Кровавая вишня

День. Квартира Ковальского. В окне — ленивое солнце. Воздух тёплый, тихий, почти застывший. Тишина, кроме едва слышного гула города за стенами. В доме — лёгкий запах кофе, табака и пыли книг. Ковальский лежал на диване в старой чёрной майке и спортивных штанах, закинув одну ногу на спинку, а в руке держал книгу — старая, с потрёпанным корешком, в обложке со стёртым названием. Читал внимательно, будто мир за пределами страниц не существовал. — Ты ужасный хозяин, — проворчал Джим, разгуливая по квартире босиком, в одной футболке и домашних штанах. — Даже не предложил гостю что-нибудь выпить. — Хочешь - иди на кухню. Там есть вода. Холодная. Может, в морозилке лёд остался. — Ты бездушный ублюдок, — усмехнулся Джим и подошёл ближе, опершись локтями о спинку дивана. Ковальский даже не поднял глаз. — Много чести для ублюдка - терпеть твои визиты. Джим потянулся и аккуратно провёл пальцем по линии ключицы Ковальского. — Тепло тебе? Может, снять эту тряпку? Ковальский щёлкнул пальцем по пальцу Джима, отгоняя. — У тебя проблемы с уважением к литературе. — У меня проблемы с отсутствием внимания, — буркнул Джим, переходя на другую сторону дивана. — Сколько можно лежать? Я тут, между прочим, лучший экземпляр самца, а ты… — А я предпочитаю старую бумагу и пыль, — лениво перебил Ковальский, перевернув страницу. — Они не лезут в постель без приглашения. — Не лезут - потому что не умеют, — подался вперёд Джим, облокотившись на подлокотник дивана и почти касаясь губами уха Ковальского. — А я умею. Ковальский наконец поднял на него взгляд. В глазах — насмешка, спокойствие, капля лукавства. — Ну, удиви меня. Прямо здесь. С книжкой в руках. Попробуй. Джим ухмыльнулся, его рука легла на грудь Ковальского поверх майки, пальцы лениво прошлись по ткани. — Думаешь, я не сделаю? — Думаю, ты хочешь, чтобы я сделал тебе больно, — хмыкнул Ковальский. — А потом, как всегда, начнётся: "Ой, Ковальский, ты зверь, ой, Ковальский, поцарапал, ой, Ковальский, ты колючка". Джим фыркнул. — Ты издеваешься. — Всегда, — коротко, сухо. — Ты сам к этому приучил. Джим сел прямо, упёрся коленом в край дивана и театрально вздохнул. — Не уважаешь. Не ценишь. — Ценю. Особенно когда ты молчишь. Он вновь опустил взгляд в книгу. — Ужасный человек, — заявил Джим. — Вот скажи честно. Тебе нравится, что я за тобой бегаю? — Конечно, — ответил Ковальский не моргнув. — Ты - как пёс. Только не виляешь хвостом. А должен бы. Джим склонился ближе, теперь уже почти прижавшись лбом к его щеке. — А если я укушу? — Отравишься, — Ковальский мельком усмехнулся. — Я горький. — Мне нравится горькое. — Тогда жуй стену. Там тоже приятно хрустит. Джим рассмеялся и опустился рядом на диван, почти в обнимку, но Ковальский мгновенно упёрся локтем в его грудь, не давая приблизиться. — Ну вот, опять, — простонал Джим. — Ты просто наслаждаешься. Колючка. Ты играешь со мной. — А ты не знал? Ковальский чуть наклонился, медленно, неторопливо, будто бы для поцелуя — и Джим подался навстречу. Но вместо поцелуя — лёгкий удар книгой по лбу. Совсем несильный. Символичный. — Ай! — Джим схватился за лоб. — Ты что, псих? — Я тебя предупреждал, — спокойно ответил Ковальский. — Уважай бумагу. Она возвращается. Джим замолчал, а потом вдруг резко сдвинулся вперёд, перехватывая запястье Ковальского и нависая над ним. — А если я перехвачу инициативу? Ковальский медленно повернул голову, встретился с ним взглядом. Близко. Очень близко. Так, что чувствовалось дыхание. — Тогда… ты проиграешь, — выдохнул он. — Потому что именно я позволю. А может и не позволю. Пауза. Молчание. И Джим не выдержал — рассмеялся, откинулся обратно, сбросив напряжение. — Чёрт тебя побери. Ты — как сейф. С кодом, который меняется каждый день. — Зато тебе никогда не скучно, — усмехнулся Ковальский и вновь перевернул страницу. Джим прищуривается, не сдаваясь. Он уже знает этот ритм, эти правила. Его тянет к Ковальскому, как всегда. Даже не столько из страсти, сколько из азарта. Он хочет дотронуться, хочет, чтобы тот отреагировал — злостью, снисхождением, позволением… чем угодно. — Ты же понимаешь, что становишься только сексуальнее, когда делаешь это лицо "не смей ко мне прикасаться"? — с придыханием говорит Джим, снова протягивая руку, теперь к шее. Ковальский смотрит на него с ленивым любопытством. — И ты всё ещё думаешь, что я позволю тебе? — Думаю, ты хочешь, чтобы я ещё пробовал. Даже если не позволишь. — Хочу посмотреть, как жалко ты будешь выглядеть, когда я всё равно не дам тебе тронуть себя. — Ах ты, ублюдок, — Джим смеётся, наклоняется ближе, чуть не касаясь его щеки губами. — Ты меня испытываешь? — Наслаждаюсь. Он не отрывает взгляда от Джима. Спокойный, невозмутимый, уверенный в себе. Джим, наоборот, чуть дёрганый, взъерошенный, как охотник, учуявший кровь, но не получивший разрешения рвануться вперёд. — А если я скажу, что это пытка? — Ты же любишь боль. — Но не когда она такая… изысканная, — Джим проводит пальцами по обивке дивана, мимоходом задев бедро Ковальского. Тот снова перехватывает его руку, медленно, но уже без грубости. И вдруг не отталкивает. А просто держит. И не отпускает. Джим мгновенно замолкает, чувствуя эту перемену. Его глаза чуть расширяются. — ..можно? — почти шёпотом спрашивает он, как будто боится спугнуть. Ковальский слегка наклоняется вперёд. От него пахнет терпким кофе. Он обводит взглядом лицо Джима, изучающе, как будто взвешивает за и против. — Можно. Одно короткое слово, и в воздухе что-то меняется — как если бы оборвалась натянутая струна. Джим не бросается. Он притягивается ближе, с неожиданной нежностью. Его ладони ложатся на лицо Ковальского, тёплые, решительные. Он целует его — жадно, но не торопливо, будто доказывая себе, что заслужил. И Ковальский отвечает не сразу, но отвечает, чуть подавшись вперёд. Когда поцелуй заканчивается, Джим всё ещё держит его лицо в ладонях. — Я знал, что ты позволишь, — шепчет он с широкой ухмылкой. — Только чтобы ты наконец отстал. — Лжец. — Говнюк. — Сладкий говнюк, — улыбается Джим и тянется за следующим поцелуем.