покое, о тишине, которую не мог найти даже в стенах своего дома. — Боюсь, что Корнелий лишь пешка в этой игре, — Битий продолжал говорить ровным тоном. — Он богат, но едва ли одарён умом и хитростью своего отца. Мои люди докладывают мне о его перемещениях, и некоторые из них обратили внимание, что несколько раз к нему заявлялся странный мужчина. Но лица того не удалось разглядеть. Он скрывает себя под чёрным балахоном. — И с чего ты взял, что это не наёмник, который напал на меня? Или, возможно, другой убийца, нанятый, чтобы убить меня, — осушив кубок одним глотком, Чонгук махнул служанке рукой, чтобы та вновь наполнила его. — Этот мужчина явно не из числа простых убийц, — Битий напряженно вглядывался в спокойное и даже немного безразличное лицо легата, пытаясь угадать его истинные мысли. — Всё в нём выдает аристократа, несмотря на его маскировку. Боюсь, что против вас зреет самый настоящий бунт, господин, — в голосе старика звучала неподдельная тревога. — Я думал, что уничтожил в своих людях саму мысль о подобных глупостях, — легат поднялся, его движения были плавными, но в них чувствовалась скрытая сила. Он подошёл к старику, который тут же почтительно опустил взгляд. — Но, видимо, я был недостаточно суров. Черные глаза легата были пугающе пустыми. Но Битий знал, что господин в ярости. — Отдай приказ моим людям прочесать весь город. Каждую улицу, каждый бордель и каждый кабак. Если они услышат малейший шепот о назревающем заговоре, то тут же обязаны схватить и бросить в тюрьму заговорщика. Я лично устрою допрос для каждого смельчака, который осмелится открыть рот против своего господина. — Как прикажете, — Битий низко поклонился, собираясь покинуть кабинет легата, но его остановил голос Чонгука. — И вот ещё что, — легат усмехнулся, и эта ухмылка больше напоминала звериный оскал. Таким легат был лишь тогда, когда отправлялся на поле битвы, и кажется, сейчас ему вновь предстоит ввязаться в ещё одну войну. — Отправь пригласительное письмо на ужин Корнелию. Думаю, самое время мне познакомиться с ним поближе. Своего врага нужно знать в лицо.
