Chapter 12.
28 декабря 2025 г., 20:51
Примечания:
Эта глава больше о чувствах и самокопании, о попытках двух душ, разделённых ненавистью и долгом, понять друг друга.
P.s. Буду крайне благодарна вашим комментариям ;)
«В воздухе пахло войной и любовью».
Анн и Серж Голон. Анжелика
Он оказался далеко не таким, каким Тэхен знал его все это время. И был ли на самом деле? Безжалостный и непоколебимый на поле боя, легат был чутким и справедливым со своими людьми, словно мудрый пастырь, оберегающий стадо. Да, временами в нем просыпалась та самая жесткость, грозящая обернуться звериной яростью, но эти вспышки были редкими и кратковременными. Такого Аврелий являл себя только своим врагам. Тэхен тоже был для него врагом, захваченным в плен. Но обходился с ним Аврелий… иначе. Не так, как с другими рабами. Порой Тэхен ловил на себе его долгий, пронизывающий взгляд, и каждый раз делал вид, что не замечает, не понимает значения этой странной, глубокой тоски, поселившейся в его черных глазах. Для Тэхена Чонгук был убийцей, жестоким завоевателем, чьи руки были окрашены кровью его народа. Но для своих людей он был героем. Мечом, охраняющим покой и величие Вечного Города. К огромному удивлению дакийца, люди в действительности любили своего легата. Впервые Тэхен осознал это, когда они вместе с Чонгуком и ещё несколькими стражниками отправились в порт по какому-то неотложному делу. Долгие недели, проведенные среди холодных, серых стен лудуса, лишили Тэхена свободы, и он был рад, что, несмотря на своё унизительное положение, ему дозволено было хотя бы на время покинуть эту каменную клетку. Тэхен с упоением вдыхал солёный, прохладный морской воздух, что позволило на несколько мгновений позабыть о своей участи. Вокруг кипела, пульсировала жизнь. Голоса сотен торговцев и моряков сливались в единый гвалт. Но стоило им заметить приближение легата, как шум мгновенно стихал. Толпа расступалась, будто гладь буйных вод перед носом корабля, уступая дорогу Аврелию. Однако в их глазах не было очевидного, леденящего страха, который Тэхен ожидал увидеть. Многие смотрели на него с глубоким почтением и трепетом, а некоторые даже провожали своего господина теплыми, искренними улыбками. Особенно легата любили дети. И это не удивило Тэхена. Чонгук был с ними по-особенному добр и нежен. Нескольким малышам он даже купил из ближайших лавок сладкие лепёшки и спелые фрукты. Очевидно, из этого мужчины вышел бы хороший отец. И эта мысль поразила Тэхена до глубины души. Чонгук по-прежнему оставался для него чудовищем, но теперь это чудовище казалось менее страшным и грозным. Пожалуй, даже не таким опасным, как он себе воображал. Он не вырывал глаза за неосторожно брошенный кем-то взгляд и не отрубал руки тем, кто просто тянулся к нему в порыве восхищения. Каждый житель Путеол, казалось, жаждал испить из чаши его величия, пусть даже через мимолетное, едва уловимое прикосновение. И Чонгук, с привычным ему снисхождением, позволял им это. Смельчаков было немного, но каждый, осмелившийся дотронуться хотя бы краешка одежд легата, тут же падал к его ногам со словами благословения и безграничной благодарности. Чонгук на это лишь сдержанно улыбался. Для своего народа он был даже чуть больше, чем просто героем — он был их богом. Люди славили его имена чаще и с большим рвением, чем имя самого Императора. Даже когда они шли по улицам, до слуха Тэхена доносились отголоски народного восхищения — тихие, но уверенные слова уважения и безграничной гордости. Таков был Марк Чонгук Аврелий в своем мире, в кругу преданных ему римлян. И сколь же иным он представал в мире юноши. Для генерала Рим был не просто местом службы, а несокрушимой цитаделью, его домом. Для Тэхена же — мрачной, неизбежной тюрьмой. — И зачем только господин взял этого дикого мальчишку себе в личную охрану? — прошипел один из стражников, бросая на дакийца взгляд, полный презрения. Он намеренно шептал своему напарнику достаточно громко, чтобы Тэхен имел возможность расслышать каждое слово. — Неужто среди его закаленных легионеров не нашлось ни одного, кто был бы более достоин? — Да кто разберет прихоти господина, — отозвался напарник, чье лицо было чуть менее злобным, но в его голосе звучала отчетливая зависть. — Может, за какой-то невиданный подвиг. Недавно же этот щенок спас легату жизнь! Быть может, Аврелий решил отблагодарить его так. Для всякого это великая честь! — Ты только посмотри на него, — прорычал второй, бугай с кривым, приплюснутым носом и неровными, торчащими зубами. Он сплюнул на мостовую с демонстративным отвращением. — Этот на подвиги только в раскаленной от страсти койке горазд. Небось, задницей и рабочим ртом заслужил свое место! Напарник, со светлой щетиной на впалых щеках, хрипло рассмеялся. — А ты, стало быть, сам желаешь подставиться нашему господину? Не от этой ли жгучей зависти ты так ворчишь? Хочешь лечь под легата? — Тэхен медленно поравнялся с солдатами. Его губы изогнулись в хищном оскале. — Я своё место под солнцем Рима завоевал сталью, а вот чем вы добыли свое право дышать одним воздухом с Аврелием — это мне неведомо. Хотя, с такими-то рожами, вам будет трудно привлечь внимание господина. — Дакийец сделал паузу, словно размышлял над какой-то особенно гениальной мыслью, а затем, будто прозрев, хлопнул в ладоши. — Но вот если вам на головы надеть плотные мешки, чтобы никто не видел ваших мерзких лиц, то, быть может, на разок и сойдет! Лица мужчин мгновенно побагровели от ярости. Они подались вперед, готовые наброситься на Тэхена с кулаками, но тут неожиданно легат остановился. Аврелий медленно обернулся. Его пристальный взгляд черных глаз устремился прямо на солдат. — Для чего вы здесь? — спросил легат. Его голос был спокойным и размеренным, но Тэхен безошибочно уловил в этой ровной интонации стальную, недвусмысленную угрозу. Стражники испуганно опустили головы, их боевой пыл испарился в одно мгновение. — Чтобы охранять Вас, господин, — смельчаком оказался тот боров со сломанным носом. В конце его голос сорвался на жалкий писк. — Тогда скажите мне, — голос легата приобрел зловещий тон, — почему же я наблюдаю только то, что вы трещите языками? Быть может, мне стоит их отрезать, чтобы вы могли сосредоточиться на своей работе и выполнять её без лишнего шума? Тэхен едва смог удержать торжествующую улыбку. Он с наслаждением наблюдал, как лица стражников, только что пылавшие яростью, внезапно побледнели. Эти мужчины, готовые броситься на него с кулаками, теперь стояли, словно парализованные, на грани того, чтобы обделаться от первобытного ужаса. — Помилуйте, господин! Мы будем молчать! Мы будем немы, как рыбы! — взмолились стражники. Их голоса сорвались на писклявую мольбу. Чонгук бросил на них предостерегающий взгляд. Затем он медленно отвернулся, продолжая свой путь, будто эти люди были для него не более чем надоедливыми насекомыми. — Значит, будьте, — бросил он через плечо. — Или в следующий раз я вас лично к рыбам и отправлю. На корм. Всю оставшуюся дорогу стражники шли молча, но при этом они не скупились на злые, полные презрения взгляды, которые метали в сторону Тэхена. Юноша делал вид, что не замечает этой мелочной враждебности, а про себя лишь посмеивался над этой детской, незрелой обидчивостью. И пока мужчины сверлили его глазами, полными невысказанной злобы, дакийец невольно поглядывал на легата. Могучая фигура Чонгука, казалось, возвышалась над толпой, подобно неприступной гранитной скале. Аврелий превосходил Тэхена почти на две головы в росте и был, по меньшей мере, вдвое шире в плечах — настоящие воплощение мощи. Все женщины, встречавшиеся на их пути, при виде легата томно вздыхали и покрывались розоватым румянцем смущения или вожделения. Но он не удостоил ни одну из них даже мимолетным взглядом. Чонгук ведь только что защитил его. Защитил от откровенных нападок и оскорблений своих же собственных солдат. Тэхен почти перестал удивляться, что этот римский генерал способен на столь редкие и неожиданные проявления человечности. Однако стоило дакийцу хотя бы на мгновение поддаться мысли, что Аврелий не такое уж чудовище, каким он его знал, как перед глазами немедленно всплывали пугающие образы: пепел сожженной деревни, смрад горелой плоти, черный дым над руинами и горы безжизненных тел — его людей. Это не было честной битвой. Это была резня. Его соплеменников загнали и забили как скот в их же собственных домах. Такое невозможно забыть и стереть парой миролюбивых жестов или сдержанной улыбкой. Но… Всегда и везде это чертово, навязчивое «но». Тэхен, вопреки всему, почему-то отчаянно желал верить в лучшее в людях, даже в тех, кто несет смерть. Ведь кто знает? Возможно, для римлян дакийец был таким же неукротимым и беспощадным чудовищем.
***
— О чем-то хочешь спросить? — Чонгук кожей ощущал на себе этот испытывающий взгляд серых глаз. Но, к его удивлению, в этом взгляде не было ни тени презрения, ни обжигающей ненависти, которые он привык видеть в них. Там тлело лишь любопытство. Юноша смотрел на него с неприкрытым, почти детским интересом. От этого ощущения чужого пристального внимания сердце в груди мужчины предательски ускорило свой ритм, забившись быстрее. Он волновался так, словно был не могучим генералом Рима, а незрелым юнцом, готовящимся к первой встрече с невинной красавицей. Только вот юнцом он не был уже очень давно, и потому стыдился этой внезапно проявившейся слабости. — Как-то Юнги сказал мне, что мир не делится лишь только на черное и белое, — начал Тэхен, его голос был ровным, но что-то выдавало глубокую задумчивость. — Нельзя судить кого-то исключительно за его ошибки и любить лишь за благие деяния. В каждом есть что-то дурное и что-то доброе. Такова истинная человеческая природа. Но каждый раз, глядя на вас, я не могу избавиться от ощущения, что это не так. Есть те, кто изначально создан из чистого зла, в ком нет ни единого проблеска света. И как бы сильно ни хотелось его найти, его просто нет. Тэхен отвел взгляд и больше не смотрел на него, но смотрел Чонгук. Пристально, внимательно. Он просто не мог оторвать глаз от сжатых в тонкую линию губ, от нежных черт печального профиля и длинных, подрагивающих ресниц. — Значит, я — воплощение чистого зла? — голос легата прозвучал глухо. Вероятно, это было бы для него лучшим исходом. Если он не может держаться подальше от Тэхена, пусть дакийец сам оттолкнет его. Пусть боится, пусть ненавидит, пусть презирает. Пусть это знание станет для него спасительным ядом, заглушающим боль его собственной привязанности. Пусть внутри все сгорит от этой боли. — Нет. Это не так, — Тэхен покачал головой, и его взгляд вновь вернулся к легату. Они шли сквозь торговые ряды, не замечая никого на своем пути. — Ваши руки по локоть в крови, но и мои тоже. Просто мы с вами оказались по разные стороны. Ваши люди любят вас. Если бы вы были лишь жестоким тираном, они бы дрожали в страхе, но я вижу только искреннее восхищение. Для моего народа вы — монстр, но для своего — живой Бог. — Юноша горько усмехнулся и наконец позволил своему взгляду встретиться с глазами Аврелия. Черные, беспокойные глубины встретились с печальной ясностью серых омутов. — То же самое я могу сказать и о тебе, — ответил Чонгук. Чем ближе Тэхен подпускал его к себе, тем сильнее легату хотелось вцепиться в него и никогда больше не отпускать. — Значит, у нас есть нечто общее, — впервые в присутствии легата на лице юноши расцвела улыбка. Она была совершенно открытой, по-мальчишески задорной и обезоруживающей, но, к великому сожалению Чонгука, эта яркая вспышка света угасла так же стремительно, как и появилась. — Только вот вы свободны, Вы — хозяин своей судьбы и своего пути. А я — нет. Хрупкая идиллия, установившаяся между ними на эти краткие мгновения, тут же разлетелась на сотни острых осколков, несколько из которых вонзились легату в сердце. Он пытался подобрать слова утешения, но все, что приходило на ум, казалось фальшивым, неуместным и до смешного глупым. Ведь именно он, Чонгук, пленил этого юношу, именно он, вместо того чтобы даровать ему долгожданную свободу, затянул цепь на его шее еще туже. Это было эгоистично, это было жестоко, это было отвратительно в своей подлости. Но никто и никогда не учил Марка Чонгука Аврелия искусству любить, и потому он, сам того не желая, из раза в раз совершал одни и те же ужасные ошибки. — Не навсегда, — лишь это скупое, отчаянное обещание удалось выдавить из себя мужчине. Больше они не обменялись ни единым словом. Молчание, наступившее между ними, было тяжелее любого упрека, пропитанного горечью невысказанных желаний и осознанием собственной неспособности поступить иначе.***
— Как прошла ваша встреча, господин? — спросил Битий, поджидая легата у ворот. Чонгук кивнул стражникам, и те поспешно разошлись, возвращаясь на свои посты. Тэхен же, не отходя ни на шаг, следовал за Аврелием. Битий, наблюдавший за ними, никак не мог взять в толк, зачем легату понадобился этот дикий юнец. Неужели этому варвару удалось чем-то зацепить сердце господина? — Все, как всегда, Битий, — коротко бросил Чонгук, пропуская Тэхена вперед, пока они шли по коридору, ведущему в личные покои. — Договорились с Горацием о новых поставках восточных тканей и редких украшений. Этот старый, скользкий пройдоха хотел обвести меня вокруг пальца, но я пригрозил лишить его рук в следующий раз, если он попытается меня обмануть. Он немедленно согласился на прежние условия. Пока Битий сопровождал легата до кабинета, он не мог не замечать, как часто Чонгук бросает осторожные, изучающие взгляды на мальчишку, идущего чуть впереди. Старик прекрасно понимал: это не просто похоть, и не слепая ненависть, движущая господином. Что-то более глубокое и всепоглощающее завладело сердцем легата. Как Чимин не отличался разборчивостью в привязанностях, так и Аврелий, казалось, совершенно не умел выбирать себе подходящих партнеров. И всё же старческое сердце радовалось за мужчину, которого он знал еще младенцем. Первая, пусть и столь запоздалая любовь, — это поистине великое и прекрасное чувство, даже если оно сулит неминуемую боль и разбитое сердце. Лучше испытать краткий миг любви, чем прожить век вовсе не позвав ее. Даже великие генералы Рима склоняют перед ней головы. — Ты передал пригласительное письмо Корнелию? Когда я могу ожидать его прибытия? — спросил легат, когда дакийец распахнул перед ним тяжелую дверь кабинета. Тэхен шел на несколько шагов впереди, поэтому вошел первым, оглядываясь по сторонам, выискивая малейшую, скрытую угрозу. Убедившись, что в помещении все чисто, он кивнул легату. Чонгук медленно опустился в своё массивное кожаное кресло. Юноша статуей застыл у него за спиной. Теперь этот юнец не слишком напоминал дикого, неукротимого варвара из далёких северных земель. Легат постарался принарядить своего телохранителя. Белая тога выгодно оттеняла его карамельную кожу и светлые, золотистые волосы. Лишь странная, нечитаемая руническая вязь, видневшаяся из-под одежды, и римское клеймо на предплечье напоминали о его истинной природе. Что поразило Бития еще больше, чем перемена во внешнем облике юноши, так это клинок, покоившийся на его поясе. Это был не парадный церемониальный кинжал, а настоящий, внушительный меч, явно не римского происхождения. Неужели господин настолько безгранично доверял этому мальчишке? Не этот ли самый юнец еще несколько недель назад угрожал перерезать легату глотку в порыве ярости? Какая неведомая сила заставила этого горного льва обратиться в кроткого, учтивого пса? Вот уж точно: о чем стоило бы поразмыслить. — Битий? — Голос легата вырвал старика из гущи размышлений. — Передал, господин. Он пообещал почтить нас своим визитом завтра вечером. Прикажите распорядиться об изысканном ужине в его честь? Чонгук презрительно усмехнулся и едва заметно покачал головой. В его глазах промелькнуло что-то холодное и хищное. — Я пригласил его не на пиршество, Битий, а для делового разговора. Прикажи подать то же, что и всегда. Никаких изысков и показной щедрости. Я добр к тем, кто того достоин, — Битий тонко улыбнулся уголком рта. Паук расставляет свои сети. — Как прикажете, господин. Будут ли еще какие-либо распоряжения? — Да. Прикажи немедленно усилить охрану у главных ворот и у дверей моих личных покоев. Я чувствую, что моё радушие могло прийтись совсем не по вкусу Корнелию и его дружкам. — Будет исполнено, — Битий низко поклонился и, получив молчаливое дозволение, покинул кабинет. Тэхен же за всё это время, пока длился разговор, не пошевелился и не издал ни звука, оставаясь неподвижной тенью за спиной своего господина.***
Едва за Битием бесшумно закрылась тяжелая дверь кабинета, Тэхен нарушил наступившую тишину. Его голос был тихим, почти шепотом: — На Вас готовится новое покушение? — Возможно, — Чонгук медленно откинулся в кресле, его лицо казалось изможденным. — Я проживаю каждый свой день так, будто он последний. У меня слишком много врагов, чтобы позволить себе роскошь не думать о смерти. — Она вас пугает? — спросил Тэхен, наклонив голову. Дакийец тоже был врагом легата, но Чонгук, казалось, начисто забыл об этом. Они остались здесь одни, вдали от посторонних глаз. Никто не смог бы помешать юноше схватить меч и перерезать мужчине горло. Но как бы сильно ни желало этого сердце Тэхена, он не мог этого сделать. В руках этого римлянина находились судьбы и жизни сотен его соплеменников, что остались в живых. Поэтому Тэхен лишь крепко стиснет зубы и будет терпеть свое унизительное положение. — Нет. Смерть неизбежно настигнет каждого из нас. Кого-то раньше, кого-то позже. Но конечный исход для всех один, — Чонгук устало прикрыл глаза. — Смерть уравнивает всех: богатых и бедных, рабов и свободных. Ей абсолютно безразличны наши заслуги и наши статусы. Я лишь желаю встретить её, как подобает воину — в бою, с оружием в руках. Он говорил это с глубокой, почти философской утомленностью. Чонгук знал, что не должен был так легкомысленно относиться к собственной жизни, не имел права так беспечно доверять Тэхену меч и свою безопасность. Но он доверил. И даже если тот рискнет напасть на него, Чонгук был уверен: он сможет постоять за себя. Однако вопрос: захочет ли? В сознании легата ярко всплыло пророчество гаруспика, которым старец поделился с ним накануне битвы с дакийцами. Прорицатель предсказал, что его погибелью станет один из пленников. И теперь Чонгук отчетливо осознавал, от чьих именно рук ему напророчили умереть. — Позволите спросить? — Тэхен, не в силах оторвать взгляда от усталого, но властного профиля мужчины, осмелился нарушить тишину. В его груди поселилась странная, незнакомая тревога. Такой беспечный. Он вверяет свою жизнь в руки врага. «Самонадеянный глупец», — пронеслось в голове дакийца. И все же… Тэхен не мог отвести от него глаз. Почти всё смуглое лицо Аврелия было испещрено глубокими шрамами, но в них не было уродства. Это были боевые метки, вызывающие почтительное уважение. Черные, длинные ресницы слегка трепетали, а в смоляных, густых волосах проглядывали первые, серебряные нити. Легат был старше его почти на восемнадцать лет, но время, казалось, пощадило его, не оставив следов. Лишь мелкие, едва заметные морщинки у глаз и рта, да редкая седина указывали на истинный возврат этого мужчины. Он был несомненно красив. Статный, высокий и сильный. Широкий разворот плеч и крепкие, литые мускулы делали его почти идеальным. Но дакийец знал, что за этим привлекательным фасадом, за этой высеченной из ровных линий римской красотой, скрывается нечто темное. И Тэхену не следовало забывать об этом ни на секунду. — Ты уже спрашиваешь, — на пухлых губах легата появилась легкая, едва заметная улыбка. Он так и не открыл глаз. — Позволено ли мне видеться со своими друзьями, господин? — Каждый раз, когда дакийцу приходилось заставлять себя обращаться к легату в этой унизительной, раболепной манере, ему хотелось откусить себе язык. — Друзья? — На этот раз Чонгук распахнул веки и бросил взгляд на Тэхена через плечо. Антрацитовые глаза вспыхнули, устремляясь на дакийца. Они были подобны бездонным пропастям, и юноша боялся, что те вот-вот поглотят его. — Да, — коротко, но твердо ответил Тэхен, и в ответ уставился на мужчину, не желая отступать. — Разве не каждый здесь для тебя враг? Разве ты не питаешь ненависть ко всем в Риме? — Чонгук медленно поднялся со своего кресла. Его движения были плавными, но исполненными скрытой силы. Он застыл всего в нескольких дюймах от Тэхена. Мальчишке пришлось задрать голову, чтобы взглянуть в эти темные, бездонные глаза. Аврелий смотрел так пристально, так мучительно испытывающе, что дакийец едва сдержал порыв отвести взгляд. Аврелий смотрел на него с какой-то дикой смесью печали и нежности; смотрел так, как не должен был. Чонгук не единожды был жесток с Тэхеном, но и не раз проявлял поразительное милосердие. Как бы дакийцу ни хотелось разгадать римлянина, ему следовало держаться от него как можно дальше. Следовало игнорировать мимолетные касания, долгие, тоскливые взгляды и мягкие улыбки. То, как легат часто и необдуманно пытался защитить его. Это началось ещё в пути, когда один из легионеров слишком сильно толкнул его, но был тут же осажен легатом; во второй раз, когда Чонгук остановил Бития, готового высечь его за неповиновение; и особенно тот вечер после игр, когда легат, в попытке уберечь, буквально вырвал его из омерзительных рук жирного старика. Тэхен ненавидел его, как и полагалось пленнику ненавидеть своего захватчика. Но всё чаще и чаще задумывался о том, что пламя чистого, жгучего презрения в его душе с каждым днем все слабеет. Нет, он не простил Чонгука и никогда не сможет простить. Но, возможно, он смог немного понять его. Аврелий был солдатом, и несмотря на свой высокий титул, он всего лишь исполнял данные ему приказы. — Никто из моих друзей не является римлянином, — хрипло ответил Тэхен, отстраняясь, но не разрывая зрительного контакта. — И разве я, ослепленный своей скорбью, смею винить каждого, кто живет в этом проклятом Риме? Как бы мне ни хотелось утопить весь ваш мир в крови, я никогда не смогу лишить жизни невинных. Я не стану поступать так, как поступили вы. Сожалел ли Чонгук о содеянном? Отчасти. Его сердце никогда не знало подлинной жалости, не испытывало мук совести, как того требовала человеческая мораль. Он убивал во имя Императора, во имя Империи, и тысячи загубленных его руками судеб никогда не трогали его холодной души. Даже сейчас он не чувствовал жалости к убитым соплеменникам Тэхена. Они были врагами, а с врагами Чонгук расправлялся быстро и безжалостно. Но сейчас, в этой звенящей тишине, перед лицом юноши, которого он пленил и полюбил, легат впервые столкнулся с тем, что могло перевернуть его мировоззрение. Сколько среди павших были невинными? Женщины, дети, беззащитные старики? Скольким из них он лично оборвал жизнь? О какой чести и благородстве он мог говорить, если легат никогда прежде не задумывался о том, в чьей крови были его руки. Ему следовало бы сказать Тэхену, что он искренне сожалеет. Что он винит себя в этой безграничной, слепой преданности жестокому Императору. Но был ли Чонгук менее жесток, чем сам Император? И снимало ли это с него ответственность? Нет, конечно, нет. Каждая невинная душа, загубленная его мечом, навсегда останется на его совести. Никакие слова раскаяния не смоют с него кровь убитых. — Скольких из твоих родных я загубил? — Отчаянные слова, сорвавшиеся с губ легата, врезались в Тэхена оглушительной пощечиной. Юноша едва сумел подавить дрожь, охватившую тело. Руки непроизвольно сжались в кулаки так сильно, что побелели костяшки. — Всех. Кажется, в этот самый миг Чонгук возненавидел сам себя. Возненавидел каждый миг своего существования. Каждый миг боли, которую он причинил этому сильному, храброму и такому прекрасному юноше. Любовь, вспыхнувшая в нем, была такой обжигающе сильной и неистовой, что легат едва держал себя в руках. Ему впервые в жизни упасть к чужим ногам и молить о прощении. Хотелось целовать эти длинные, тонкие пальцы и обещать, что он исправит всё, что разрушил. Но он не мог ничего исправить. Не мог вернуть к жизни семью Тэхена, не мог воссоздать из пепла и праха каждого, кого он убил. Чонгук смотрел в серые, штормовые глаза юноши и задыхался от накатившей волны любви к нему. Любви, которая была столь же сильна, сколь и обречена. Задыхался от осознания того, что навеки обречен презирать себя за эту самую любовь Тэхен смотрел в ответ с незримой болью. Его губы едва заметно дрожали. Он вцепился зубами в нежную, тонкую кожу, пытаясь подавить эту унизительную, подступающую слабость. Соленая влага наполнила рот, и алая струйка потекла по изящному подбородку. Дакийец видел в смоляных глазах легата сожаление, отчаяние, и от этого ненавидел его ещё сильнее. Этот печальный, извиняющийся взгляд рушил выстроенные Тэхеном барьеры. Потому что он, к своему ужасу, понимал Чонгука. Понимал его сомнения и метания, его долг, его положение. Но этого понимания никогда не будет достаточно. Не будет достаточно, чтобы забыть и простить. — Всё ещё желаешь убить меня собственными руками? — прошептал легат. Его голос был хриплым, наполненным едва сдерживаемым желанием. Он наклонился ещё ближе и его взгляд остановился на алых от крови и укусов губах Тэхена. Дикий, первобытный голод, дремавший в глубине его души, толкал легата облизать их, впиться в этот греховный, манящий рот жадным поцелуем. Но он не сделал этого. Шумно втянув в себя терпкий, травянистый запах юношеской кожи, Чонгук не позволил себе сорваться. Они были так близко, что делили одно дыхание на двоих. Так близко, что Тэхен с лёгкостью мог бы свернуть ему шею или перерезать горло своим клинком. Но вместо этого он просто продолжал смотреть. Его горячее, прерывистое дыхание оседало на губах легата лёгкой испариной. На щеках и крепкой шее юноши проступил румянец, а по виску скатилась одинокая капелька пота, путь которой Чонгуку неистово хотелось проследить своим языком. — Что бы вы ни сделали, что бы вы ни сказали, вы навсегда останетесь моим врагом, — наконец произнёс Тэхен, и каждое его слово звучало как приговор. — И пока я дышу, я буду хранить в своём сердце надежду увидеть вашу смерть. Увидеть, как ваше сердце перестаёт биться. — С этими словами дакийец подался вперёд, и его тяжело вздымающаяся грудь прижалась к груди легата. — Я убью Вас. Не сейчас. Не через год. Но придёт время, и я заберу вашу жизнь. Тэхен тонул в омуте черных, голодных глаз, словно в бездонной пучине. Он чувствовал пульсирующее желание Аврелия, ощущал его каждой клеточкой своего тела. И это безумное, неправильное влечение, эта необузданная, дикая нужда, начали медленно овладевать и его разумом, его сердцем. Тэхен хотел разорвать легата на куски, как хищник, обезумевший от жажды крови, и в то же время он отчаянно желал, чтобы тот поцеловал его. Это пугало. Было до дрожи омерзительно в своей противоестественности, и одновременно с этим — до сорванного дыхания желанно. — Сами боги прокляли нас, — прошептал Чонгук, его голос был хриплым, надломленным. — Создали нас для того, чтобы мы уничтожили друг друга. И именно поэтому, — горячая, большая ладонь легата легла на влажную, пунцовую щеку юноши, — я буду ждать. Тэхен вздрогнул от неожиданного прикосновения, но не отпрянул. Чужие пальцы, грубые от мозолей и долгих тренировок, почти обжигали кожу, но Тэхен, вопреки всякому здравому смыслу, прильнул к этой крепкой мужской ладони, ища в ней опору. Чонгук едва подавил готовый сорваться с губ предательский стон. Он нежно гладил мягкую кожу юноши и корил себя за эту внезапно проснувшуюся нежность, за эту позорную слабость. Точно так же, как сейчас корил себя Тэхен, ощущая тепло чужой руки. — Я буду ждать дня, когда смогу подарить тебе свой последний вздох, — прошептал легат. В его голосе звучала обреченность, но в тоже время какая-то странная решимость. Он не должен был так легко сдаваться. Не должен был позволять этому чувству уничтожать себя. Но он уже позволил. Тэхен на мгновение прикрыл глаза, а затем рванулся вперёд, не задумываясь о последствиях, не слушая голоса разума, лишь ведомый диким, неукротимым порывом. Его губы грубо и отчаянно впечатались в губы легата. Это был поцелуй, исполненный горечи, голода и упрямой ярости, в котором он пытался заставить Аврелия почувствовать всё, что чувствовал сам. Чонгук на мгновение замер, его тело напряглось, застигнутое врасплох. В черных глазах, прежде чем они закрылись, промелькнуло выражение чистого изумления. И почти мгновенно он ответил с той же неистовой страстью и нуждой, с которой целовал его юноша. Чонгук напирал. Он прижал крепкое тело к себе, а затем надавил ладонью на загривок Тэхена, чтобы впиться в его губы еще сильнее. Происходящее между ними напоминало бурю, готовую вот-вот поглотить их обоих. Их рты слились в жадном, влажном поцелуи. Языки сплетались в диком танце, исследуя, пробуя, терзая друг друга. Чонгук чувствовал, как его дыхание сбивается, становится тяжелее и порывистее, как набухает член, крепко прижатый к бедрам Тэхена. Дакийец сладко дрожал в его объятиях, задыхаясь от нахлынувших ощущений. Его, на удивление, чувствительное тело отзывалось на каждое прикосновения Чонгука приятной истомой. Он захлебывался стонами и позорными всхлипами, что вырывались из его груди от всепоглощающего, яркого удовольствия. Жар оседал внизу живота, распространяясь по всему телу волнами дикого наслаждения. С каждым новым, влажным, дразнящим движением чужих губ и языка, Тэхен становился всё громче и отчаяннее. Юноша, ведомый неудержимой, жадной нуждой, отчаянно трется своими бёдрами о бедра легата, вырывая из губ Чонгука глухое рычание. В паху все сводит от нестерпимого, кипящего желания. Тэхен впервые ощущал нечто подобное. Впервые в его венах разливалась не ярость, а всепоглощающая, необузданная страсть, которая затмевала все мысли и страхи. Руки, поначалу скованные нерешительностью, теперь скользили жаждущими, исследующими движениями по телам друг друга. Чонгук запустил пальцы в светлые, шелковистые волосы Тэхена, притягивая его голову еще ближе, углубляя поцелуй. Аврелий хотел не просто касаться, он хотел проникнуть Тэхену под кожу, хотел ощутить как их дыхание смешивается, становясь одним. Поцелуй превратился в еще более требовательный, почти болезненный, словно они пытались губами вырвать друг из друга признания, которые не могли произнести вслух. Дакийец же отвечал на этот натиск с той же неистовой страстью. Руки, некоторое время неловко скользившие по тоге, теперь смело обвили шею легата. Тэхен рассыпался на части от желания прижаться к мужчине еще плотнее, ещё теснее. Он хотел, чтобы между ними не осталось ни единого дюйма свободного пространства, чтобы их тела стали одним целым, пульсирующим в едином ритме. Его тонкие, изящные пальцы с мозолями на подушечках скользили по горячей, влажной коже Чонгука, ласкали жадными, нетерпеливыми прикосновениями, пытаясь запомнить каждый изгиб, каждый шрам, каждую линию. Они пытались насытиться этим коротким, украденным мигом, вдыхая друг друга, словно воздух. Оба отчётливо осознавали, что подобное больше никогда не повторится, и потому каждый вдох, каждое прикосновение, каждый стон, вырвавшийся из груди, был пропитан отчаянием и жадностью. Губы горели, дыхание сбилось до хрипа, а весь мир сузился до этого мгновения. Спустя бесконечные, наполненные страстью минуты, когда воздух стал невыносимо густым, а сердце готово было вырваться из груди, Чонгук, задыхаясь, разорвал поцелуй. Его грудь тяжело вздымалась, а темные глаза, обычно такие холодные и расчетливые, теперь горели лихорадочным огнем. Мужчина отстранился ровно настолько, чтобы их лбы соприкоснулись. Они стояли, тяжело дыша и чувствуя горячее, сбившееся дыхание друг друга. Прижимались так сильно, что от их сплетенных тел исходил жар. Чёрные, как безлунная ночь, глаза легата были широко распахнуты, в них плясали отблески желания и чего-то более непостижимого. Тэхен же, еще совсем недавно полный страсти, теперь смотрел на легата с глубокой, неприкрытой болью и растерянностью. В этой абсолютной близости, лишённые слов, они могли слышать лишь гул бешено колотящихся сердец, бившихся в унисон. — Это больше никогда не повторится, — тихо, сбиваясь на рваные вздохи, произнес дакийец. — Глупая, ужасная ошибка. — Я бы желал всю свою жизнь так ошибаться, — прошептал Чонгук, его слова были проникнуты горечью и тоской. Он оставил нежный, почти невесомый поцелуй на пылающей щеке Тэхена. — Моя луна. Эти слова, произнесённые с такой невыносимой нежностью, выбили из дакийца весь воздух. Юноша отшатнулся. В его штормовых глазах мелькнуло что-то, похожее на панику. Он вырвался из чужих, крепких рук и, забыв обо всем — о своих обязанностях, о долге, о всё том, что ещё недавно казалось ему незыблемым — рванул к двери. Он нёсся прочь, в выделенную ему комнату, стремясь скрыться от самого себя, от нахлынувших чувств, от прикосновений, которые разрывали его изнутри. Стоило Тэхену влететь в свои покои, как он тут же захлопнул дверь, заперев её на засов, и медленно осел на пол. Колени и губы предательски дрожали. «Моя луна», — повторил он про себя, и эти слова впились в его сердце ядовитыми шипами. Так, с той же нежностью и любовью, когда-то называл прекрасную Клодию отец — его добрую, пленительно красивую мать.
