Chapter 14.
9 марта 2026 г., 21:53
Примечания:
Эта глава вышла чуть больше предыдущих, но и писалась она дольше. Наслаждайтесь!
«Когда даёшь себя приручить, потом случается и плакать».
Антуан де Сент-Экзюпери. Маленький принц
Долгие годы, отданные бесконечным, кровопролитным войнам, вытравили из Чонгука врожденную склонность к рассудительности и сдержанности. Он усвоил жестокую истину: нет ничего более действенного и весомого, чем страх. А вселять ужас легат умел, пожалуй, лучше всего. — Вы слишком вспыльчивы, господин, — Корнелий, трясущийся всем телом, осмелился поднять глаза, пытаясь сохранить остатки достоинства. Дерзкие слова, произнесенные полушепотом, прозвучали жалко на фоне того страха, что отчётливо проступал на его побледневшем лице. Аврелий лишь криво усмехнулся, отметив неудачную, почти комичную попытку гостя казаться смелее, чем тот был на самом деле. Он неторопливо взял со стола небольшой, но острый нож, и, словно играя, приставил острие к толстой, напряженной шее Метелла. — Я солдат, Метелл. Мы действуем, и лишь потом размышляем о последствиях. Кто, скажите мне, осудит нас за это? Нас учили искусству убивать, а не как правильно трепаться языками, — проговорил Чонгук, не сводя глаз с Корнелия. Боковым зрением он уловил, как Тэхен бесшумно сместился ближе к входной двери — очевидно, он подумал о страже, оставленной Корнелием снаружи. — Что вам от меня нужно? Вы вообразили, что вам это сойдет с рук? Мои люди не позволят вам даже притронуться ко мне! — бахвалился Метелл, но его голос дрожал, а лоб и шея покрылись испариной. — Если вы полагаете, что стражники, оставленные вами за дверью, успеют вас спасти, вы глубоко заблуждаетесь. Я вспорю вам глотку быстрее, чем они успеют сюда ворваться, — холодно пообещал Чонгук. Легат показательно надавил лезвием. На бледной коже Корнелия моментально проступили багряные капли. Сочившаяся кровь, в свете факелов кажущаяся почти черной, испортила белоснежную тогу. Храбрость мужчины испарилась на глазах. Казалось, вот-вот и он обделается от страха. — Чего… чего вы от меня хотите? — срывающимся, низким голосом повторил Метелл. Маска невозмутимости на его лице треснула, обнажая под ней подлый страх. Он явно не ожидал того, что легат в открытую станет ему угрожать. Корнелий до последнего уповал на свою мнимую неприкосновенность, которую, как считал этот трус, он получил, якшаясь с несколькими недальновидными членами Сената. — Кто отдал приказ убить меня? — голос Чонгука звенел от едва сдерживаемой ярости. Напуганный Метелл, наконец осознав, что его связи сейчас ничего не стоят, пролепетал: — Я не понимаю, о чем вы говорите. Чонгук склонился ещё ближе, его дыхание опалило ухо гостя. Острие ножа, тонкого и острого, как игла, еще плотнее прижалось к коже на горле Корнелия. Кажется, легат начинал выходить из себя, и это было опасно. — Не испытывайте моё терпение, Корнелий. Наша беседа и так затянулась, в стенах этого дома меня ждут гораздо более важные дела. В этом проклятом городе слишком много тех, кто желает видеть мою голову, насаженную на копье, — его голос понизился до угрожающего рокота. — Но только один из них достаточно глуп, чтобы послать за мной не целый легион, а твоего наемного убийцу. Ты назовёшь мне имя, или я скормлю тебя своим псам. И они не будут так милосердны, как я. Чонгук слегка повернул нож. Корнелий вздрогнул и вскрикнул, инстинктивно хватаясь за горло. — Послушайте меня внимательно, — продолжил легат, вновь вернувшись к обманчивой вежливости. Но вопреки спокойному тону, его черные глаза, пылающие адским пламенем, обещали гостю все муки, на которые только было способно его воображение. — У вас есть два пути. Первый: вы говорите сейчас, и я отпускаю вас, чтобы вы смогли донести до заговорщиков весть о том, что Марку Чонгуку Аврелию не чуждо милосердие. Второй: вы молчите, и я даю вам шанс познакомиться с моим ножом поближе. Стража вас не спасет; она даже не услышит вашего последнего вздоха. Вы в стенах моего дома, и только мне решать, покинете ли вы его на своих двоих или вас вынесут отсюда вперёд ногами. Так что, Метелл, вы выбираете, кем вы будете завтра — мертвым заговорщиком или живым предателем, который немедля назовет мне имя своего хозяина? Выбирайте, пока я не передумал даровать вам этот шанс. Корнелий, придавленный грузом невыносимого выбора, тяжело вздохнул. Сдержать слово, данное покровителю, или спасти свою никчемную жизнь? Мгновение он провёл в агонии нерешительности. Тэхен, стоявший у двери, все это время сохранял идеальное спокойствие. Чонгук гордился его выдержкой и холоднокровием, которые он проявлял в нужный момент. Дакийец едва заметно кивнул легату, давая понять: его люди уже обеспечили полную безопасность и разобрались с охраной Метелла снаружи. Времени на колебания не осталось. Корнелий понял, что его игра окончена. — Он не называл своего имени, — прохрипел Метелл, отчаянно пытаясь сохранить спокойствие, — но просил обращаться к нему Гиацинтом. Поначалу мне показалось это глупым, даже смехотворным, но, возможно, в этом кроется какое-то неведомое мне значение. — Дальше, — сухо потребовал легат. — Я не знаю, почему он обратился именно ко мне, ведь тех, кому вы перешли дорогу, много! — Корнелий попытался оправдаться, но Чонгук лишь оскалился. То, что легат считал строгим, но справедливым соблюдением римских законов, многие видели как безжалостное подавление и жестокое отношение. Что ж, видимо, пришло время показать, каким действительно пугающим и жестоким он может быть. — Продолжай. Не заставляй меня ждать, — приказал Чонгук. — Он пообещал мне, что после вашей смерти я займу пост легата в этом городе, — Корнелий весь сжался, его глаза расширились от ужаса, когда легат злобно усмехнулся. — А что же получит этот Гиацинт взамен на твою помощь? — поинтересовался Чонгук. — Месть. Он говорил, что вы отняли у него нечто, что было дороже жизни, — прошептал Метелл. Аврелий прищурился. Кому же он успел так насолить, что кто-то открыто осмеливается ему угрожать? — Что-то ещё? — Голос легата был теперь почти благодушным, но в нем таилась смертельная угроза. — Я знаю, что по вечерам он посещает одну таверну в порту. Кажется, она называется Пьяный бык… Легат медленно расплылся в улыбке — широкой, победной и кровожадной. Это была улыбка охотника, учуявшего добычу. На мгновение он бросил взгляд через плечо на Тэхена. Юноша, молчавший все это время, казалось, все понял по одному лишь выражению лица Чонгука — он знал, что будет дальше. — Благодарю за помощь, господин Метелл, — произнес Чонгук с подчеркнутым уважением. И прежде, чем на лице Корнелия успело появиться мимолетное облегчение, он коротким, отточенным движением руки перерезал ему горло. Мужчина свалился со стула, его тело беспомощно рухнуло на мраморный пол. Корнелий, ошеломленный и мгновенно осознавший близость неминуемого конца, судорожно схватился руками за шею, пытаясь остановить брызжущею из раны кровь. Ее было так много, что под ним образовалась целая лужа. Он хотел что-то сказать, взмолить о пощаде или, возможно, проклясть своего убийцу, но из его горла вырывались лишь булькающие, тяжелые хрипы. Через несколько мучительных мгновений Корнелий Метелл затих, его глаза застыли, уставившись в потолок. Тэхен бесшумной поступью приблизился к легату. Его лицо было бледным, но взгляд оставался цепким. Лицо, руки и верхнюю часть груди Чонгука покрывали багровые брызги чужой крови. Сейчас легат походил на безумного мясника. — Это было обязательно? — спросил Тэхен, его голос был ровным, но в нем отчетливо слышалось неприкрытое осуждение. — Он пытался меня убить. Дважды, — Чонгук резко обернулся, и его черные, как антрацит, глаза вперились в Тэхена. В них не осталось и следа той безмятежности, того покоя, что они разделили несколько часов назад. Сейчас перед дакийцем стоял не тот взволнованный мужчина, который признавался ему в любви, — сейчас перед ним стоял генерал Римской Империи. Чудовище, порожденное ради того, чтобы сеять смерть. — Я вернул ему долг. Презираешь меня? Легат протянул ладонь и нежно, почти благоговейно, погладил Тэхена по щеке. На мягкой медовой коже остался влажный, алый след от его окровавленных пальцев. — Не переставал ни минуты, — сдавленно произнес юноша. Тэхен резко смахнул чужое прикосновение и отвернулся, силясь побороть отвращение, которое сейчас он испытывал к себе. Кажется, на несколько коротких, опасных мгновений он позволил себе поверить. Поверить в то, что Чонгук может быть кем-то другим. В то, что он может измениться. Измениться ради него. Иначе к чему были все эти отчаянные, пылкие признания? — Для нас никогда не было иного пути, — Чонгук горько усмехнулся. Он больше не ждал, что Тэхен примет или поймет его. Больше нет. — Я думал, что не имеет значения, кто мы. Но я всегда буду тем, кем был все эти долгие годы, а ты продолжишь ненавидеть меня за это. Аврелий позволил себе последний, обжигающе нежный взгляд, прежде чем на его лице проступило привычное суровое выражение. Он направился к выходу. — Приберетесь здесь, — бросил он через плечо стражникам и исчез в сумраке коридора, унося с собой своё разбитое сердце.
***
На следующее утро Тэхен вновь стоял у дверей в покои легата. Несмотря на все, что между ними было, он был обязан продолжать нести свою службу. Долг, хоть и унизительный, был единственной твердой опорой в этом зыбком мире. Дакийец постучал в дверь, но так и не услышал дозволения войти. Он постучал ещё раз, на этот раз чуть громче, но по ту сторону по-прежнему царила мертвая тишина. Тогда Тэхен позволил себе дерзость, которую никогда бы не совершил прежде: он распахнул дверь в покои легата без разрешения. Картина, которая предстала перед его взором, не должна была задеть его. Не должна была вызвать вообще какие-либо чувства. Но вспыхнувшие в груди ярость и жгучая обида мгновенно поглотили остатки его здравого смысла. В центре комнаты, на широком ложе, заваленном смятыми белыми простынями, обнаженное тело легата переплеталось конечностями в хаотичной, интимной близости с таким же обнаженным телом какого-то мальчишки. Они спали, обнявшись так крепко, что дакийцу сразу стало ясно, чем эти двое занимались минувшей ночью. В этот момент Тэхен ощутил животный, первобытный порыв. На мгновение в голове вспыхнула мысль: убить их. Подкрасться, не издав ни звука, перерезать их глотки, пока они спят, испачкав белые простыни кровью. Но тихий, настойчивый голос разума оказался сильнее даже этой ярости. Здравый смысл возобладал над чувствами, которые никак не могли перестать терзать его сердце. И это любовь? Стоило ему отказать легату, как он тут же поспешил найти утешения в чужих, безликих объятиях. Обида встала удушающим комом в горле. «Чтобы я сейчас не чувствовал это правильно», — с презрением подумал Тэхен. — «Я сразу дал понять, что между нами ничего нет и быть не может. Так зачем же тогда ему продолжать меня добиваться, если можно так легко заменить?» И все же… Неужели любовь способна исчезнуть так быстро? Разве пламя настоящей любви угасает лишь от одной неудачи? Мысль о том, что Чонгук испытывал к нему что угодно — страсть, мимолетное влечение, даже болезненное наваждение — но только не любовь, больно уколола Тэхена, задев самую глубину его души. Это была не та связь, которую когда-то разделили между собой родители дакийца. Не то священное таинство, из-за которого суровый нрав Оролеса становился мягче при одном лишь теплом взгляде Клодии. Не то благословение богов, из-за которого отец после смерти матери больше не прикоснулся ни к одной женщине, потому что истинная любовь ждала его по ту сторону. Тэхен сжал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Он уже собирался, покинуть эту комнату, как вдруг услышал за спиной хриплый, сонный голос: — С добрым утром, — сказал Чонгук. Он медленно высвободился из кольца рук любовника и покинул постель. Подавив в себе резкое желание немедленно выскочить за дверь, Тэхен заставил себя обернуться. Он вперил в легата отрешенный, холодный взгляд. Чонгук, неторопливо обернув простыню вокруг бедер, посмотрел на дакийца. В его черных глазах читалась усталость. — Прошу прощения за то, что побеспокоил, — выдавил из себя Тэхен, его тон был почтителен и сух. — Вы не отвечали, и я подумал, что с вами могло что-то случиться. — Как видишь, я в полном порядке, — Чонгук подошел к массивному дубовому столу и налил себе вина. На постели заворочался юноша, сонно потирая глаза. Тэхен скользнул по нему взглядом: это был не Чимин. Тэхен никогда прежде не встречал этого мальчишку. У него была бледная, почти прозрачная кожа с россыпью крошечных родинок, светлые, слегка курчавые волосы и миловидное, юное лицо. Полная противоположность суровой, почти дикой красоте самого Тэхена. «Видимо, ему нравятся такие слащавые, эфемерные мальчишки с пухлыми губами и влажными ресницами», – пронеслась ядовитая мысль в голове Тэхена. Такие, которых можно легко сломать, разбить, а потом выбросить, не о чем не беспокоясь. Но вот не задача. Дакийец не был таким. Он был воином. Его тело и душу покрывали множество глубоких шрамов. Тэхен не был хрупким и гладким, как эти вылизанные дочиста подстилки… В этот момент он ощутил не просто отвращение, но и глубокую, почти физическую боль от того, что невольно позволил себе очароваться мыслью о чужой искренности. Он позволил себе на миг поверить в слова о любви, и теперь расплачивался унижением, глядя на доказательство того, что эта «любовь» стоила ровно ничего. Тэхен медленно, с невероятным усилием, взял себя в руки. Он выпрямил спину, позволяя ярости и обиде затвердеть в нем, превращаясь в непробиваемую броню. — Прошу прощения, господин, — его голос прозвучал на удивление ровно, хотя внутри всё клокотало от желания кричать. Он больше не собирался бежать из этой комнаты. — Я хотел доложить о последствиях произошедшего вчерашним вечером. Чонгук вздрогнул от этого сухого, официального тона. Он отставил бокал с вином, и непроницаемый взгляд его черных глаз столкнулся с угасающей бурей серых. — Докладывай, — коротко бросил легат. Дакийец сделал шаг вперед, но тут же замер, не позволив разделяющему их расстоянию сократиться на столько, чтобы легат смог расслышать бешеный стук его глупого сердца. Он бросил мимолетный, полный презрения взгляд на спящего юношу, ощутив внезапный, жгучий укол беспокойства. Неужели они будут обсуждать важные дела в его присутствии? Легат перехватил его взгляд, но лишь равнодушно пожал плечами. Ему было совершенно безразлично, что этот мальчишка, чье имя он даже не знал, сможет услышать их разговор. — Следуя вашему приказу, стражники избавились от тела и от других свидетелей, которые могли бы представлять для вас угрозу, — начал Тэхен. — Но Метелла уже разыскивают. Все в городе знают о том, что вы были последним, с кем он виделся, господин. Путеолы начали полниться слухами. Чонгук слушал, и его лицо, еще недавно расслабленное и сонное, становилось всё более мрачным и суровым. Последствия поспешной глупости давали о себе знать и теперь требовали немедленного вмешательства. Он медленно кивнул, принимая неизбежное. — Я разберусь с этим, — легат тяжело вздохнул, прикрыв глаза рукой. — Принеси мне чернила и пергамент. У нас будет долгий день. Тэхен почувствовал странное облегчение. Такой Чонгук — властный и собранный — был понятен. Он был предсказуем и, главное, далек. А разморенный вином и ищущий утешения в чужих, безликих объятиях был невыносим. — Слушаюсь, господин, — ответил Тэхен. Его голос не дрогнул. Он развернулся, желая как можно быстрее избавиться от едва уловимого запаха сна и чужой кожи. Тэхен вернётся к работе, а все эти коварные чувства — обжигающая обида, злость и разочарование — пусть гниют, навсегда оставленные в этих душных, пропитанных предательством и ложью покоях.***
Ему стоило оправдаться. Стоило сказать, что между ним и этим юнцом ничего не было. Но собственная гордость и раздавленное самолюбие, уязвленное чужим безразличием, не позволили Чонгуку произнести ни слова. Чонгук заметил, каким взглядом смотрел на него Тэхен: сквозь хрупкую маску равнодушия пробивались презрение, обида… и что-то, что заставило сердце легата забиться чаще — ревность. Именно это неприкрытое, яростное чувство плескалось на дне его штормовых глаз. Дакийец мастерски изображал безразличие, но стоило ему увидеть кого-то постороннего в постели легата, как оно тут же слетело с его лица, обнажив собственническое чувство, которое он так старательно прятал. Однако стоило отдать ему должное: Тэхен почти мгновенно взял себя в руки, похоронив все эти бушующие эмоции глубоко в своей душе. И все же, Чонгуку стоило признаться юноше в том, что минувшей ночью он был занят лишь тем, что прибывал в беспамятстве от выпитого вина. У него не было ни сил, ни желания прикасаться к кому бы то ни было. К кому-либо, кто не был Тэхеном. Мальчишка, которого он пригласил в свои покои под влиянием самых неблагородных, отчаянных чувств, сгодился легату лишь на то, чтобы составить компанию в пьянке. Они, одурманенные крепчайшим римским вином, рухнули в постель и мгновенно уснули, провалившись в забытье. Но все это — объяснения и оправдания — придется отложить на потом. Чонгук и так в последние дни слишком часто позволял себе быть поглощенным этими невыносимыми, сжигающими чувствами. Сейчас же существовали дела куда важнее душевных метаний. Нужно разобраться с Метеллом, а точнее с последствиями его убийства. Легат совершенно не боялся обвинений, которые могли посыпаться на него со стороны недоброжелателей. Единственным реальным доказательством его виновности было то, что Корнелий действительно гостил у него до своего таинственного исчезновения. Эта очевидность мало беспокоила Чонгука. Немногие в Риме рискнут открыто выступить против Марка Чонгука Аврелия, генерала, чья рука закалила и расширила границы Империи. Да и Император, несмотря на их недавние разногласия, не позволит судить своего самого лучшего полководца. По крайней мере, на это уповал Аврелий. — Господин, вы уже проснулись? — тихий, сонный голос прервал размышления Чонгука. Он бросил рассеянный взгляд на проснувшегося юношу. Тот сидел на постели, откинув край простыни, и выглядел, на удивление, бодрым. Мальчишка был изысканно красив: стройный, юный, а главное — абсолютно покорный. Но Аврелия больше не привлекало ничего из этого. Ему не хватало в этой красоте той дикой, необузданной искры, того огня, который он видел лишь в штормовых глазах дакийца. — Можешь быть свободен. Битий рассчитается с тобой, и позаботится о том, чтобы ты покинул мои владения. Надеюсь, ты понимаешь важность хранить в секрете все, что ты мог увидеть или услышать в этих стенах, — сухо бросил легат и отвернулся. — Но мы так и не занялись тем, для чего вы меня пригласили, господин, — мягко произнес мальчишка. Звук его шагов, тихих и неторопливых, раздался за спиной, и заставил Чонгука обернуться. Он даже не помнил его имени, если вообще удосужился его спросить. Сейчас это казалось ему неважным. Легат хмуро смотрел на юношу — подтянутого и невинного, с глазами, полными кроткого повиновения. Мальчишка, не обращая внимания на явное недовольство Чонгука, сделал шаг вперед. Его лицо озарила ласковая, почти щенячья улыбка, и он обхватил легата за плечи. Его темные глаза возбужденно блестели из-под веера светлых ресниц, в которых отражался тусклый свет утра. Прикосновение тонких, теплых пальцев к обнаженной коже должно было найти отклик в его теле, должно было стать искрой, способной разжечь пламя страсти, но вместо этого… всё, что он почувствовал, было леденящее, острое отвращение. Это было отвращение к этой навязанной близости, и, что самое страшное, отвращение к себе, что он позволил этому случиться. Чонгуку отчаянно хотелось отмахнуться от этих чужих касаний, отшатнуться и оттолкнуть от себя это хрупкое, жаждущее ласки тело. Этот мальчишка, чье имя Чонгук всё ещё не мог вспомнить, так жался к нему, так крепко обнимал его за плечи, словно боялся, что легата вот-вот отберут. Раньше Чонгук не раздумывая бы набросился на него, принял бы эту близость как должное, как бездумное удовлетворение плотских нужд. Раньше. Но не сейчас. Не тогда, когда сердце принадлежало другому. Легат уже собирался резко вырваться из цепких рук юноши, когда дверь в покои распахнулась с тихим звуком. На пороге появился Тэхен. Он держал в руках свернутый пергамент и запечатанный сосуд с чернилами. На мгновение дакийец застыл, вперив в Чонгука тяжелый, пронзительный взгляд. В нем мелькнуло все: злость, презрение и почти неуловимая тень боли от увиденного. Однако выражение острой обиды на его лице тут же сменилось привычной, непроницаемой маской равнодушия. — Господин, я принес то, что вы просили, — его голос был ровным и сухим. — Прошу прощения, что без стука, но я полагал, что вы свободны. Тэхен подошел к столу, оставил принесенные вещи с нарочитой аккуратностью, затем развернулся и двинулся к выходу. Он не желал оставаться в этой комнате ни на секунду дольше, чем требовалось. — Я буду снаружи. За дверью. Если что-то понадобится — зовите. — Останься, — попросил Чонгук. Это был не приказ, а тихое, отчаянное моление, прозвучавшее совершенно неуместно для положения легата. Но мужчине это было безразлично. Тэхен послушно остановился, напряженно застыв на месте. — А ты убирайся, — легат резко оттолкнул зазнавшегося мальчишку и бросил на него презрительный взгляд. — Не заставляй меня повторять дважды. Юнец, судя по всему, дураком не был. Без лишних слов, он быстро поправил сползающую с худых бедер простыню и покинул покои, закрыв за собой дверь. Тишина, вернувшаяся в комнату, стала тяжелой и давящей. — Мне стоит объясниться, — наконец произнес Чонгук. Он чувствовал, что должен сделать это прямо сейчас. Он не желал, чтобы это недопонимание стало ещё одним препятствием в их и без того запутанных отношениях. — Вы не обязаны, — холодно ответил Тэхен, не сдвинувшись с места. Он медленно обернулся и посмотрел на легата с таким ледяным презрением в глазах, что Чонгука пробрал озноб. В дымчатых глазах дакийца застыл такой абсолютный, непоколебимый холод, что Аврелию стало не по себе. — Вы вольны делать всё, что пожелаете. — Но все же я должен. Я хочу, — настаивал Чонгук, отбрасывая остатки гордости, которую он так ценил. Ему было плевать на то, как нелепо он выглядит, взирая с немой мольбой на Тэхена. Не обращая внимания на злобное напряжение, сковавшее лицо юноши, Чонгук подошел к нему. Сейчас их разделяло всего несколько шагов, но легату казалось, что между ними пролегла цела бездна. — Я не спал с этим мальчишкой, Тэхен. Я напился и пригласил его к себе лишь затем, чтобы не оставаться одному. Между нами ничего не было. Мы выпили вина и уснули. — Голыми. В объятиях друг друга, — едко произнес Тэхен, не скрывая презрительной, тонкой ухмылки, исказившей его идеальные черты. — Я всегда сплю обнаженным. Это привычка, не более того, — попытался объяснить Чонгук. Ему претило это унизительное положение, не нравилась необходимость оправдываться перед дакийцем, словно провинившемуся юнцу. Но вся эта неловкость быстро сменилась вспышкой чистого, ликующего осознания: Тэхен его ревнует. На щеках дакийца впервые за долгое время проступил румянец, губы были недовольно поджаты, а глаза метали молнии. От былого ледяного спокойствия не осталось и следа. Он увидел легата в объятиях другого мужчины, и это его задело. Тэхен его ревнует. — Неужели ты ревнуешь меня? — не сумев удержать дразнящую, торжествующую улыбку, спросил Чонгук. Он смотрел на Тэхена, наслаждаясь моментом, когда броня дакийца дала трещину. Юноша покачал головой и горько усмехнулся. — Ревнует тот, кому есть дело, господин. Ревнует тех, кто небезразличен. Вы никогда не будете мне дороги настолько, чтобы я стал испытывать нечто подобное. Сколько еще раз я должен напомнить вам о своей ненависти, чтобы вы, наконец, перестали питать свои бессмысленные иллюзии? Я бы не полюбил вас даже в том случае, если бы вы остались последним человеком на этой проклятой земле. Разве это не очевидно, господин? Тэхен лгал. Безоглядно, отчаянно лгал и себе, и Чонгуку. Однако легат все видел: едва заметную, нервную дрожь, охватившую его ладони, видел бушующую бурю на дне серых глаз. Он видел то, что дакийец тщетно пытался спрятать от них обоих. — Займемся делами, — коротко бросил Чонгук, внезапно отводя взгляд. Радостный триумф сменился тяжелой усталостью. Завоевывать целые города, подчинять провинции и управлять легионами в тысячи раз проще, чем пытаться добиться сердца этого непокорного юноши.***
— Значит, как я и предполагал, Метелл был лишь исполнителем. Жалкой пешкой в чьих-то куда более коварных руках, — задумчиво произнес Битий, его седые брови были нахмурены. — Это было очевидно с самого начала. Корнелий получил от отца наследство, обширные владения и титул, но, увы, не его острый ум и находчивость, — устало ответил Чонгук, потирая переносицу. Его голова гудела от недосыпа и нескончаемых проблем. Сегодняшний день действительно выдался изнуряющим. Дело с исчезновением Метелла, благодаря некоторой хитрости и паре «убедительных бесед» с нужными людьми, удалось на некоторое время замять. Никто не посмел открыто обвинить легата в причастности к этому несчастью. Однако заговорщики, которых Чонгук продолжал разыскивать, могли все испортить. Поэтому мужчина немедленно отдал приказ об увеличении патрулей, которые теперь прочесывали каждый темный угол Путеол в поисках любых подозрительных лиц и предателей. Но самой важной из неотложных задач оставалась необходимость разобраться с таинственным Гиацинтом. Отыскать этого человека и выяснить, кто скрывается под столь странным именем, Чонгук поручил Битию. Он уже множество раз выручал своего господина в самых опасных и деликатных делах. Насколько легат знал, у старика были уши и глаза повсюду, и он, несомненно, знал, как выудить на свет того, кто тщательно прячется. Но на такую работу требовалось время, а Чонгук ненавидел ждать. — Я займусь вашим поручением немедленно, господин, — поклонившись с должным почтением, произнес Битий. — У меня есть некоторые подозрения, которые я собираюсь проверить в первую очередь. — Хорошо, Битий, — кивнул легат, его взгляд стал жестким и требовательным. — Обо всем, что удастся узнать, немедленно докладывай мне лично. Мы должны разобраться с этой крысой как можно быстрее, пока она не наделала новых пакостей. Старик, получив указания, ещё раз низко поклонился и покинул кабинет, оставив легата наедине с его заботами. Чонгук с тяжелым, изнуренным вздохом откинулся на высокую спинку кресла. Как же он устал. Его жизнь представляла собой бесконечную, изматывающую череду трудностей. Даже тот единственный луч света, которым стал для него Тэхен, в последние дни то и дело превращался в причину самой невыносимой головной боли. Пока Чонгук пытался навести порядок в хаосе собственных мыслей, в дверь тихо постучали. — Войдите, — устало сказал легат, не открывая глаз. В комнату скользнула худенькая, рыжеволосая служанка. В больших, темных глазах был отчетливо виден страх. Кажется, ей было не больше шестнадцати. Она низко поклонилась, не смея поднять взгляд. — Господин, ужин готов, — произнесла девушка тихим, едва слышным голосом. — Битий был здесь несколько минут назад, но почему-то забыл мне об этом напомнить, — заметил Чонгук, отметив некую странность. — Прошу простить. На кухне немного задержались с последними блюдами, поэтому господин Битий не знал об этом, — поспешно пролепетала она. — Вот как. Хорошо. Через несколько минут буду, — сказал Чонгук и взмахом руки приказал служанке удалиться. Она снова низко поклонилась, едва не споткнувшись о порог, и исчезла за дверью. Чонгук повернул голову, обращаясь к неподвижной фигуре, застывшей в тени за его спиной. — Отужинаешь со мной, Тэхен? — Слугам не пристало делить трапезу с господами, — коротко ответил дакийец. Легат почувствовал укол разочарования, острое недовольство от его сухого, равнодушного тона. — Вот как. Стало быть, я снова буду есть в одиночестве, — Чонгук попытался в этот раз подступиться с другой стороны, но Тэхен остался непреклонен и все равно отклонил его предложение. — Тогда идём, — сдался легат. — Я в самом деле проголодался. Они покинули кабинет, и напряженная тишина следовала за ними по коридорам, пока они направлялись в сторону столовой. К моменту их прихода стол был накрыт с подобающей роскошью и заставлен самыми разными яствами. Перед Чонгуком стояло изысканное блюдо с запеченной дичью, густо залитой темным соусом. Вино, смешанное с пряностями, блестело в пламени факелов, точно свежая кровь, а ломтики запеченного мяса, пропитанные соком граната, казались вызывающе алыми, напоминая сырую человеческую плоть. Чонгук медленно отрезал кусок, и багровые капли темного соуса потекли по его пальцам. Все в сегодняшнем ужине напоминало ему о совершенном здесь убийстве. Невольное чувство тревоги пробралось под кожу, но легат быстро подавил его, решив, что измученное тяжелым днем сознание играет с ним злые шутки. — Уверен, что не хочешь есть? — бросив взгляд на неподвижно стоявшего Тэхена, спросил Чонгук. Получив лишь отрицательное покачивание головы, он приступил к ужину. Мясо было великолепно: сочное и мягкое, оно буквально распадалось на языке. Однако странный, едва уловимый горьковатый привкус немного портил общее впечатление от безупречно приготовленного блюда. Вероятно, это была неудачно подобранная специя. Чонгук попытался избавиться от этого неприятного привкуса глотком пряного вина, но осевшая на языке горечь никуда не исчезала. — Что за отвратительный привкус? — произнес легат, пытаясь сфокусировать взгляд на тарелке. Но неожиданно все вокруг потеряло контуры. Тело против его воли покачнулось, и мир перед глазами начал расплываться в маслянистых пятнах. Судорога, острая и мучительная, сковала все мышца, а язык распух во рту. Чонгук неуклюже рухнул со стула, ударившись о пол. Тэхен, который до этого стоял как изваяние, тут же подскочил. В его серых глазах были страх и беспокойство. Он понял все сразу: легата отравили. — Лекаря! Немедленно лекаря! — закричал Тэхен, но Чонгук почти не слышал его. Слова добирались до слуха легата, словно сквозь толщу воды. Жгучая боль разливалась под кожей жидким огнем. Легат начал биться в конвульсиях, а изо рта вырывались натужные хрипы. — Лекаря! Слышите меня?! — Дакийец закричал еще громче. Его руки тряслись, а глаза испуганно блестели. В тот момент, когда в комнату ворвался запыхавшийся Битий, Чонгук окончательно провалился в беспросветную темноту. Тэхен, игнорируя старика, подхватил на руки обмякшее тело своего господина. Не обращая внимания на тяжесть чужого веса, на ломящие конечности и давно сбитое дыхание, дакийец побежал с такой скоростью, насколько позволяли его ослабевшие ноги. Он бежал в крыло, где располагалась обитель лекаря. Мысль о том, что Чонгук может умереть, должна была принести облегчение, став логичным завершением их вражды, но все, что испытывал Тэхен было чистым, животным страхом и подступающим, ледяным ужасом. Глаза застилала мутная пелена слез. Он может потерять его. Своего мучителя. Своего господина. Своего… мужчину. Лекарь встретил их на полпути к своему жилищу, уже сжимая в руках потрепанную кожаную сумку с травами и снадобьями. — Сюда! Кладите его на постель! — командовал старик, торопливо роясь в склянках и припарках. Он быстро опустился на колени рядом с обмякшим телом легата. Чонгук был без сознания. Его лицо приобрело неестественную, пугающую белизну, с угрожающим синеватым отливом, проступающим вокруг губ и ногтей. Зрачки, расширенные до предела, не реагировали на свет свечи, а пульс был едва уловим. На губах и в уголках рта легата виднелись крошечные язвочки, а изо рта исходил резкий, неестественный запах горького миндаля. — Это не обычный яд, — объяснил лекарь удивительно ровным и спокойным тоном. — Эта отрава, скорее всего, полученная из горького миндаля или некоторых видов ядовитых косточек. Токсин действует невероятно быстро, поражая нервную систему и дыхание — Спасите его! Вы должны его спасти! — взревел Тэхен, охваченный отчаянной паникой. Старик бросил на него мягкий, понимающий взгляд и немедленно приступил к работе. Его руки, несмотря на возраст, действовали быстро и уверенно. — Я должен вывести яд из крови и восстановить дыхание. Сейчас я дам ему толченый уголь с молоком для того, чтобы вывести остатки яда в желудке, если он еще там! И мне нужны сильные снадобья, чтобы поднять пульс! Я приготовлю противоядие на основе уксуса и жженых трав, это должно нейтрализовать действие отравы на кровь. Если мы не сможем восстановить нормальное дыхание в ближайшие часы, господин умрет от удушья, пока яд не выведется естественным путем. Это будет долгая, мучительная ночь. Приготовьтесь к худшему.
