Chapter 13.
30 января 2026 г., 21:34
Примечания:
Norma Tale – Красиво.
Эта песня как нельзя лучше описывает мысли Чонгука о Тэхене.
«Любовь не делает жизнь легкой, она делает ее стоящей».
Боги! Как он позволил подобному случиться?! Тэхен злился на грязные слухи об их связи с легатом, но сам, поддавшись какому-то дикому порыву, нарушил все мыслимые и немыслимые границы. Он поцеловал Марка Чонгука Аврелия! Впился в его губ с такой отчаянной жадностью, будто желал поглотить. Тэхен в глухой, обжигающей ярости несколько раз ударил кулаком о холодную мраморную стену. Боль должна была отрезвить его разум, но образы произошедшего не желали покидать его мысли. Сбитые костяшки неприятно саднили, но ещё мучительнее саднило быстро бьющееся под рёбрами сердце. — Чёртово наваждение. Я просто сошел с ума, — пытался успокоить себя Тэхен, но выходило из рук вон плохо. Мысленно он снова и снова возвращался к чужим губам. К нежному, обжигающему шепоту: «Моя луна». Юноше не следовало поддаваться этому странному порыву, овладевшему его сознанием. Это не было симпатией или чем-то большим. Определенно нет. Но это было безумие, чистая, испепеляющая страсть, которая уничтожала все доводы рассудка. Чонгука хотелось целовать. Хотелось касаться его сильного тела, ощущать жар его кожи, а ещё больше — хотелось уничтожить его, стереть с лица земли за все страдания, что он принес. Теперь Тэхен знал, что это не составило бы для него никакого труда. Легат был готов добровольно умереть от его рук точно так же, как добровольно умирало его сердце от любви к дакийцу. Тэхен видел эту обречённость в его черных, печальных глазах. Видел в тонкой, почти неуловимой нежной улыбке, которую он позволял себе лишь рядом с ним. И это знание ещё больше сводило юношу с ума. Как Аврелий умудрился влюбиться в своего врага? Почему? Где его хваленное римское благоразумие? Столько вопросов и ни одного подходящего ответа. Одно Тэхен знал наверняка: на взаимность Чонгук мог не рассчитывать. Ни в этой жизни, ни в какой-либо другой. Для Тэхена их поцелуй не значил ровным счётом ничего. Это было минутное, глупое помешательство и не более того. Но если бы он только знал, что для Аврелия этот поцелуй значил все.***
На следующее утро Тэхен, решив отбросить туман нежелательных мыслей, взял себя в руки и вернулся к новым обязанностям. Лишь только солнце поднялось над плывущей в утренней дымке линией горизонта, а первые, робкие лучи начали танцевать на мраморных стенах, как дакийец уже стоял у покоев легата. Стражники, заметив его приближение, кивнули ему в знак приветствия, не проронив ни слова. Очевидно, их страх перед легатом перевешивал их неприязнь к бывшему пленнику. Ерсус и Зено, пожалуй, были единственными из солдат Аврелия, кто относился к Тэхену довольно неплохо: они не демонстрировали дружелюбия, но и не кривились в презрении. — Можете немного передохнуть. Я присмотрю за господином, — с лёгкой, едва натянутой улыбкой произнёс Тэхен, хлопая мужчин по натёртым до блеска доспехам. Однако стражники и не думали покидать свой пост, и после слов юноши не сдвинулись с места. — Нам приказано не отходить от господина ни на шаг, — сухо ответил один из них. Тэхен пожал плечами. Он не стал настаивать или задавать вопросы. Дакийец повернулся к стражникам спиной и постучал в дверь. После глухого, ровного: «Войдите», дакийец оказался в покоях легата. Чонгук стоял на балконе с кубком вина в руке. Одинокий силуэт мужчины на фоне зарождающегося рассвета выглядел каким-то особенно печальным. Или Тэхену так только казалось. Аврелий даже не обернулся, когда дакийец переступил порог. Ощущал ли юноша неловкость? Определённо, нет. Тот поцелуй, вспыхнувший в полумраке кабинета, для него ничего не значил, не тревожил его разум и сердце, которые были заняты куда более насущными проблемами. Но он точно чувствовал стыд за слабость, что заставила его поддаться необъяснимому желанию. Или, точнее, за абсолютную глупость, которая лучше всего описывала произошедшее. — Ты можешь общаться со своими друзьями, — Чонгук говорил тихо и размеренно. Его голос был лишён всяких эмоций, словно он зачитывал сухой указ. — Два часа в день. Ровно в полдень. В это время я встречаюсь с сенаторами. Меня будут сопровождать ликторы. Ты сможешь посвятить это время тем, кто тебе дорог. Легат так и не обернулся. Его тон был совершенно равнодушным. Будто минувшим вечером между ними ничего не произошло. Будто того безумного, отчаянного поцелуя, того взрыва безудержной страсти, вовсе не существовало. Тэхену хотелось бы сейчас взглянуть в глубокие, антрацитовые глаза Чонгука, но всё, что оставалось дакийцу — это сверлить взглядом его крепкую, широкую спину. «Вот и хорошо», – подумал Тэхен. Лучше всего, если они оба будут делать вид, что между ними ничего не было. Минутное помутнение рассудка, которое необходимо поскорее стереть из памяти, как дурной, постыдный сон. Весь оставшийся день они провели в гнетущем молчании. Они не обменялись ни единым словом, которое не касалось бы прямых приказов и коротких ответов. Тэхен неотступно следовал за Чонгуком безмолвной тенью. Дакийец не сразу осознал, что все его внимание, которое должно было быть полностью сосредоточено на выискивании малейшей угрозы и наблюдении происходящего вокруг — как того требовало его нынешнее положение — было почти полностью поглощено самим легатом. Он не мог отвести от него глаз. Ближе к вечеру, когда солнце начало клониться к западу, окрашивая мрамор виллы в теплые оттенки золота и пурпура, Чонгук решил отложить дела и покинуть душный кабинет. К удивлению Тэхена, легат уверенным шагом направился к конюшням. Его любимый боевой конь Беллатор — могучий вороной жеребец — встретил хозяина радостным ржанием. Чонгук нежно потрепал его по бархатистой морде и протянул большое, румяное яблоко. Беллатор довольно быстро и с аппетитом справился с угощением. Конюх в это время успел подготовить жеребца к вечерней прогулке, наложив легкую попону и ловко закрепив попрогу. Когда Чонгук оседлал коня, его мощная фигура стала казаться еще внушительнее. Юноше он напоминал величественного бронзового идола на высоком постаменте. Дакиейц едва успел отвести взгляд, когда мужчина обернулся и, впервые за этот долгий, напряженный день обратился к Тэхену. — Умеешь ездить на лошади? — это было первым, что произнес Аврелий за последние часы абсолютного молчания. Его прямой взгляд черных, как непроглядная ночь, глаз был прикован к лицу дакийца. Маска безразличия, которую легат решил больше никогда не снимать, начинала давать трещины, рассыпаясь на крохотные куски стоило его взгляду задержаться на Тэхене. Но как бы сильно он ни желал этого строптивого мальчишку, как бы ни умирал от любви к нему, Чонгук принял решение: больше никогда не позволит чувствам возобладать над разумом и долгом. — Умею, господин, — тихо ответил Тэхен, его голос был чуть хриплым от долгого молчания. Дакийец действительно превосходно держался в седле. Отец научил его всему, что должен знать достойный воин, в том числе и искусству верховой езды. Чонгук кивнул. В его темных глазах на мгновение мелькнуло нечто, напоминающее гордость, смешанную с невыразимой нежностью. Тэхен поспешно отвел взгляд. Легат отдал краткий приказ конюху. — Седлайте Руфу. И поторопитесь. Конюх, не задавая вопросов, поспешил к дальнему стойлу. Оттуда он вывел молодую рыжую кобылу — Руфу. Ее шкура отливала медью и золотом в последних лучах заходящего солнца, а пышная грива была похожа на водопад расплавленного янтаря. Она была изящна, но явно молода и полна необузданной, юной силы. Приготовления были быстрыми. Дакийец не успел и глазом моргнуть, как уже сидел верхом на красивой, породистой лошади, чувствуя ее горячее дыхание и напряжение мышц под собой. Несмотря на бурлящее внутри предвкушение от этой неожиданной, пусть и вынужденной прогулки, Тэхен остро ощущал глубокое напряжение, исходящее от Чонгука. Однако дакийец постарался сделать вид, что его совершенно не беспокоят ни чужие терзания, ни та недосказанность, которая висела между ними. Легат — враг. И тот необдуманный, дикий поцелуй ничего не изменит. Он не может изменить того, кем они являются.***
Они выехали за ворота виллы, оставив позади мраморные стены и шепот слуг. Их путь лежал не в сторону города, а в уединённые окрестности, где начинались холмы, граничащие с древними, мшистыми рощами. Воздух здесь был чист и напоен густым, смолистым ароматом нагретой солнцем земли и пряного вереска. Закат догорал на горизонте, разливая по небу такие оттенки пурпура и алого, каких Тэхен еще не видел. Небо казалось бескрайним полотном, под которым растился такой же бескрайний мир. Но суждено ли дакийцу познать хотя бы крупицу этих необъятных просторов? Руфа, молодая и полная необузданной энергии, несла Тэхена с изрядной прытью. Юноша, будучи опытным наездником, легко держал темп, но он чувствовал в изящном, поджаром теле кобылы нетерпеливое волнение, будто она чутко ощущала напряжение, исходящее от её всадника. Беллатор же, напротив, был образцом воспитания и достоинства. Более опытный, величавый жеребец шел впереди неспешным, но уверенным шагом, ведомый крепкой рукой Чонгука. Мужчина ехал, погруженный в свои мысли, но иногда он замедлял ход, чтобы оглянуться. Когда их взгляды случайно встречались, Тэхен видел в черных глазах легата нечто, что не мог объяснить: тоску, терзавшую его сердце, и нечто, чего они оба были лишены — свободу. Здесь, вдали от мраморных залов, от гнетущей тени Императора и интриг сената, Чонгук казался другим. Он был удивительно спокойным, словно наконец позволил себе сбросить тяжелое бремя своего статуса и власти. Он был просто мужчиной, который наслаждался моментом, вечерней прогулкой в компании того, кто был ему небезразличен. Легату на мгновение показалось, что если бы боги, эти вечные и безжалостные тираны, были хоть чуточку милостивы к нему — или к ним обоим, — этот миг покоя, эта хрупкая, вырванная из лап рока безмятежность, мог бы длиться вечно. Они могли бы скакать под этим угасающим небом до самого рассвета, не произнося ни слова, просто позволяя этому едва уловимому единению заменить любые объяснения. Но оба знали, что рассвет неминуем, и вместе с ним вернётся и их жестокая реальность. Впервые за долгое время Тэхен не чувствовал себя заложником слепой и жестокой судьбы. Была только скорость, ветер, хлеставший по лицу, и эта молчаливая, напряженная близость с человеком, который должен был стать его палачом. В этот момент дакийец не думал о мести. Он думал о том, что, возможно, даже тиран имеет свою душу, которую он прячет глубоко под броней долга и крови. И эта мысль была самой опасной из всех, что посещали его в последнее время. Она означала, что его ненависть может не устоять перед этим странным и опасным притяжением. Весь оставшийся путь они провели в гнетущей, вязкой тишине, нарушаемой лишь мерным стуком копыт по пыльной, остывающей дороге. Тэхен же продолжал неотрывно наблюдать за легатом. Когда они остановились у ручья, чьи воды несли прохладу в этот знойный день, чтобы дать лошадям утолить жажду, дакийец невольно замер. Он смотрел, как Чонгук наклоняется, и подол его дорожной накидки из темного сукна едва касается глади воды. Тэхен видел, как свет закатного солнца, пробиваясь сквозь листву старых дубов, играл в его густых волосах, и редкие серебренные нити блестели под уходящими лучами. Юноша рассматривал резкую, мужественную линию подбородка и напряжение сильных мышц на шее, когда легат пил. Все это не должно было привлекать его внимание, это было опасно, но Тэхен почему-то не мог отвести глаз. Ему хотелось изучить этого человека, хотелось пробраться под кожу и выведать каждый его секрет, узнать мотивы, которые вели его по этому тернистому пути. Ему просто хотелось понять Чонгука. Когда легат выпрямился и отер губы тыльной стороной ладони, он, наконец, поймал взгляд Тэхена. Не враждебный, не презрительный, а какой-то проникновенный, испытывающий, словно юноша пытался прочесть его душу. Аврелий замер. В его груди разлилось уже привычное, но до сих пор сводящее с ума трепетное тепло. Несмотря на все свое красноречие и суровый нрав, легат не мог подобрать нужных слов, чтобы заговорить с дакийцем. И потому он не придумал ничего лучше, чем просто отвернуться и бросить через плечо, стараясь придать голосу легкость: — Прогуляемся пешком? Тэхен с искренним недоумением уставился на напряженную спину Чонгука. Тот, не дожидаясь ответа, ловко и быстро привязал Беллатора к толстому стволу древнего дерева, оставляя могучего жеребца отдыхать в тени раскидистой кроны. — Как пожелает господин, — стараясь придать своему голосу ровный, бесстрастный тон, произнес Тэхен и принялся привязывать Руфу. Рыжая кобыла нервно перебирала копытами, чувствуя напряжение хозяина, но не сопротивлялась. Тэхен нежно почесал её за ушами, и в награду получил довольное ржание. Она, как и многие дамы, была падка на ласку. — Идём, — коротко бросил Чонгук и, не оглядываясь, направился в сторону густого подлеска. Там, среди теней и шума листвы, пролегала узкая тропа, ведущая в чащу леса. — Не боитесь волков, которые могут здесь водиться? — не удержавшись, спросил Тэхен, поравнявшись с легатом. На этот вопрос Аврелий лишь слегка усмехнулся. — Их здесь нет, — ответил он, не замедляя шага. — Они давно покинули эти земли. С тех пор, как здесь завелся хищник покрупнее, они сторонятся этих охотничьих угодий. — Медведь? — уточнил Тэхен. — Человек, — Чонгук наконец повернул голову и посмотрел на Тэхена. Поймав ответный взгляд, он позволил себе несколько долгих, почти неприличных мановений любоваться глубиной чужих серых глаз. Эти глаза, казалось, отражали дым погребальных костров и первые капли утренней росы, штормовое небо и туманные, далекие дали. Глаза дакийца были невообразимо глубокими, и Чонгук боялся, что, заглянув в них ещё раз, он окончательно потеряет себя в этой неукротимой буре. — Природа и человек — две силы, которые могут либо сосуществовать в хрупкой гармонии, либо же беспощадно разрушать друг друга, — начал Тэхен, его голос звучал низко и напряженно. — В моих краях, в Дакии, мы почитаем землю и всё то, что она дарует нам в своем милосердии. Но Рим… Рим умеет лишь брать, бездумно и жадно, ничем не делясь взамен. Вы — захватчики, господин. Вся ваша великая, несокрушимая Империя выстроена на костях и крови. — Любое величие требует своей платы, Тэхен, — возразил Чонгук. — Даже если эта плата — ваша собственная душа? — Юноша замедлил шаг, заставляя легата остановиться рядом. Он смотрел на Чонгука нечитаемым взглядом неспокойных, штормовых глаз. Тропа, по которой они шли, становилась всё уже. Здесь царила прохлада, и воздух был насыщен влажным, тяжелым запахом мха и прелой листвы. Они остановились у старого, поваленного бурей дуба, чьи могучие корни вырвало из земли. — Ты прав, Тэхен, — тихо произнес Аврелий. Каждое его слово отдавало горечью и сожалением. — Мой народ любит меня, потому что я дал им порядок. В Риме хаос — это смерть. Я дал им нечто большее, чем просто победы: я дал им иллюзию вечного спокойствия и стабильности. Но ты прав. Ради этого я продал свою душу. Он резко обернулся к дакийцу. Его красивое, смуглое лицо было серьезным. — Как ты считаешь, Тэхен, — Чонгук сделал несколько шагов вперёд, сокращая то небольшое расстояние, что их разделяло, — чудовищами рождаются или становятся? Они оказались так близко, что оба могли слышать учащённое, неровное биение сердец друг друга. Тишина между ними казалась осязаемой, густой, словно остывающая кровь. Они были так близко и в то же время невероятно далеко друг от друга — разделенные пропастью ненависти, долга и рока. Чонгука сжигало невыносимое желание. Ему хотелось протянуть руку и коснуться этой медовой кожи, ощутить её тепло под дрожащими пальцами. Хотелось вдохнуть пьянящий аромат юноши, который, казалось, был запахом самой свободы, и, потеряв всякий рассудок, впиться поцелуем в эту безупречно длинную шею, ощутить биение жизни под жадными губами. Легату просто хотелось любить его. — Становятся, — наконец выдохнул Тэхен. — Когда у вас отбирают всё, что принадлежит вам по праву рождения, когда на ваших глазах топчут святыни, когда каждый день — это борьба за право дышать… Тогда мир рождает монстров. Он заставляет их ими стать, чтобы выжить в мире, созданном теми, кто уже стал чудовищем. Глаза Чонгука вспыхнули пониманием, но затем в них снова проступила знакомая, мрачная печаль. — Значит, ты видишь меня чудовищем? Тэхену до боли захотелось солгать, выплеснуть на него всю свою накопившуюся ярость, причинить ту же боль, которую он сам испытывал, находясь в плену. Но он не мог. Что-то в усталом, но прекрасном лице легата остановило его. — Я вижу солдата, — честно ответил дакийец, глядя прямо в черные, бездонные глаза, — который слишком долго служил кровожадному Императору, господин. И этот солдат, кажется, забыл, каково это — быть просто человеком. Чонгук слабо улыбнулся, и эта улыбка была лишена всякой надменности; в ней была лишь тихая, глубокая горечь. В этот момент он, казалось, окончательно признал своё поражение перед неумолимой силой чувств к этому мальчишке. Он больше не думал о том, какое мрачное будущее ему уготовили боги. Ему стало безразлично, что, возможно, именно от рук этого прекрасного, неукротимого юноши ему суждено принять свою смерть. Мужчина наконец осознал, насколько пустой и отвратительной была его жизнь до появления в ней Тэхена. Вся его власть, его триумфы — всё это казалось пеплом в сравнении с той обжигающей искрой, которую принёс с собой дакийец. Чонгук осознал, что любовь, посланная ему судьбой — будь то награда за долгую службу своему народу или жестокое наказание за все пролитую кровь — стала величайшим даром, от которого он уже не посмеет отказаться. Он решил, что будет бороться. Будет сражаться за право любить этого человека, даже если эта борьба неизбежно приведёт его к погибели. И если смерть придет от этих красивых рук, он будет знать, что прожил последние дни не в сожалениях, а в надежде — в надежде увидеть в дымчатых глазах взаимность. В надежде дотянуться до своей луны. Чонгук сделал еще несколько шагов навстречу Тэхену, сокращая разделявшее их расстояние до жалкого минимума. Теперь они могли соприкасаться плечами, деля одно дыхание на двоих. Мужчина протянул руку, но не посмел коснуться, и его пальцы замерли в сантиметре от карамельной кожи. Он стоял, подобно преданному псу, с мольбой, застывшей в антрацитовых глазах, ожидая хоть малейшего дозволения от того, кого любил. — Тогда позволь мне, — его голос стал низким, он превратился в едва уловимый шепот, оседающий горячим, влажным дыханием на губах Тэхена. — Позволь мне научиться быть человеком, пока ты рядом. Научи меня видеть мир твоими глазами. Покажи мне, каково это — быть свободным. Юноша поднял свою руку, тонкую, но сильную, и нежно, почти трепетно сжал зависшую в воздухе горячую ладонь Чонгука. В тот миг, когда их кожа соприкоснулась, в груди легата вспыхнул дикий, неуправляемый пожар, что грозил сжечь его дотла. — Раб не может научить свободе, господин, — прошептал Тэхен. Он тут же резко отпрянул, выпустив из своих пальцев чужую, слегка дрожащую руку. — Кажется, нам пора возвращаться. Смеркается, — тихо произнес дакийец и, не глядя на Чонгука, направился туда, где они оставили лошадей. Легат стоял, разбитый отказом, а в его голове громогласно звучали все те обещания, что он давал себе: никогда больше не позволять чувствам возобладать над разумом и долгом. Но всё это внезапно показалось незначительной чепухой, когда мужчина, будто ведомый странной силой, рванул вперед. Он быстро настиг Тэхена, крепко схватил его за плечо, развернул и притянул к себе так резко, что юноша лишь удивленно распахнул свои штормовые глаза. А еще он пообещал себе бороться за эту невозможную любовь. До последнего вздоха. — Из нас двоих это я у чужих ног, Тэхен, — голос легата слегка дрожал от нахлынувших чувств. — Это моё сердце находится под властью серых, колдовских глаз. Я раб этой внезапно вспыхнувшей любви. Пальцы на юношеском плече сжались ещё крепче, впиваясь в мягкую, медовую кожу. Но Тэхен не воспротивился этому прикосновению, не сбросил горячую ладонь, а замер, поддавшись вновь настигшему его влечению. Он внимательно всматривался в бездонную черноту чужих глаз, где не осталось ничего кроме мольбы. — Вы говорите о том, что влюблены в меня, господин? — Так сильно, что это стало моим проклятием. Это мешает мне спать и мыслить, Тэхен. Я грежу о тебе каждую минуту, каждую секунду своего существования. Ты — моё наваждение. Моя луна, — Чонгук рванул юношу на себя, крепко прижимая к своей взволнованно вздымающейся груди. Тэхен, однако, оставался холодным, как лед, несмотря на жар, исходивший от тела легата. — Ваше признание… ничего не меняет, — прошептал он прямо в губы Чонгука, который жадно ловил каждое его слово. — Я был и остаюсь вашим пленником. А вы были и остаетесь моим мучителем… Я никогда не смогу полюбить вас в ответ. И тот поцелуй… он не изменил между нами ровным счетом ничего, господин. Вы мне ненавистны. С этими словами юноша с силой вырвался из чужой хватки и рванул прочь, растворяясь в сгущающихся сумерках леса. Чонгук хотел его окликнуть, но все подходящие слова комом застряли в горле. Так он еще несколько мгновений провел в гнетущем одиночестве, окруженный тьмой и запахом мокрой листвы. Когда Чонгук добрался до места, где оставил лошадей, он обнаружил, что Тэхен был там. Дакийец не воспользовался моментом, чтобы сбежать или оставить его одного. Он остался. Тэхен не обернулся, когда за спиной раздались неторопливые шаги. Он нежно гладил Руфу по мягкой шее, а верная кобыла благодарно лизала ему руки. Тишина, возникшая между ними на этот раз, была особенно гнетущей и тяжелой. Она была оглушающей, пропитанной невысказанным и горьким. Неловкое соприкосновение рук, пылкое, отчаянное признание Чонгука и болезненный отказ Тэхена оставили после себя ощутимое, вязкое послевкусие недосказанности. Никто из них не осмеливался произнести и слова, да и разве слова могли что-то изменить? Оседлав лошадей, они двинулись к вилле. Обратная поездка стала настоящей пыткой. Если до этого их молчание было напряженным, то теперь оно было пропитано болью. Сердце Чонгука было разбито, но, вопреки всему, оно отказывалось сдаваться. Великий генерал Римской Империи не привык проигрывать, особенно когда речь шла о том, что он считал ценнее собственной жизни. В его голове продолжали набатом стучать слова Тэхена: «Вы мне ненавистны». И, кажется, благоразумие совершенно покинуло Чонгука, ведь стоило подумать об этом, как его губы растянулись в улыбке. Ненависть — это тоже чувство. Сильное и всепоглощающее. Ненависть лучше пустого безразличия. Если в этом мальчишке есть хоть какие-то чувства к нему — пусть это даже презрение, — значит, война ещё не проиграна. Значит, Чонгук не может отступить, даже не попытавшись завоевать сердце этого дикого, неукротимого юноши. Мужчина чувствовал себя загнанным в угол, но именно эта уязвимость впервые за многие годы заставила его почувствовать себя по-настоящему живым. Тэхен вихрем ворвался в размеренный поток его существования и перевернул всё с ног на голову, показав ему нечто невероятное, нечто, что полностью изменило легата — он открыл для него ошеломляющую, всепоглощающую любовь. Пронзительный взгляд легата, скользнувший по темному силуэту Тэхена, который ехал чуть впереди, был полон мучительного отчаяния и, одновременно, стальной решимости. Он будет сражаться за эту любовь, даже если она его уничтожит. Для Тэхена же признание легата не стало откровением. Он подозревал о чувствах этого мужчины. Слова, сказанные тихим дрожащим голосом, не нашли в нем отклика. Они не всколыхнули в нем ответные чувства. Да и откуда им взяться? Один глупый, отчаянный поцелуй, случившийся в приступе ярости, и целая череда нескончаемых мук — вот всё, что они разделили между собой. О какой любви мог говорить этот человек? Дакийец решил, что не позволит этой сентиментальной глупости — этому безумию — лишить его здравомыслия и осторожности. Его выживание, и, возможно, выживание его соплеменников, зависело от ясного ума. Он поклялся себе, что его сердце останется неприступной крепостью, которую римлянин не сможет ни взять штурмом, ни покорить хитростью. Романтическая драма, в которую его пытался втянуть Чонгук, должна закончиться немедленно, не успев пустить корни.***
Поездка была долгой и утомительной. Ночной воздух стал ощутимо прохладнее, а сгустившиеся тени успели слиться в чернильный мрак. Они ехали, не нарушая молчания, но каждый из них чувствовал присутствие другого острее, чем когда-либо. Когда они наконец выехали на главную дорогу и величественная вилла, освещенная тысячами факелов, предстала перед ними, Чонгук заметил фигуру, ожидающую их у ворот. Это был Битий. Старик, как всегда, сохранял невозмутимый вид, но в глубине глаз, ловивших отсвет огня, плясала тревога. Битий быстро подошел к спешившемуся легату, склонившись в глубоком, безупречном поклоне. — Господин, — произнес он мягким, уважительным тоном. — Прибыл ваш гость. Надеюсь, вы не запамятовали о том, кого сегодня принимаете у себя этим вечером. Чонгук невозмутимо кивнул, передавая поводья Беллатора появившемуся конюху. Несмотря на спокойное безразличие, которое демонстрировал легат, внутри он испытывал обжигающий стыд за свое неподобающее статусу поведение. Погрузившись в водоворот личных переживаний и борьбы с собственным сердцем, он совершенно забыл о делах и о том, что сейчас его ожидает ужин с коварным Корнелием. — Как сильно я задержался? — не сбавляя шага и сохраняя сдержанный тон, спросил Чонгук, направляясь к входу. Тэхен следовал за ним по пятам. — Гость прибыл около часа назад, господин, — спокойно доложил Битий, идя чуть позади. — Будьте спокойны. Мы нашли, чем развлечь его в ожидании. — Отрадно слышать, — коротко бросил легат, уже сворачивая в сторону трапезной. Чонгук никогда прежде не позволял себе подобного. Опаздывать на встречу такого уровня считалось не просто дурным тоном, но и проявлением неуважения, граничащим с пренебрежением. В высших кругах такая оплошность сильно порицалась. Даже высокий статус мужчины не умолял его позорного проступка. Ничто и никто не отвлекали его прежде настолько, чтобы он забывал о важных встречах. Он бросил мимолетный, испытывающий взгляд на Тэхена, но тот не смотрел на него. Его дымчатые глаза скользили по линиям мраморного пола и сводчатому потолку длинного коридора. Ему не было никакого дела до метаний легата. Аврелий тяжело вдохнул. Сейчас ему требовался холодный, расчетливый ум, отточенный для ведения войны и политических интриг, а не это глупое, ноющее сердце, которое только что было отвергнуто. Когда они, наконец, добрались до просторной, богато обставленной трапезной, Тэхен любезно распахнул перед Чонгуком тяжелую дубовую дверь. Но прежде, чем пропустить легата вперед, он первым проскользнул внутрь, осматриваясь. Чонгук тут же поймал хмельной, но от этого не менее цепкий прищур чужих глаз. Корнелий Метелл уже не сидел, а, кажется, полулежал за широким столом, уставленным серебром и недоеденными яствами. Он поднялся, приветствуя хозяина дома театральным поклоном. Сколько же он успел выпить в их отсутствие? Вино уже начинало заливать его обвисшие щеки румянцем, а взгляд стал мутным, но не утратившим своего коварства. Впрочем, легату это было даже на руку. Вино лучше всякого развязывает язык. — Рад приветствовать вас, господин, — Корнелий улыбнулся, но в тусклом свете факелов и свечей его улыбка больше напоминала оскал хищника, учуявшего добычу. Но такая добыча, как легат, ему точно не по зубам. — Взаимно, — коротко ответил Чонгук. Он не стал задерживаться у входа, а сел напротив гостя, который тут же вернулся к своей уже наполовину пустой чаше. Тэхен бесшумно застыл позади Чонгука. — Кажется, вы обзавелись весьма примечательным сторожевым псом? — Корнелий сделал глоток вина, не открывая оценивающего взгляда от дакийца. — Я пригласил вас сюда не для того, чтобы обсуждать прислугу, — голос Чонгука был ледяным и абсолютно спокойным. Безупречный контроль. Жаль, что рядом с Тэхеном он совершенно забывал, как владеть собой. — И я был бы счастлив узнать причину столь щедрого приглашения. Ни каждый удосуживается чести стать гостем самого Марка Чонгука Аврелия, — Корнелий оперся локтями о стол. Взгляд темных глаз больше не казался таким уж хмельным. Искусная игра, достойная похвалы. Легат одарил Корнелия сдержанной, хищной улыбкой. — Нам многое нужно обсудить, господин Метелл. Но прежде, чем мы перейдем к делам, я настоятельно рекомендую вам насладиться ужином, который подали в вашу честь. — Очень любезно с вашей стороны, но я не голоден, — Корнелий отмахнулся. — В ваше отсутствие я успел насладиться щедростью этого дома. — В таком случае, оставим показные любезности, Корнелий, — Чонгук поднялся со стула. Он медленно обошел стол и подошел к настороженно застывшему гостю. Легат навис над ним, словно грозовая туча. — Обсудим лучше вот что: сколько вам предложили за мою голову.
