Chapter 15.
20 апреля 2026 г., 22:29
Примечания:
Надеюсь, вы не забыли о еще одной паре в этой истории? Ближайшие несколько глав будут посвящены им!😉
«Любовь — как дерево; она вырастает сама собой, пускает глубоко корни во всё наше существо и нередко продолжает зеленеть и цвести даже на развалинах нашего сердца».
Виктор Гюго
Вид разгневанного Бития был до того редкостью, что жители виллы давно считали, будто этот строгий, но неизменно добросердечный старик совершенно не умеет злиться. Но прямо сейчас его обычно сдержанный голос превратился в громогласный рев, разносящиеся по всем коридорам. — Дегустатор пробовал еду господина перед тем, как ее подали?! — взревел взбешенный Битий, его кулаки сжимались от ярости, а лицо побагровело. — Сегодня… сегодня нет, — всхлипывая, пробормотала перепуганная служанка. Ее смуглое лицо было мокрым от слез, а тело охватила дрожь. — Главная повариха задержалась на рынке, и подготовку к ужину начали гораздо позже обычного. Мы так торопились, чтобы как можно скорее подать блюда. Дегустатор не успевал все попробовать. Мы решили, что ничего страшного не случится. Никогда прежде, до сегодняшнего дня, не случалось. Слуги на этой кухне работают не одно десятилетие. Вы знаете каждого из них лично уже долгие годы. Никто бы не посмел причинить вред господину! Чимина трясло от смеси жгучего гнева и леденящего страха не меньше, чем Бития. Узнав о случившемся, он тут же помчался к лекарю. Увиденное там, в скромной обители старика, так поразило юношу, что он едва не лишился чувств. Лицо Чонгука, обычно излучавшее жизненную силу и уверенность, теперь было смертельно бледным, покрытым липкой испариной, а его губы, некогда такие притягательные, кровоточили от язв… Болезненный, нет, умирающий вид Чонгука казался чем-то нереальным, лихорадочным видением из дурного сна. Этот сильный, совершенный мужчина, чья воля, казалось, могла сдвигать горы, не мог умереть так. Не здесь, в этой комнате, пахнущей страхом и смрадом подступающей смерти. Не сейчас, когда его существование было единственным маяком в бушующем море жизни Чимина. Он не имел права покинуть этот мир, так безжалостно лишив его своего тепла, своего взгляда, своего неповторимого смеха, который мог растопить самый лютый холод. Не сегодня. И уж точно не в ближайшие десятилетия. Чимин, с трудом сглотнув ком горечи, который грозил задушить его, простил ему все: разбитое сердце, которое до сих пор ныло, и то, что душа легата отыскала покой в объятиях другого. Он смог смириться с этим. Он смог жить с этой болью. Но если Чонгук, подобно утренней звезде, угаснет навсегда, Чимин не простит ему этого никогда. Это была бы худшая из всех измен, самая невыносимая из всех потерь. — Я сделал все, что мог, — пролепетал лекарь, вытирая ладони влажной тряпкой. — Теперь нам остается только ждать. Если господин окажется достаточно крепким, он переживет эту ночь и справится с лихорадкой. А если нет… — старик умолк, его взгляд был полон печального смирения. — А если нет?! — взревел Тэхен, и этот крик, полный первобытной, почти животной ярости, эхом отразился от стен скромных покоев лекаря. Чимин, до этого застывший в оцепенении, медленно перевел взгляд на дакийца. Стоило ему лишь на мгновение всмотреться в осунувшееся, изможденное лицо Тэхена, в его расширенные от ужаса глаза, как все встало предельно ясно. Этот варвар был влюблен в легата до беспамятства. Его серые глаза, обычно холодные и непокорные, сейчас блестели от непролитых слез, а руки, сжимавшие край постели, дрожали. Он больше не пытался выглядеть невозмутимым и сдержанным. Не пытался демонстрировать презрение или ту ликующую радость, какую должен был бы испытывать пленник, наблюдая за тем, как угасает его мучитель. Прямо сейчас Чимин видел лишь то, что этот крепкий, молодой мужчина сходил с ума от страха за свою любовь. Все былые преграды и накопленные обиды пали перед лицом всепоглощающего страха потерять его… — Если нет, то… — лекарь помедлил, но спустя мгновение продолжил скорбным тоном, — то лучше начать приготовления к погребению. Яд слишком быстро проник в кровь, и его сердце слабеет с каждым ударом. Тэхен шагнул вперед, сокращая расстояние между ним и стариком. Его лицо исказилось от невыносимой боли, а в голосе отчетливо прозвучала угроза. — Лучше вам постараться, чтобы он выжил, — прошипел дакийец. — Иначе приготовления к погребению, о которых вы говорите, понадобятся в первую очередь вам. Он посмотрел на лекаря с такой испепеляющей злобой, в которой смешались отчаяние и готовность убивать, что старик невольно отшатнулся, побледнев. Однако лекарь был человеком бывалым; он видел смерть сотни раз и понимал, что сейчас перед ним всего лишь мальчишка, чье сердце разрывается на части от страха за любимого человека. Старик глубоко вздохнул и попытался мягко улыбнуться. Он не винил мальчика в столь резких словах. — Боги так долго были милостивы к господину, оберегая его в самых кровавых битвах, — тихо, почти шепотом произнес лекарь, возвращаясь к больному. — Помолитесь им. Помолитесь о том, чтобы они не отвернулись от него в этот час, ибо человеческих сил здесь уже недостаточно. В комнате повисла гнетущая тишина, прерываемая лишь тяжелым, хриплым дыханием Чонгука, которое с каждой секундой становилось все тише. Жизнь стремилась ускользнуть сквозь пальцы тех, кто так отчаянно пытался ее удержать.
***
Всем было очевидно: это отравление — не случайность, а логичное продолжение той гнусной череды покушений, что преследовали легата в последние месяцы. Кто-то, упиваясь собственной дерзостью, жаждал избавиться от Марка Чонгука Аврелия, вычеркнуть его имя из списков живых. Но этот кто-то совершил роковую ошибку, недооценив зверя, на которого охотился. За долгие годы бесчисленных воин легат научился торговаться со смертью. Он знал ее прикосновение, чувствовал ее ледяное дыхание и умел ускользать из ее объятий так же искусно, как владеть мечом. Чимин, сжимая кулаки до побелевших костяшек, отчаянно цеплялся за эту мысль: Чонгук обязательно выкарабкается, а когда очнется — уничтожит каждого причастного к этому подлому заговору. Однако, вопреки неистовому желанию не покидать легата, Чимин не мог оставаться там, где все было пропитано горечью и отчаянием. Битий, чье обычно спокойное лицо сейчас было искажено тенью глубокой тревоги, не позволил юноше поддаться накатывающему горю. Старик, который сам едва справлялся с леденящим душу ужасом, буквально вытолкнул его из покоев лекаря. Несмотря на внешнюю невозмутимость, дрожащие пальцы выдавали Бития с головой. В душном воздухе висело предчувствие беды. Назревало что-то страшное и необратимое. Легат угасал, и никто не мог поручиться, что завтрашний рассвет застанет его живым. Чимин знал: весть о том, что Марк Чонгук Аврелий находится при смерти, уже просочилась за стены дома. Она ползла по узким улицам Путеол, как ядовитый туман, передаваясь шепотом от торговцев к нищим, от стражников к заговорщикам. Юноша чувствовал, как земля уходит из-под ног, и молил богов лишь об одном: чтобы легат успел открыть глаза прежде, чем этот город погрузится в хаос. — Что же будет с нами, если господин… если он не выживет? — спросил Чимин, его голос был едва слышен, дрожа от подступающих рыданий. В этот момент его разрывало не только от страха, но и от отчаяния, которое с каждым вдохом, с каждым ударом сердца становилось лишь сильнее. — Император дарует его обширные имения и всех слуг кому-то из своих приближенных, — ответил Битий, на его старом, морщинистом лице проступила тень глубокой тревоги. — И, увы, ни одного из них я не могу назвать мужем, достойным столь щедрого дара. — На мгновение его привычное, хваленое спокойствие померкло, уступая место скорбной задумчивости. Затем, собравшись, он ласково потрепал Чимина по щеке. — Молись, мой мальчик, — прошептал Битий. — Молись, чтобы наш господин пережил эту ночь. От его жизни зависят наши собственные. — Старик печально улыбнулся. В его светлых глазах стояли слезы. — А пока, — Битий сжал руку Чимина, стараясь передать ему малую толику той уверенности, которую все еще не утратил сам, — мы сделаем все возможное, чтобы найти и наказать тех, кто посмел покуситься на нашего господина. Это будет непросто и опасно, я не стану скрывать. Но мне понадобятся твой ум и твоя хитрость, дитя. — Я сделаю все, что от меня потребуется, — тихо, но с непоколебимой решимостью сказал Чимин, склоняясь в поклоне. Его голос, еще недавно полный страха, теперь звучал твердо. — Хорошо, — Битий кивнул. — Через час приходи ко мне в покои. Я обо всем тебе расскажу.***
Чимину казалось, что этот час ожидания растянулся на целую вечность, превратившись в пытку. Его разум и сердце продолжала терзать тревога. Чувства к легату, глубокие и непоколебимые, продолжали жить в нем: несмотря на отчуждение и горечь разлуки, несмотря на то что Чонгук явно отдал свое сердце другому, Чимин не мог — да и не хотел — перестать любить его. Эта любовь, ставшая его проклятием и единственным смыслом, не желала меркнуть. Страх перед грядущим буквально пожирал Чимина изнутри. Его измученная душа рвалась обратно, к Чонгуку, туда, где еще теплилась его угасающая жизнь, но он понимал: праздное присутствие там не принесет пользы. За отведенное Битием время юноша успел привести себя в относительный порядок — умылся ледяной водой и сменил одежду, а еще накрутил себя дурными мыслями на столько, что к горлу подкатила тошнота. Даже крохотная, призрачная вероятность того, что легат может не пережить эту ночь, приводила его в состояние первобытного ужаса. Но сейчас Чимину требовалось взять себя в руки. Возможно, он сможет помочь Битию выйти на след того, кто посмел посягнуть на жизнь Марка Чонгука Аврелия. За чередой терзающих мыслей юноша не заметил, как ноги сами принесли его к покоям старика. Он едва слышно постучал, дождался приглушенного «войдите» и распахнул тяжелую дубовую дверь. Битий был не один. В скромной обители вилика, небрежно опершись плечом о стену, стоял Юнги. Казалось, что его массивная, исполненная первобытной силы фигура заполнила собой все пространство комнаты. Стоило их взглядам встретиться, как сердце Чимина отозвалось в груди неровным, бешеным ритмом, а щеки мгновенно залило ярким румянцем. В его памяти еще были свежи воспоминания о пылких признаниях ланисты, а слова Бития о том, что Юнги уже давно и отчаянно влюблен в него, отдавались в груди ноющей болью и тоской. Теперь Чимину казалось, что каждое движение ланисты, каждый его вдох, каждый пронзительный взгляд наполнены тайным смыслом и пугающей близостью. — Проходи, дитя. Не топчись у порога, — мягким, спокойным голосом сказал старик. Чимин тут же отвел взгляд. Неужели все это время он так беззастенчиво глазел на Юнги? Теперь жар стыда обжигал не только щеки. Алая краска разлилась по шее и груди жидким пламенем. Однако, собрав всю свою волю, Чимин сумел совладать с охватившей его неловкостью. Несмотря на пылающее лицо, он вошел в скромные покои Бития с широко поднятой головой, стараясь выглядеть так, словно ничего не произошло. Битий, заметив смущение юноши, лишь добродушно усмехнулся. Он поднялся с кресла и подошел к столу, на котором лежали разложенные свитки и карты. — У меня есть для вас задание, — начал он, его голос стал серьезнее, приобретая ту самую властность, которая успокаивала и вселяла уверенность. — Оно крайне важное, и, должен признаться, не менее опасное. Я выбрал именно вас, потому что могу доверять вам. Я смею надеяться, что вы не подведете ни меня, ни ту веру, которую я возлагаю на вас. Юнги и Чимин молча склонили головы. В их глазах читалась непоколебимая решимость. Верность, которую они взрастили в себе к Марку Чонгуку Аврелию, была безусловной. Оба были готовы пожертвовать своими жизнями ради своего господина. Если им предстоит умереть, чтобы защитить его, они с честью примут смерть в свои объятия. — Мне известно, что один из возможных зачинщиков заговора часто посещает таверну «Пьяный бык», что находится в порту, — начал Битиц, бросив короткий, но проницательный взгляд на Чимина. — Там же, по некоторым сведениям, видели и возможного заказчика всех этих покушений на легата. Они действуют крайне скрытно, и мои люди, несмотря на все усилия, мало что смогли узнать как о них самих, так и о масштабах их планов. Старик на мгновение умолк, позволяя Юнги и Чимину переварить услышанное. — Однако, — продолжил Битий, его глаза чуть прищурились, — я слышал, что глава этой шайки, перебрав лишнего, любит тащить к себе молодых мальчишек. Обычно алкоголь и уединенная обстановка развязывают язык даже самым осторожным. Чимин, услышав эти слова, мгновенно осознал, что от него потребуется. Его лицо приобрело стальную решимость. Только взволнованный блеск ореховых глаз выдавал степень беспокойства. — Ты хочешь, чтобы я соблазнил его и выведал о заговоре? — спросил Чимин, и в его голосе звучала не только готовность, но и осознание того, что это дело куда серьезнее и опаснее, чем он себе представлял. Ему предстояло не просто проникнуть в змеиное логово предателей, но и выяснить, что они затевают против легата. Юноше предстояло завоевать доверие врага, играя на самых низменных его инстинктах, чтобы раскрыть правду и предотвратить возможный переворот. Если Чимина предстоящее задание оставило внешне спокойным и собранным, несмотря на внутреннее волнение, то для Юнги эта новость стала настоящим ударом. На краткий, мучительный миг ему показалось, что он забыл, как дышать, будто воздух испарился из комнаты. Это было не просто опасно — это было безрассудно, шаг в бездну, который мог обернуться непоправимой трагедией. Чимин, столь юный и пылающий беззаветной преданностью, был готов пойти на этот риск, но ланиста не мог допустить этого. Юнги не страшился смерти. Давно смирившись с тем, что его жизнь — это вечный бой, и вряд ли он доживет до тихой, благородной старости, он привык смотреть ей в глаза. Но рисковать жизнью этого кроткого, но такого сильного и умного мальчишки? Нет, этого он не мог позволить. Не мог позволить Битию отдать того, кого так долго и безнадежно любил, в лапы диких, ненасытных отбросов. Человека, чья чистота и преданность казались таким ярким светом в этом мрачном мире. В глазах Юнги зажглось пламя праведного гнева, готовое прорваться наружу, подобно извержению вулкана. Однако стоило ему раскрыть рот, чтобы возразить, как Битий бросил на него холодный, предостерегающий взгляд. Юнги, несмотря на ярость, клокочущую внутри, пришлось смириться. Он сдержал негодование, стиснув зубы, понимая, что сейчас не время для его личных чувств и опасений. — Так и есть, — подтвердил Битий, его голос стал еще тише, приобретая оттенок зловещей уверенности. — Немногие знают о том, кто ты и какой статус долгое время занимал в этом доме, Чимин. Твоя неприметность — твое главное оружие. Я уверен, что тот, кто заказал покушения на легата, имеет непосредственную связь с этими ничтожными глупцами. Наверняка у них есть общие дела. И, возможно, именно через этих заговорщиков мы сможем наконец выйти на след Гиацинта. — Гиацинт? — подал голос Юнги. Пронзительная зелень его глаз буквально пригвоздила Чимина к месту, заставив его сердце забиться сильнее. А ведь Юнги даже не смотрел на него. — Так он себя называет, — ответил Битий. — Прячет свою трусость за этим, как ему кажется, поэтичным прозвищем. Но имена, будь то императора или раба, не имеют значения, когда дело доходит до смерти. Они умирают одинаково — беспомощно и обреченно. И за то, что этот смутьян посмел посягнуть на жизнь нашего господина, мы даруем ему самую мучительную из смертей. — Во взгляде старика больше не было прежнего тепла и спокойствия. Мутная пелена гнева застилала ему глаза. Он был безмерно предан Чонгуку. И даже больше. Он любил его так же сильно, как мог бы любить своего родного сына — той глубокой, всеобъемлющей любовью. Так, как Чимину думалось, старик любит и его. Боги не даровали Битию детей, но под его чуткой опекой выросли двое достойных мужей. — Что же требуется от меня? — Юнги повернулся к старику, в его голосе звучало искреннее недоумение. Он не понимал, чем именно он мог быть полезен в этом деле. Все, что он умел — это сражаться, убивать и, пожалуй, обучать этому других. — Мое лицо известно многим в этом городе. Работать тайно не выйдет. Битий кивнул, понимая опасения ланисты. Он знал, что Юнги — не шпион и не интриган. Его сила — в прямом противостоянии, в честном бою. — Ты будешь наблюдать за Чимином издалека. И если ему понадобится помощь, ты защитишь его. Мы должны предусмотреть все вероятности развития событий. От Чимина мне требуется информация, а от тебя — уберечь его от беды. Твоя задача — быть его тенью, его неусыпным стражем. Ты будешь незримо сопровождать его, готовый в любой момент прийти на помощь. — Старик устало прикрыл глаза, словно ему приходилось нести на своих плечах бремя всего мира. — Мы должны искоренить эту заразу до того, как она распространится дальше и погубит нас всех. — Когда нам приступать? — спросил Чимин, опускаясь на стул рядом с Битием. Его темные глаза, полные сыновней нежности и глубокого беспокойства, были устремлены на старика. — Завтра. К вечеру я закончу все необходимые приготовления, — ответил Битий, открывая глаза. Он посмотрел на юношу с нескрываемой тревогой. — Если я прошу слишком многого, ты можешь отказаться. Это крайне опасно, дитя. Я не стану возражать, если ты решишь, что это непосильная ноша для тебя. — Морщинистая, но удивительно крепкая рука старика опустилась на плечо Чимина. — Но если ты все же решишься принять в этом участие, знай — я сделаю все возможное, чтобы обезопасить тебя. Мне неведомо, как все может обернуться, но я приложу все усилия, все свои силы, чтобы ты смог уйти оттуда целым и невредимым. — Говоришь о его безопасности, а сам буквально подкладываешь под мерзавцев ради крохотной вероятности того, что он сможет развязать им языки! — вмешался Юнги. Его голос звенел от сдерживаемой ярости. — Чимину потребуется соблазнить, заманить в свои сети, но не более того! — не менее запальчиво ответил Битий, его спокойствие начало давать трещину под натиском гнева Юнги. — Красноречие и умелые прикосновения порой куда действеннее самых искусных утех! — Старик прекрасно понимал опасения ланисты, понимал, что те вызваны не просто беспокойством, а глубоким, всепоглощающим страхом за любимого. Но Чимин был дорог ему не меньше. Он вырастил его как собственного сына, и мысль о том, что по его вине этот мальчик может пострадать, вселяла в его сердце невыносимый ужас. — Все будет в порядке, — наконец заговорил Чимин, его голос звучал тихо, но уверенно. Он посмотрел на Бития, затем на Юнги. — Я справлюсь. Взгляд Чимина, обращённый к мужчинам, нёс в себе смесь отчаяния и несгибаемой воли. Он видел их тревогу, чувствовал их страх, и это лишь укрепляло его решимость. Ему предстояло совершить нечто опасное и безрассудное, но он был готов. Он был готов пойти на многое ради Чонгука, ради спасения жизней всех тех, кто так неожиданно и так глубоко затронул его сердце. — Я не наивен, — продолжил Чимин, обращаясь к обоим, но его взгляд чаще всего останавливался на Юнги, словно искал в его беспокойных, малахитовых глазах ту самую, необходимую сейчас поддержку. — Я понимаю, на что иду. И меня это не пугает. Я сделаю все, чтобы узнать правду. Ради господина. Ради нас всех. Битий молча наблюдал за Чимином, и в глубине его мудрых глаз на мгновение мелькнуло нечто похожее на гордость. Он видел, как юноша, ещё совсем недавно полный беззаботного, почти наивного задора, медленно, но верно превращался в настоящего мужчину. Неосознанно расправилась изящная линия широких плеч, а в глазах появилась несвойственная мальчишке сталь. Старик видел, как в нем зреет сила, как юная непосредственность стирается под гнетом жизненных испытаний. — На сегодня мы закончили, — произнес Битий, его голос звучал устало, будто он не спал уже много дней. — Ступайте к себе. Отдохните как следует. Завтра будет тяжелый день для нас всех. Чимин и Юнги, поклонившись, покинули покои Бития. Старик остался наедине со своими мыслями, тревогами и невысказанными страхами. Он молился о том, чтобы боги были милостивы к ним трудный час, чтобы дали им мудрости и силы. И о том, чтобы этот трудный час, этот мрак, нависший над ними, поскорее миновал их.***
Когда тяжелая дубовая дверь с глухим стуком захлопнулась за их спинами, в коридоре воцарилась тишина. — Позволите проводить вас? — тихо, почти благоговейно спросил Юнги. В полумраке коридора, где неровное пламя факелов рисовало на стенах причудливые, пляшущие тени, его пронзительные зеленые глаза казались почти черными, словно затянутое тучами ночное небо. Он смотрел на Чимина — и в этом взгляде читалась вся неистовая, болезненная нежность, что таилась в его душе. Юнги смотрел так преданно и печально, что у юноши защемило сердце. Никакие суровые наказания легата не смогли вытравить из его сердца любовь к этому юноше, что горела в нем неугасимым пламенем. Ни время, ни боль, ни бесконечные бессонные ночи не сумели стереть прекрасный лик Чимина из его мыслей. — Я всегда рад приятной компании, — робко ответил Чимин, не поднимая глаз. Его голос звучал едва слышно. Он никогда прежде не испытывал подобной неловкости, но почему-то стоило ему встретиться взглядом с Юнги, как щеки заливало волной стыдливого румянца, а сердце, это безумное, непослушное сердце, начинало биться с такой силой, словно готово было вырваться из груди. Но все же, поборов охватившее его смущение, Чимин решился взглянуть на Юнги. Одного лишь взгляда оказалось достаточно, чтобы его словно пригвоздило к земле. Ланиста улыбался. Улыбался так искренне, так радостно и беззаботно, что в это едва верилось. Этот суровый, сдержанный мужчина, чья жизнь была полна крови и потерь, сейчас, в этот самый момент, напоминал счастливого мальчишку, который получил свой самый заветный подарок. — От чего вы так улыбаетесь? — прошептал Чимин, не в силах скрыть волнение. Его длинные, дрожащие пальцы судорожно сжимали складки туники. Он никак не мог понять причину этой ошеломляющей радости, исходившей от Юнги. — Сегодня боги даровали мне несколько драгоценных мгновений в вашей компании. Есть ли большая радость, чем эта? — произнес Юнги. Малахитовые глаза возбужденно блестели, и казалось, что этот блеск мог рассеять даже сумрак коридора. В его голосе звучала почти детская восторженность, совершенно несвойственная для такого сурового воина. Это неприкрытое обожание оказалось для Чимина оглушающей пощечиной, которая вернула его в суровую реальность. Он не имел права на эту любовь. Не имел права ни надеяться, ни, тем более, дарить какую-либо надежду. Тот, кому Чимин отдал свое сердце, чья улыбка сияла для него путеводным светом в этом мире, находился сейчас на пороге смерти. И даже горечь неразделенных чувств, и даже эта ноющая боль, не смогли ослабить глубину его преданности. Любовь к Чонгуку оставалась неизменной. Незыблемой. Порой любить куда безопаснее, чем быть любимым. Наверное, именно поэтому Чимин струсил. Струсил перед непоколебимой силой и искренностью зеленых глаз. Юноша резко развернулся и быстрыми шагами направился по коридору. Однако Юнги не отступил. Он двинулся следом — бесшумно, но неумолимо. Его присутствие за спиной ощущалось почти физически: как жар, исходящий от раскаленного металла, как прохладный бриз, ласкающий кожу. Как неизбежный рок. Юнги догнал его на повороте к крылу слуг и, не колеблясь, перехватил его руку, мягко, но настойчиво принуждая остановиться. Его пальцы были мозолистыми, грубыми от нелегкой работы гладиатора, но касание — пугающе осторожным. — Я ничего не требую, — глухо произнес галл, глядя Чимину прямо в глаза, — Ничего не жду. Боги отказали мне в милости, как только я родился. Они отвернулись от меня в тот самый миг, как я впервые открыл глаза и увидел этот грешный мир. И лишь единожды они проявили ко мне милосердие. Единожды подарили мне крупицу счастья. Они подарили мне встречу с тобой. На краткое, мучительное мгновение Чимин позабыл, как дышать. От острой боли, вспыхнувшей в груди, перехватило дыхание. — Почему я? — прошептал Чимин, и в его глазах блеснули слезы. — Почему вы тратите свою жизнь на чувства к тому, кто не принадлежит вам? К тому, кто не может ответить взаимностью? Юнги медленно сократил между ними расстояние, и юноша почувствовал терпкий запах стали и горькой полыни, исходящий от него. — Я не принадлежу себе с того самого дня, как впервые увидел тебя, — ответил Юнги так тихо, что Чимину едва удалось разобрать слова. — Легат может обладать властью над нашими телами и нашими жизнями, но он не властен над тем, куда направлено сердце. — Ланиста нежно и благоговейно коснулся щеки Чимина. Юноша не отпрянул от крепкой, мужской ладони. Наоборот. Наплевав на все доводы разума, на все страхи, которые стальным кольцом сжимали его сердце, он прижался к горячим пальцам. Столько лет его сердце изнывало от одиночества и тоски, столько лет он растрачивал свои чувства на тех, кому был абсолютно безразличен, что сейчас, невольно, может быть глупо и наивно, он тянулся к этому ненавязчивому теплу. К этой ласковой улыбке и добрым глазам, которые смотрели на него с такой искренней, неподдельной любовью. — Нам нельзя быть вместе, — прошептал Чимин. Юноша знал, что если легат очнется, он покарает их за неповиновение, а при худшем раскладе — убьет. — Любые запреты меркнут перед зовом сердца, — произнес Юнги. — Если ты чувствуешь хоть каплю того же, что и я, то молю: не отталкивай меня! Думаете любить просто? Юнги горько усмехнулся этой мысли. Ничего подобного. Его разрывало на части от тех чувств, что вспыхивали в нем при одном лишь мимолетном взгляде на Чимина. Еще сильнее его выворачивало от осознания того, что этот милый, наивный мальчишка принадлежит его господину. Мужчине, которого Юнги уважал не из страха, а потому что тот был достойным человеком. Но даже это меркло в сравнении с истинной мукой: Чимин любил Чонгука. Не шел к нему в постель из-за отданного приказа или принуждения, а потому что сам этого хотел, потому что его сердце выбрало легата. У всех сердец одна боль, просто ее приносят разные кинжалы. Кинжалом для Юнги стали колдовские, ореховые глаза мальчишки с мягкой, оливковой кожей. — Я готов принять тысячи ударов плетью, — прошептал Юнги, обжигая лицо Чимина дыханием, — лишь бы сорвать с твоих губ один поцелуй. — Я люблю другого. Вам это известно, — ответил Чимин, пытаясь выскользнуть из цепких, но таких нежных рук грозного галла. Только вот рядом с ним этот могучий воин, казалось, совершенно терял свой суровый вид, превращаясь в кроткого и ласкового мужчину. — Значит, ты никогда не сможешь полюбить меня? — Юнги, не совладав с лавиной охвативших его чувств, уткнулся лицом в тонкую, так приятно пахнущую шею Чимина, оставляя на коже невесомый, нежный поцелуй. От этого прикосновения все тело Чимина словно окаменело, а потом распалось на тысячи ярких искр. — Не смогу, — надрывно, с придыханием прошептал Чимин, замирая в объятиях ланисты. Трепещущие веки сами собой закрылись, а из губ вырвался протяжный выдох, когда Юнги прижался к ключицам губами, осыпая их поцелуями. — Моя маленькая птичка, ты сводишь меня с ума, — прошептал Юнги, его голос был хриплым от желания и печали. Ланиста позволил себе на мгновение оторваться от любимого тела, чтобы посмотреть в осоловевшие глаза Чимина. — Не смогу полюбить, — повторил мальчишка, и, будто очнувшись от наваждения, вырвался из его рук. — Вы очень хороший человек, Юнги, но мое сердце навсегда отдано господину. Знаете, как разбивается сердце? Это не просто боль. Это нещадно саднящая рана под ребрами, которую Юнги никогда не сможет излечить. Словно весь мир разом рухнул, оставив после себя лишь пепел и пустоту. — Ваша воля — закон. Больше не стану тревожить, — произнес Юнги, в его голосе звучало смирение, приправленное горечью. Он резко развернулся, собираясь уйти, когда почувствовал, как Чимин крепко стиснул его запястье. Ланиста обернулся, ловя настороженный, почти затравленный взгляд юноши, в котором плескалось целое море невысказанных чувств. — Почему? — прошептал Чимин, его голос напоминал шелест осенних листьев. — Что почему? — удивленно спросил Юнги. — Вы так легко отказываетесь от меня, если любите? — в глазах Чимина заблестели слезы. — Потому что мне важно, чтобы ты был счастлив, — ответил Юнги. Его голос был ласковым и тихим. — Не имеет значения, со мной или с кем-то другим. Твое счастье — вот что для меня главное. — Почему? — вновь повторил Чимин, и слезы, которые он так старательно пытался сдержать, хлынули из глаз. — Почему ваши слова так сильно ранят меня? Почему я не хочу, чтобы вы уходили? И почему, о боги, почему я не полюбил вас раньше Чонгука? Юнги не нашел, что ответить. Он просто обнял мальчишку, прижимая к своей груди. Сейчас это казалось куда важнее даже самых красноречивых слова. — Я не давлю на тебя, — прошептал Юнги, целуя влажный висок Чимина, — Не тороплю. Я дам тебе все время этого мира, чтобы ты все обдумал и решил, готов ли ты дать нам шанс. Я буду ждать, сколько потребуется. Они стояли так еще какое-то время, не разжимая объятий, словно два потерянных корабля, нашедших друг друга в бушующем море. Затем, с тяжелым сердцем, ланиста все же проводил юношу до его комнаты. Пожелав приятных сновидений, он неторопливо побрел к себе. Стоит ли говорить, что эту ночь оба провели без сна?
