Кровавая вишня

Ночь уже давно опустилась за окнами. Квартира погружена в полумрак, и только свет уличного фонаря льётся сквозь занавески, рисуя на стенах узор жалюзи. Елена уже спит в своей комнате, укрытая одеялом, тихо посапывает. Джим даже сам настоял уложить её — нежно, заботливо, с неожиданной мягкостью. Он что-то тихо шептал ей перед сном, приглаживал волосы, поправлял подушку. Было в этом что-то... почти непривычное для него. Тёплое. И вот теперь — спальня. Полутёмная. Тишина. Только дыхание. Ковальский лежит на боку, уже с полузакрытыми глазами, прижимается лбом к подушке. Одеяло сбито на уровень талии, тело расслаблено. Но спать ему мешают. Джим прилип к нему со спины — обнял, крепко, плотно, будто боялся, что тот может исчезнуть. Его подбородок уткнулся в затылок Ковальского, губы то и дело касаются его шеи. Руки блуждают: по груди, по рёбрам, по бедру. Ласки будто ненавязчивые, но на деле — целенаправленные, упрямые. А сам Джим всё время что-то шепчет. — ...ты тёплый. Знаешь? Прямо горячий весь. — Он медленно проводит ладонью по животу Ковальского, чуть сжав пальцы. — Не понимаю, как можно лежать рядом и не хотеть тебя трогать. — Может, потому что нормальные люди спят ночью, — бурчит Ковальский, не открывая глаз. — А не ведут себя как кот в весенний период. — Ну.. — Джим чуть сжимает его в объятиях. — Я же не нормальный. Ты сам это говорил. — Да. Я ещё говорил, что ты приставучая зараза. — Ага. И вновь буду приставучей заразой. Вот вообще. Особенно сегодня. У меня сегодня день обнимашек. Срочная дозаправка. — По тебе видно. Ковальский вздыхает, приподнимает руку, медленно отодвигает одну из ладоней Джима от живота. Но не отпихивает — просто перебрасывает её повыше, на грудь. Джим только довольно мурлычет. — Это зелёный свет? — Это "заткнись и лежи спокойно", — лениво отвечает Ковальский. Но тело его при этом подаётся назад. Чуть-чуть. Ровно настолько, чтобы Джим это почувствовал. Пауза. Тишина. Только дыхание. Джим снова целует шею. Мягко, чуть влажно. И тут... — Ты специально, да? — шепчет он. — Мучаешь меня. — А ты думал, у нас тут взаимное выражение чувств? — Ковальский открывает один глаз, улыбается в подушку. — Ты всё ещё думаешь, что можешь просто прилечь, погладить, прижаться — и я тебе всё дам? — ..ну... да? — Ладно. Тогда слушай. Он разворачивается лицом к Джиму. Медленно, с ленцой, как будто давая понять: ты довёл меня до этой точки — радуйся, теперь я твой. Проводит пальцами по его щеке, потом ниже — по горлу, по ключице. В глазах Ковальского мелькает что-то хищное, лукавое, но не холодное. Он склоняется к уху Джима. — Ты этого хочешь? Прямо сейчас? — Угу-у. — Сильно? — Очень. — Терпеть не можешь? — Уже не могу. — Хм. — Он касается губами его щеки. — Тогда попробуй попросить. — Прошу. — Ещё раз. — Пожа-алуйста, — голос Джима становится чуть хриплым, как будто это слово застревает у него в горле. — Хорошо, — Ковальский гладит его затылок, засовывает пальцы в волосы. — Только недолго. Мне завтра рано вставать. Джим тут же впился губами в его рот. Грубо, без прелюдий, будто боялся, что тот передумает. Их зубы стукнулись, дыхание смешалось, а пальцы Джима вцепились в плечи Ковальского, притягивая ближе, ещё ближе, пока между ними не осталось ни сантиметра пустоты. Он рванулся вперёд, меняя их позицию, перевернув Ковальского на спину и нависая сверху. Его ладони скользили по торсу Ковальского, срывая с него остатки одежды. Губы опустились на ключицу, потом ниже — к соскам, к рёбрам, к животу. Каждый вдох, каждый стон Ковальского Джим ловил, как награду. — Ты... — Ковальский резко вцепился ему в волосы, заставив поднять голову. — Хватит играться. В его голосе была хрипотца, и Джим ухмыльнулся, понимая, что довёл его до той же точки. Дальше было уже не до слов. Теперь Ковальский перевернул его, только уже на живот, прижал к матрасу, и Джим почувствовал, как его бёдра раздвигаются настойчивыми руками. — Расслабься, — пробормотал Ковальский, но сам звучал так, будто ему самому было тяжело сдерживаться. Пальцы, сначала осторожные, а потом уверенные готовили его, и Джим закусил губу, чтобы не издать лишних звуков слишком громко. Но когда Ковальский вошёл в него — медленно, но без остановок, сдержаться уже не удалось. — Да.. вот так.. — Джим прошептал, упираясь лбом в подушку, чувствуя, как каждый толчок разливается жаром по всему телу. Ковальский наклонился, прижался грудью к его спине, губы коснулись уха: — Ну что, зараза, теперь доволен? Джим лишь застонал в ответ, когда тот ускорился, ударяя точно в ту точку. Их движения стали хаотичными, дыхание — прерывистым. Ковальский рукой обхватил его за талию, прижимая к себе. — Я.. — Джим попытался что-то сказать, но слова растворились в рыке, когда волна удовольствия накрыла его с головой. Ковальский продержался ещё несколько мгновений, прежде чем с глухим стоном уткнуться ему в спину, заполняя его собой. Они рухнули на бок, всё ещё соприкасаясь, кожа к коже. Джим перевернулся, потянулся к нему, и Ковальский, хоть и буркнул что-то неразборчивое, позволил ему прижаться. — Теперь спи, — проворчал Ковальский. — Ага, — Джим уткнулся носом в его шею, вдыхая запах кожи, пота, их смешанного дыхания. — Ты лучший. — Заткнись. Но в темноте Джим почувствовал, как губы Ковальского дрогнули в улыбке. — Теперь я могу быть серьёзным. Завтра. — Мечтай. И тишина. Только сонный выдох. Только еле уловимое: — Это была прекрасная ночь. — Спи давай. Завтра в шесть подъём.