Тоска по тебе

Четыре года — долгий срок. Достаточно долгий, чтобы привыкнуть к одиночеству. Достаточно долгий, чтобы выстроить рутину вокруг своего одиночества. Но не настолько долгий, чтобы забыть его голос. Сонхун не говорил о Хисыне. Да ему и не нужно было. За него это делал весь мир. Он видел плакаты на автобусах. Слышал песни в кафе. Видел, как мелькают заголовки сайтов с его именем, он смотрел, как будто они ничего не значили. Но они значили. И сегодня это снова настигло его. В художественной студии было тихо. В этот час здесь всегда было тихо. Достаточно поздно, чтобы никто не пришел, но ночь еще не полностью вступила в свои законные права. Сонхуну больше всего нравилось именно это время. Безопасно. Без посторонних. В одиночестве. Он не был художником, то есть был не совсем художником. Он изучал кино, жил сценариями, планами освещения и долгими, бессонными ночами над монтажем. Рисование всегда было для него своеобразным спасением. Что-то тихое, кусочек спокойствия в руках, когда остальная жизнь казалась слишком громкой. Он рисовал набросок, который никак не мог закончить, когда раздался звук телевизора. Он не поднял глаз. Даже не вздрогнул. Но потом он услышал его. Тот голос. Голос Хисына. "♪ I'll never leave, never mind... Our field of dreams engulfed in fire. Your arson's match, your somber eyes. And I still see it until I die You're the loss of my life ♪" Ведущая смеялась, хлопая в ладоши, как будто песня не была чем-то столь проникновенным. — Ух, как напряженно! Это была очень эмоциональная песня, вау. Хисын засмеялся вместе с ней, тем мягким, звонким смехом, с которым обычно прижимался к шее Сонхуна в полночь. — В своих песнях вы пишите про любовь, — сказала ведущая, — они искренние, честные. Основаны ли они на реальном опыте? Ваши поклонники очень хотели бы это знать. Сонхун остановил карандаш на середине линии. Он ждал. Он даже не осознавал, что задерживает дыхание, пока... — Хм... Я бы так не сказал, — ровным заученным тоном произнес Хисын, — я пишу песни, основываясь на самом концепте отношений между людьми. Так они более универсальны. — Идеально! — воскликнула ведущая. Сонхун ехидно хмыкнул: — Лжец. Следующий вопрос прозвучал как пощечина. — Так у вас никогда не было отношений? — У меня... было несколько. Но все они были в подростковом возрасте. Знаете, детская любовь. Я не очень-то их помню. Вот и все. Это была та часть, которая заставила Сонхуна рассмеяться. Тихо. Холодно. Разочарован, но не удивлен. Конечно. Конечно, когда он подписал контракт, чтобы стать айдолом, он также подписал контракт, чтобы забыть его. Он не винил его, не особо. Работа в этой индустрии показала Сонхуну, насколько фальшивыми должны быть айдолы. А Хисын? Он был лучшим из них. — Ты ведь играешь на пианино? — спросила ведущая, — Я слышал, что ты даже пишешь свои собственные мелодии для фортепиано. Сердце Сонхуна замерло. Хисын кивнул, посмотрев на рояль рядом с собой. — Думаю, я могу сыграть вам одну. Как только он сыграл первую ноту, карандаш Сонхуна остановился снова. Мелодия... Боже. Это была та самая мелодия. Та самая, которую Хисын играл ему в пустой музыкальной аудитории университета. Та, которую он написал для него. Мягкая. Тоскующая. Их сокровенная песня. Хисын играл ее медленно, пальцы были осторожны, почти внимательны. Как будто воспоминания причиняли боль. А потом он остановился. Ведущая вышла из оцепенения: — Вы так и не закончили эту песню? Хисын посмотрел на клавиши. Его голос стал тише. — Не было повода. Глаза Сонхуна метнулись вверх. Он уставился на экран. И на секунду — всего на секунду — ему показалось, что Хисын смотрит на него в ответ. Перед глазами все поплыло. Он быстро и спокойно вытер слезы и не сказал ни слова. Взял в руки карандаш снова.