Брак по расчёту: В прошлое

Остаток дня голова Нанами гудела от мыслей о том, что рассказал ей Кирихито. Было трудно сосредоточиться, но раз уж она уже пришла в школу, то решила доучиться до конца. Хотя ей казалось, что, может быть, стоило бы отказаться от смены, после занятий она всё же написала Томоэ, чтобы узнать, может ли он поговорить. Когда он ответил, что у него посетитель, она отступила. Похоже, с ним пока всё в порядке, подумала она. Но тревога не отпускала. К тому моменту, как она вернулась с работы, Нанами была на грани срыва. Она надеялась, что Томоэ будет свободен, и, к её облегчению, когда она открыла дверь в его комнату, он сидел за столом. Она облегчённо вздохнула и поставила сумку на столик у стены. Опустившись рядом с ним на колени, она поцеловала его в щёку. — Привет, — сказала она, положив руки ему на плечи и прижавшись лбом к его виску. — Как ты себя чувствуешь? Уши Томоэ дёрнулись, и он повернул к ней голову. — Это мне сто́ит задать тебе этот вопрос, — отозвался он. — Я чувствую себя вполне нормально. — Хорошо, — она прижалась к нему крепче. — Я тоже чувствую себя лучше. Думаю, это действительно было просто переутомление. Он только хмыкнул, приподняв бровь. Вряд ли, подумал он. — Я рад, что ты пережила день без происшествий. Однако я бы предпочёл, чтобы ты взяла передышку. Она покачала головой. — Мне нужно было идти. Скоро экзамены. А это важно. — Заговорив об этом, она вспомнила: у неё же домашка. Она встала, чтобы пересесть за другой стол, и достала из сумки учебник. — Здоровье важнее экзаменов, — пробормотал Томоэ. — Я просто не хочу остаться на второй год. — Прежде чем он успел ответить, Нанами решила сменить тему. — Слушай, Томоэ? Мне нужно с тобой поговорить. Томоэ напрягся, его тело повернулось к ней, уши насторожились. У неё на лбу легли тревожные складки, и она избегала смотреть ему в глаза. У него сжалось сердце. — Что случилось? Она смотрела на обложку учебника, чувствуя, как внутри всё сжимается. Кирихито сказал, что он ничего не помнит, подумала она. Но она должна была попытаться. — Сегодня я узнала кое-что о твоей печати и прошлом. И… я знаю, что ты этого не помнишь, но всё равно хотела бы услышать это от тебя. Ломая голову, он не мог вспомнить ничего такого, о чём бы не упомянул, по крайней мере ничего такого, о чём стоило бы говорить. Она уже знала о его жестокости, о разгуле, о его слабостях и о связях с девушками-тануки. Единственное, что ещё оставалось — его человеческая возлюбленная, но о ней он уже рассказал всё, что мог. — О чём ты говоришь? — от этих слов узел у него в животе стал ещё больше. Она сжала руки на коленях, уставившись в них, избегая его взгляда. — Мне сказали, что твоя печать действительно причиняет тебе боль, — она вонзила ногти в ладони. — Кто-то сказал, что она связана с твоей энергией, и если она нарушит её достаточно сильно… это может убить тебя. Томоэ моргнул. Судя по её нахмуренным бровям, затуманенному взгляду, напряжённым плечам — это её сильно беспокоило. Он встал, сел рядом и положил руку на её. — Она не убьёт меня, — тихо сказал он, чуть склонив голову, сочувствие отразилось во взгляде. — Да, она причиняет боль, и это неприятно, но я никогда не боялся за свою жизнь. Никто никогда не говорил, что она может убить меня. Нанами подняла голову, встретившись с ним взглядом. — Но ты сам говорил, что боги лгут. Что, если и это — ложь? — она сжала его руку обеими руками. — Я хочу им верить, но после того, что произошло в божественном суде… Она судорожно вздохнула, не отпуская его руки. Она была такой тёплой, такой крепкой, такой настоящей. И она подумала: сейчас он рядом. Но что будет дальше — неизвестно. Несмотря на то, что её сомнения были обоснованы, Томоэ покачал головой. Ему было больно слышать её недоверие. До сих пор она старалась видеть хорошее в других. И её вера была разрушена. — Нет, — тихо сказал он. — Я не верю, что это так. Если бы было иначе, меня бы убили сразу. Возможно, Икусагами и убил бы меня, будь на то его воля. Но это было не его решение. — Я просто думаю, что нам стоит разобраться, — она не отпускала его руку, вглядываясь в него. — В последнее время ты часто плохо себя чувствуешь, всё время уставший, — она сделала паузу, обдумывая возможные варианты. Затем: — Может, боги не знали, что тебе будет так больно. Но если она затрагивает каждую часть твоего тела, значит, она разрывает тебя изнутри. Томоэ медленно кивнул, опустив уши. Он не знал, что сказать. Но не хотел, чтобы она волновалась, поэтому провёл большим пальцем по тыльной стороне её руки и поцеловал её в переносицу. — Я знаю, тебе страшно это видеть. Но со мной всё будет в порядке. — Пожалуйста, хватит говорить, что ты в порядке, — она сильнее сжала его руку. — Просто расскажи всё, что помнишь о том, как тебя запечатали. Любая деталь может помочь. — Я помню, что это было ужасно больно, — тихо ответил он, опуская взгляд на их сцепленные руки. — Меня застали врасплох. Икусагами пронзил меня заколдованным мечом, — он краем глаза заметил, как она кивнула. — Боюсь, это не очень полезная информация, но я помню только ощущения. Это было как будто меня рвали на части. Будто сковали цепями. Ничего нового, подумала Нанами, и лицо её помрачнело. — Прости, — она сжала его руку. Раз с печатью он ничем не мог помочь, она решила перейти ко второму вопросу. Всё-таки Кирихито намекнул, будто они с Томоэ как-то связаны. — Я ещё кое-что узнала. И если ты это помнишь, прошу — будь честен. Я не хочу, чтобы мы оказались в ловушке. Томоэ приоткрыл рот, но тут же закрыл. Она что, сомневается в его честности? С самого начала он ясно дал понять, что не будет лгать ей, даже если это расстроит её. Единственное, что остановило его от возмущения — выражение на её лице: отстранённое, расфокусированное. Пожалуй, стоит подойти иначе. — И что же ты узнала? Подняв взгляд, Нанами покачала головой. — Нет, сначала ты. Расскажи всё, что произошло до того, как тебя запечатали. Что случилось с твоей человеческой возлюбленной? Томоэ застыл, не в силах пошевелиться. В нём что-то треснуло, когда нахлынули воспоминания — ярость, резкая боль, будто грудную клетку разорвали изнутри, боги, окружившие его, пытавшиеся остановить, и которых он сам кромсал направо и налево. И всё же… всё было в тумане. Он даже не мог вспомнить её лица. — Она умерла, — наконец сказал он. — Боги убили её, — он отвёл взгляд, стиснув зубы, и перед его внутренним взором вспыхнуло лицо Икусагами, сердце заколотилось сильнее. Это была его вина? Казалось, Икусагами винил его за… что-то. Несмотря на то, что его слова были простыми, в них чувствовалась какая-то глубокая боль. Может, стоило говорить с ним мягче. — Они убили её? Но за что? — Нанами попыталась встретиться с ним взглядом, но он не смотрел на неё. Это было бессмысленно; почему ему было так больно, если он не мог вспомнить их совместную жизнь, кроме обрывочных воспоминаний? Но эта сцена снова и снова возвращалась к нему вместе с обжигающей болью от меча Икусагами, пронзающего его тело и запечатывающего его. «Если бы я только мог убить и тебя, лис».    Стиснув зубы, он глубоко вдохнул. Если это не доказательство вины бога войны, то что тогда? Понимая, что Нанами ждёт ответа, он наконец посмотрел на неё. — Не знаю. Возможно, потому что она связалась с ёкаем, — выпалил он. Сейчас ей следовало быть осторожной. Его уши уже прижались, хвост дёрнулся. Но она должна была знать, не грозит ли опасность их будущим детям. Она прижала его руку к своей груди, к сердцу. — То есть ты ничего не помнишь о ней до того, как она умерла? Например… — Она замялась, задумчиво хмыкнув. Нельзя же просто спросить, была ли она беременна. — Например, о её здоровье? Он покосился на неё, губы приоткрылись, в глазах появилась настороженность. — Откуда ты знаешь, что она болела? — его хвост дёрнулся. — Она правда болела? — Да. Я мало что помню, кроме того, что она сильно ослабла. Её рвало. Я помню запах крови, — он пристально смотрел на неё. — Это всё, что я помню. Рвота была вполне объяснимой, подумала Нанами. Но всё остальное — нет. К сожалению, иначе не получится. — Значит, ты больше ничего не знаешь, — тихо сказала она. Она провела большим пальцем по тыльной стороне его руки. — Я слышала, что она носила твоего ребёнка. И из-за этого её убили. Его словно окатило холодом. Он уставился на неё, сердце забилось сильнее, внутри всё горело. Его мысли вернулись к одному из ярких воспоминаний, как она улыбнулась ему и спросила, впервые ли это для него. Он думал, что она имела в виду любовь… но затем всплыли его слова — о том, что это не было впервые. Что это не длилось долго. Что это значило? Возможно, она говорила о ребёнке, но он не мог вспомнить, был ли у него кто-то до неё. — Я этого не помню, — наконец сказал он. В голове у него царила неразбериха. Наверное, она зашла слишком далеко, подумала Нанами, нахмурив брови. Он смотрел в пустоту, застыв, как статуя. — Прости. Я знаю, тебе, должно быть, тяжело, — она погладила его руку. — Я не хочу ворошить болезненные воспоминания. Просто… я волнуюсь. Потому что слышала, что это было не в первый раз, — он резко перевёл взгляд на неё, и она услышала, как участилось его дыхание, как вздымалась и опадала его грудь. Это был не первый раз; его возлюбленную выпотрошили, как рыбу. И всё же он говорил с ней, когда произнёс эти слова. Насколько он помнил, эта женщина была его первой и единственной серьёзной партнёршей до Нанами. Конечно, у него были интрижки до неё, но всё, что было до его печати, он помнил урывками. О ком же он тогда говорил? — Я не понимаю, о чём ты, — резко ответил он. Наклонившись к нему и чувствуя, как сердце уходит в пятки при виде замешательства на лице Томоэ, она пояснила: — Я слышала, что у тебя была ещё одна партнёрша и она забеременела, — она крепче сжала его руку. — Я испугалась, что если это уже случалось, то может повториться и… с нашими детьми. При этом Томоэ лишь покачал головой, не отводя от неё взгляда. — Я не помню этого. Единственное, что я помню — у меня была человеческая возлюбленная, о которой я заботился, которую хотел обеспечить и стремился защитить. Она зависела от меня. Я помню это, и я помню, что её убили. Но больше я не знаю ничего, — он судорожно втянул воздух. — Хотя меня бы не удивило, если бы люди распускали слухи. Это нисколько её не успокоило. Это лишь означало, что он не мог рассказать ей ничего о прошлом — в том числе и о том, причинят ли им боги вред. — Томоэ, пожалуйста, постарайся вспомнить. Ты совсем ничего больше о ней не помнишь? Ты совсем не помнишь свою первую возлюбленную? — Эта человеческая женщина была моей первой спутницей жизни, — ответил Томоэ, прижимая уши. — Я не помню никого другого. У меня не было серьёзных отношений с тех пор… до тебя. — А вот я слышала другое, — Нанами внимательно наблюдала за его лицом. — Я слышала, что у тебя была возлюбленная — лисица ёкай. И что она забеременела от тебя, но потом с твоими детьми что-то случилось, — она тяжело вздохнула. — Это прозвучало так, будто за этим стояло что-то серьёзное, и я начала волноваться… не зная, что именно произошло и почему их убили. Если это было из-за… — Она осеклась и покачала головой. У него пересохло во рту. Это была его вина; он убил её. Снова и снова этот голос звучал в его голове, упрекая его за то, что не сумел защитить её. За то, что он подверг её опасности, за то, что её кровь была на его руках. Она говорила, что он в долгу перед ней. Она говорила, что это его вина. Разве не так? Он с запинкой спросил: — Из-за… чего? Из-за меня? — Нет! — поспешно возразила Нанами, и в груди у неё защемило от внезапной паники. — Я не думаю, что это сделал ты. Я боюсь, что это закономерность. Что боги охотятся за твоими детьми, — она подтянула колени и обхватила их одной рукой. Он молчал. — Мне просто хотелось услышать это от тебя — ведь это не пустяк. Мне очень грустно думать, что ты мог пройти через всё это без чьей-то поддержки. Глаза Томоэ оставались прикованы к ней, губы чуть приоткрыты. Что он мог на это сказать? Всё это звучало смутно знакомо. — Нанами, если бы я помнил, я бы тебе рассказал, — произнёс он. — Но я не помню. Я не могу с уверенностью сказать, что я делал пятьсот лет назад. Не могу сказать, были у меня дети или нет. Но я могу сказать, что мне трудно поверить, что я выбрал себе в пару другую лису. Я им не доверяю. — Но, может быть, это из-за того, что произошло, а ты просто не помнишь, — возразила Нанами. На его лице появилось мрачное выражение, и она почувствовала, как он отстраняется. Смягчив голос, она добавила: — Прости. Может, я слишком давлю. Если это и произошло, то, должно быть, это ранило тебя сильнее, чем я когда-либо смогу понять. — Это не имеет значения, — он закрыл глаза и отвернул голову. — Я этого не помню, значит, это не важно. Повисла долгая тишина. За это время Томоэ мягко высвободил руку из её ладоней и отвернулся. У Нанами сердце упало. Она обидела его, подумала Нанами, опускаясь на колени и сцепляя руки на них. — Прости, — тихо произнесла она, глядя на свои руки. — Я спрашиваю не из любопытства. Я хотела помочь тебе — и не допустить, чтобы это повторилось. Он тихо хмыкнул: — Я знаю. Она подняла на него взгляд. — Ты думаешь, это может повториться? — Этого я не могу сказать, — он замкнулся. Он никогда об этом не задумывался, но теперь, когда она это упомянула, его это всерьёз встревожило. Почему боги не могут оставить их в покое? Он стиснул зубы, думая о том, не придётся ли Нанами страдать из-за того, кто он есть. Одного взгляда на него было достаточно, чтобы Нанами приняла решение. Она шумно выдохнула носом, сердце бешено колотилось. — Я узнаю, что произошло, — заявила она, и его взгляд поднялся к ней. — Если никто другой не сделает этого — если никто другой не поможет тебе снять печать или защитить тебя — тогда это сделаю я. — Нанами… — в её имени прозвучала усталость. — Нет, это слишком важно. Это то, что я должна сделать, — твёрдо сказала она. — И я начну относиться к этому серьёзнее уже сегодня. Его уши прижались к голове, а рот недовольно скривился. После того, как она вывалила на него такую тяжесть, ему нужно было время всё обдумать. Он не мог сейчас иметь дело с её порывами. — Ну, делай как знаешь, но этот разговор я заканчиваю. Это слишком. Её лицо помрачнело. — Прости. Я знаю, ты говорил, что для тебя это — граница, но я волновалась… — Дело не в этом. Просто… мне нужно подумать, — ответил он и поднялся, направляясь к двери. Ощущения, что это в нём пробудило, оставили во рту горький привкус — что-то большое и мощное ударялось о его печать, требуя вырваться. — Я пойду прогуляюсь. — И прежде чем она успела возразить, он раздвинул дверь и вышел. Вдохнув тёплый летний воздух, он зашагал по тропинке в сторону сада. После такого шквала вопросов ему нужно было привести мысли в порядок.

***

Их разговор ничуть не успокоил Нанами, и она сомневалась, что кто-то другой сможет дать больше ответов. Если Томоэ не помнит, значит, всё это, скорее всего, кануло в пыль времени. Однако было кое-что, что она могла сделать, чтобы получить ответы, пусть это и казалось слегка вторжением в личное. Но если его жизни угрожает опасность, если на кону их благополучие, если в будущем могут пострадать их дети — она обязана что-то предпринять. Он не сможет защитить себя или своих детей, если ничего не помнит, значит, ей придётся самой выяснить всё и защитить их. Той ночью усталость свалила Томоэ рано, поэтому, как только он лёг спать, она тихо выбралась из его комнаты, перешла через храм в свои покои, осторожно раздвинула дверь и так же тихо закрыла её за собой. Затем направилась в комнату Мидзуки и застала его, свернувшегося клубком на футоне. Аккуратно ткнула его пальцем, повторяя это несколько раз, пока его глаза не приоткрылись. — Нанами-тян? — сонно спросил он, приподнимаясь и протирая глаза. — Что случилось? — Мне нужна твоя помощь, — сказала она почти шёпотом, будто кто-то мог их подслушать. Теперь Мидзуки смотрел на неё внимательно. — Мне нужно одолжить у тебя курильницу. — А? Зачем? — в его взгляде проступило беспокойство. — Мне нужно кое-что проверить, — ответила она. — Я должна узнать, что произошло с Томоэ в прошлом. Я слышала тревожные вещи и должна увидеть всё сама, потому что он не знает. Мидзуки почесал затылок. — Что-то случилось? На это Нанами покачала головой. — Нет, но нам нужно понять, как его освободить. Его печать может убить его. По крайней мере… так я слышала, — она шумно вздохнула, нахмурившись. — Я должна вернуться в прошлое и увидеть, как всё произошло. Мне нужно узнать, что сделали с ним боги, чтобы понять, как его спасти. — Ты уверена, что готова к этому? — Мидзуки коснулся её руки, хмуря брови. — Ты ведь недавно была в больнице. И ты знаешь, насколько изнуряющим бывает возвращение в прошлое. — Я в порядке! — настаивала Нанами. — Это была всего лишь усталость, и теперь я чувствую себя лучше. Я справлюсь, — её взгляд стал решительным. — Это то, что я должна сделать Смягчившись, Мидзуки убрал руку. — Ладно, делай, что должна, — он встал с футона, достал с полки курильницу для благовоний и поставил её рядом. Затем зажёг. — Ложись. Если попадёшь в беду, я верну тебя. Только помни… — он поднял палец. — Ты можешь только наблюдать. Ты не можешь ничего менять, как бы плохо это ни было». — Поняла, — Нанами легла на футон. Мидзуки закончил подготовку курильницы и положил ладонь ей на лоб. — Ладно, Нанами-тян. Отправляю тебя в прошлое. Её веки отяжелели, голова закружилась, и всё вокруг поплыло. Закрыв глаза, она погрузилась в течения времени, уносящие её в прошлое.

***

Когда она пришла в себя, то ощутила, что в середину спины впивается что-то твёрдое и неровное. Простонав, она распахнула глаза и увидела над собой ночное небо. Приподнявшись, поняла, что лежала на камне. Она поднялась на ноги и отряхнула руки о ткань юкаты, после чего огляделась в поисках признаков того, где оказалась. Теперь ей нужно было найти Томоэ — причём незаметно. Это могло оказаться непросто, ведь Мидзуки пришлось гадать, куда и на какое время её отправить. Надеюсь, он где-то рядом, подумала она, доставая из-за пояса офуда и кисть. Теперь, когда она в прошлом, нить не сработает, чтобы отыскать его, поэтому она написала на офуда его имя и отпустила, наблюдая, как оно уплыло по невидимым потокам воздуха. Листок повёл её по тропинке, что вела сквозь заросли деревьев. Она пошла за ним, ощущая лёгкий холодок, пробежавший по спине из-за сырой темноты вокруг. Этот лес казался неправильным. Со всех сторон она ощущала на себе взгляды. Остановившись, Нанами поняла, что идёт по тропе прямо посреди леса — в пограничном пространстве. Возможно, она уже оказалась на духовном плане, где-то посередине между миром людей и миром мононокэ. Однако, по какой-то причине, обитатели этого леса держались на расстоянии. Она продолжила идти, ускоряя шаг, чтобы не потерять из виду офуда, пока тот не скрылся в удушающей темноте. Вскоре офуда свернул в сторону деревьев. Желудок болезненно сжался, когда она попыталась сделать шаг в сторону от тропы: сама атмосфера сопротивлялась, словно некая невидимая преграда мешала пройти. Инстинктивно коснувшись «границы» ладонями, она почувствовала рябь — и тут же то, что пряталось, открылось. Голубое пламя. Он здесь, за этой преградой, поняла она, ощущая, как сжимается горло. Офуда прошла сквозь барьер и, почувствовав, что её энергию приняли, Нанами глубоко вдохнула и шагнула вперёд. Сопротивление было минимальным. Позади раздалось тихое шлёпанье — мелкий ёкай, осмелившийся последовать за ней, налетел на барьер и мгновенно вспыхнул, рассыпавшись в небытие. Она опустила взгляд на руку и увидела едва заметный контур нити, обвивавшей её мизинец, — ту самую, которой боги связали её и Томоэ. Наверное, поэтому её и впустили, подумала она. Пусть это и не «её» Томоэ, но она могла настроиться на его энергетическую частоту. Они ведь связаны. Звук приглушённых голосов вырвал её из мыслей. Осторожно ступая, она приблизилась, присела за кустами и выглянула между ветвями. На небольшой поляне она увидела Томоэ стоял напротив другой женщины — лисицы. В мягком свете лисьего огня она разглядела рыжие волосы, чёрные кончики ушей и конец хвоста с кремовым цветом. У Нанами перехватило дыхание. Что она здесь делала? Сбитая с толку, она затаила дыхание. Это было не то, ради чего она пришла в прошлое, но, возможно, здесь можно было что-то узнать. Томоэ протянул лисице какой-то предмет, но Нанами не смогла разглядеть, что именно, пока та не вцепилась в еду и не стала жадно поглощать. Томоэ молча наблюдал, перебирая её волосы пальцами; он не целовал их, лишь обвивал вокруг пальцев, не сводя с неё глаз. Значит, у него действительно была возлюбленная лиса, подумала Нанами, широко раскрыв глаза. Но с этого угла она не могла понять, беременна ли та. Наконец, женщина, тяжело дыша, заговорила. — Спасибо, — даже с этого расстояния Нанами заметила, как дрожат её плечи. — Ненавижу, что не могу охотиться. — Знаю, — ответил Томоэ, и на его лице мелькнула гримаса. И вот — он всё-таки поцеловал её волосы. У Нанами сдавило грудь, к горлу подкатил ком. Всё это походило на подглядывание. — Ты недооценила, что вынашивание моих детёнышей сделает с твоим телом. — Если это твой способ сказать «я же тебя предупреждал», то заткнись, — отрезала она. «О боже», — подумала Нанами, прикрывая рот руками. Она даже не знала, что сейчас чувствует. Неловкость всё сильнее разрасталась внутри, сжимая её изнутри, но она не могла отвести глаз. Томоэ усмехнулся и дёрнул её за волосы, вырвав из неё короткий вскрик. Нанами открыла рот, её бровь дёрнулась. «Не будь с ней так груб», — подумала она. «Она же беременна!» — Я именно это и говорю, — прорычал он с опасной насмешкой, глаза сузились в злые щёлки. — Ты глупая женщина. Просить, чтобы я зачал с тобой детей. Тебе повезло, что я не разорвал тебя на части. — Я сделала это, потому что хочу, чтобы мои дети были сильными, — парировала она и, когда он снова дёрнул её за волосы, взмахнула рукой, полоснув его когтями по лицу. — Прекрати. Нанами быстро зажала рот руками, чтобы заглушить крик. Какая же она была свирепая. К её большому удивлению, когти не оставили на его лице ни единого следа, а Томоэ снова рассмеялся, будто они просто играли. — Не жалуйся так, — сказал он. — Ты довольна? Или мне принести тебе ещё рыбы? — Я бы лучше вонзила клыки в человека. Нашим детям нужно как можно больше энергии, — она коснулась его груди. — Но кое-кто мне этого не позволяет. На этих словах он бросил на неё косой взгляд, обхватил ладонями её челюсть, заставляя поднять голову, и наклонился так близко, что их носы коснулись. — Мне не нравится вонь другого мужчины на тебе. Ты — моя и только моя. Ты отдала своё тело мне, как своей паре. Я отношусь к этому серьёзно. Томоэ схватил её за запястье и притянул к себе, вонзив когти в её кожу. Нанами ещё шире раскрыла глаза, когда он вонзил зубы ей в горло, крепко удерживая в своих объятиях. Он метил её, поняла она, и невольно коснулась своей собственной шеи. — Придурок, если ты ещё дольше будешь меня морить, я съем тебя вместо него, — проворчала она, но обмякла в его руках и закрыла глаза, когда он укусил её. — Будь у меня силы, я бы сама вышла на охоту. — И я сказал тебе прекратить это, — отозвался Томоэ, отпуская её из зубов. — Ты не так сильна, как я. И сейчас ты очень уязвима. Они легко могут поймать и убить тебя, — он прижался щекой к её щеке, её уши опустились, и она ответила тем же. Когда он снова заговорил, голос смягчился: — Ты вернулась ко мне за защитой. Не забывай этого. — Не то чтобы я тебя ненавижу, — устало вздохнула она, отстранившись ровно настолько, чтобы взглянуть на него с теплотой в глазах. — Ты был мне хорошим партнёром, Томоэ. Мне нравилось проводить с тобой время. — И не думай, что мне плевать на то, что с тобой будет, — его взгляд тоже потеплел. — И не думай, что я не приду, если позовёшь в будущем. Может пройти много лет. Я всё равно приду, — она опустила уши, тихо пискнула от дискомфорта и поморщилась, чем вызвала его обеспокоенный взгляд. — Хомура? Покраснев, она положила голову ему на плечо и прижалась к нему. После короткой паузы он обнял её за талию и поддержал. — Я знаю, ты ненавидишь, когда я питаюсь людьми, но мне это необходимо, — сказала она, вцепившись в его хаори. — Пожалуйста, принеси мне кого-нибудь. У рыб недостаточно энергии, — она прерывисто выдохнула и прижалась к нему ещё сильнее. Рык застрял у Томоэ в горле, он нахмурился, схватил её за волосы и резко дёрнул голову назад, чтобы посмотреть ей в глаза. — Ладно. Я принесу тебе человека, — сказал он и отстранился настолько, чтобы взглянуть на неё с расстояния вытянутых рук, отпустив волосы и поигрывая прядями, обрамляющими её лицо. Выражение его стало холодным. — Сколько? — Одного на сегодня и двух на завтра, — ответила она. Когда он отстранился, она тоже провела пальцами по пряди его волос. — Поторопись, любимый. — Я вернусь. И не смей уходить с этого места, что бы ни случилось, — приказал Томоэ. Она лишь кивнула, и он поцеловал её волосы, прежде чем отпустить. — Я вернусь скоро, — с этими словами он исчез в лесу, сливаясь с тенями. Нанами застыла на месте, её сердце бешено колотилось, а руки всё ещё были прижаты ко рту. Она изо всех сил старалась не дышать, отчасти боясь, что эта лиса, Хомура, почувствует её присутствие. Но до сих пор ни один из них не заметил её присутствия, что казалось странным. Томоэ всегда обладал превосходным чутьём, и она предполагала, что его спутница тоже. Кроме того, она не ожидала, что застанет их за любовными утехами. Он обращался с Хомурой гораздо грубее, чем с ней, но в их действиях была какая-то невысказанная глубина. От этого у неё неприятно сжалось в животе. Часть её хотела всё бросить и уйти, но она должна была узнать, что произошло — ради Томоэ. Шли минуты, Нанами прислонилась к дереву, оставаясь как можно ближе к земле. К этому моменту Хомура уже повернулась и сидела на плоском камне, держа руку на округлившемся животе. Она не очень хорошо выглядела, с комом в горле подумала Нанами. Несмотря на то, что это была бывшая возлюбленная Томоэ, она была матерью его детей, и Нанами не могла подавить болезненный укол тревоги. Томоэ оставил её совершенно уязвимой и одинокой. Только предупреждение Мидзуки удерживало её в укрытии. Внезапно в кронах окружающих деревьев раздался треск, и у Нанами перехватило дыхание. Щепки и обломки посыпались на кусты и землю, и она пригнулась ещё ниже, зажмурив глаза. Открыв их, она увидела, что Хомура уже вскочила на ноги, прикрывая руками живот, и на её лице отразилось удивление. Лиса не сказала ни слова, но её янтарные глаза окинули окрестности, упёрлась ногами в землю, хвост дёрнулся, уши повернулись то в одну, то в другую сторону. Мгновение тишины — и тут же деревья вокруг них разлетелись в щепки с оглушительным взрывом, сорвав с Хомуры короткий вскрик. Она подняла руку, прикрывая лицо, и тяжёлый обломок дерева с такой силой ударил в её руку, что разодрал рукав кимоно. Пошатнувшись назад, она вскинула обе руки, в каждой вспыхнул лисий огонь, и вырвалось рычание. Из тени вышел вычурно одетый о́ни с длинными алыми волосами, обнажив острые зубы в беспощадной ухмылке. Он хрустнул костяшками пальцев и начал приближаться к Хомуре. — Чего тебе надо? — резко спросила она, и её лисий огонь погас. — Я хочу вернуть своего брата, — о́ни подошёл ближе и прижал её к дереву. — Ты его отвлекаешь. «Беги», — Нанами поймала себя на том, что безмолвно призывает Хомуру, её сердце бешено колотилось, пальцы вцепились в траву. Неужели она не может что-нибудь сделать? Несмотря на предупреждение Мидзуки, она решила вмешаться, чтобы защитить эту женщину — и защитить детей Томоэ. Собравшись с духом, она выскочила из кустов и потянулась за офудой. — Эй, прекрати! Оставь её в покое! — закричала она. Они оба никак не отреагировали. Даже не посмотрели в её сторону. Словно она вообще не существовала. — Эй! — снова выкрикнула она. — Я сказала, хватит! Ответа не последовало. И уже в следующий миг любая возможность остановить о́ни исчезла. Одним взмахом когтей он разорвал Хомуре горло, сорвав с неё сдавленный звук. Нанами ахнула. Лису можно убить, только если отрубить хвост, напомнила она себе. Она подняла ногу, готовясь броситься вперёд, но вид Хомуры, лежащей с перерезанным горлом, в одно мгновение приковал её к месту. Она тоже была в таком положении. Огонь обжёг всё её существо, тьма стала такой густой, что можно было задохнуться. Нанами рухнула на колени. В мыслях вспыхнул образ Рэкки, его серпообразные когти, разрывающие ей горло, и тот же хриплый, предсмертный звук. Двигайся, мысленно закричала она. Спаси её. Всё тело тряслось, рот был открыт, но звуки не вырывались. Демон не терял времени. Он схватил Хомуру у основания хвоста и одним резким движением оторвал его, брызнувшая кровь сопровождалась пронзительным криком. Затем её тело обмякло, голова безвольно повисла набок. Дыхание Нанами стало коротким и частым, глаза расширились, разум кричал ей бежать. Почему она не могла пошевелиться? Горечь отвращения к самой себе поднялась в горле, она с трудом её проглотила, и несколько слёз упали на землю. Но отвести взгляд она не смогла, даже когда демон распорол ей живот, разрывая внутренности в клочья. На фоне того, что она видела, проносились сцены Дзигоку — параллельные образы Рэкки, разрывающего её живот и грудь. О́ни, удовлетворённый своей работой, выпрямился и посмотрел на изуродованное тело Хомуры. Он пнул её носком сапога, но она не пошевелилась. — Вот так-то, упрямая лиса, — пробормотал он. — Этот дурак принадлежит мне. Нанами лежала на животе, дрожа и прерывисто дыша открытым ртом, сердце бешено колотилось. Не боги убили её — это сделал другой ёкай. Этот о́ни явно знал Томоэ, хотя их связь была непонятна. Для Хомуры она уже ничего не могла сделать, оставалось лишь надеяться, что демон уйдёт. Хруст веток заставил её снова выглянуть из-за кустов, и она увидела, как о́ни уходит в лес. Тяжёлая, удушающая тишина повисла над поляной. Даже просто глядя на тело Хомуры, она словно ощущала запах смерти, и слёзы текли без остановки. Ей хотелось уйти. Она не хотела видеть, как Томоэ найдёт её и своих нерождённых детей в таком виде. Может, лучше скрыть от него это, чтобы избавить от боли? Она потянулась к рукаву в поисках запасной офуды, но слишком долго возилась. Томоэ вырвался из-за деревьев, и на его лице уже было отчаянное беспокойство, ещё до того как он её увидел. Он, должно быть, уже почувствовал запах смерти, подумала Нанами, и желудок болезненно сжался, грозя вывернуться наизнанку. «Я не могу на это смотреть», — подумала она. «Я должна уйти. Почему я не ухожу?» Слёзы лились всё быстрее. — Хомура! Томоэ уронил человеческое тело, которое нёс, и опустился на колени рядом с ней, прямо в её крови. Он поднял Хомуру на руки, но стоило ему увидеть её глаза и хвост, лежащий рядом, как беспокойство сменилось отчаянием. Не сказав ни слова, он издал глухой, яростный звук и склонился над её телом, сжимая в кулаках её волосы и прижимаясь лбом к её груди. — Глупая… тебе же обязательно нужен был человек, — произнёс он, и в голосе его дрожала боль. Подняв голову, он взглянул на неё глазами, полными убийственного огня. — Я выпотрошу того, кто сделал это с тобой, — он снова потянул её за волосы. «Забери меня отсюда», — взывал голос в голове Нанами, становясь всё громче. «Вытащи меня отсюда сейчас же». Она зажмурилась, и звуки трескающихся деревьев и предсмертных визгов низших ёкаев окружили её, заполняя всё. «Мидзуки, пожалуйста, забери меня отсюда». Прижав руки к лицу, она склонилась к земле, и рвотный спазм подступил к горлу Головокружение настигло её в тот момент, когда она уже не могла сдерживаться, и прежде чем она почувствовала, как проваливается в этот временной сдвиг, как её душа отделяется от тела, она потеряла самообладание и её вырвало прямо на землю. К тому моменту, как она прошла сквозь разрыв во времени и вернулась в настоящее, в желудке уже ничего не осталось, и, открыв глаза, она вся дрожала. — Нанами-тян? — Мидзуки склонился над ней, держа курильницу на коленях. Нанами тряслась, прикрывая рот рукой, и мотала головой. Резко поднявшись на ноги, она поспешила к двери. — Прости… мне нужно пойти к Томоэ… — она не дала ему возможности ответить. Выбежав на улицу, она задумалась, что сказать Томоэ. Не существовало слов для того, что она только что увидела. Этот образ будет преследовать её до конца жизни. Даже если он не помнил своего прошлого, даже если она знала о нём лишь обрывки, этого было достаточно, чтобы сложить всю картину. Он прожил жалкую, полную горя жизнь, переполненную насилием и потерями, поняла она. Непрекращающуюся, жестокую. Когда она, спотыкаясь, добралась до двери, неуклюже нащупывая, за что ухватиться, чтобы открыть её, она вдруг осознала — он убивал ради той лисы. При воспоминании о человеческом теле, которое он нёс, чтобы скормить ей, её снова затошнило. Всё в этой сцене было до ужаса неправильным. Распахнув дверь, она направилась прямиком к их кровати и забралась под одеяло. От её появления Томоэ проснулся и повернулся к ней. Прежде чем он успел что-то сказать, она прыгнула к нему в объятия и прижалась к нему всем телом. Она ничего не сказала, только уткнулась лицом в его плечо и вцепилась в него изо всех сил. Сбитый с толку, Томоэ принял её в свои объятия, лишь через мгновение осознав, что она дрожит и пахнет солью. Моргнув, прогоняя остатки сна, он спросил: — Ты в порядке? — Нет! — ответила она, подняв голову и широко раскрыв глаза. — И ты не должен быть! — Что? — в замешательстве переспросил Томоэ, садясь и щёлкнув выключателем лампы на тумбочке. Мягкий золотистый свет залил комнату. Нанами села и снова обвила руками его шею. Сейчас было не время рассказывать всё, но она молча поклялась сделать его счастливым, подарить ему хорошую жизнь, в которой он сможет расслабиться и быть свободным от врагов — свободным любить и быть самим собой. Впервые она поняла, почему Томоэ так осторожен в чувствах. Пережить такую потерю — значит подвергнуть себя невыносимой боли, открывшись вновь. — Прости… Я волновалась за тебя и поэтому отправилась в прошлое, — тихо выдавила она, её голос приглушался его плечом. Она зажмурилась и вцепилась в его юкату. И, поскольку он молчал, лишь издав ещё одно озадаченное «мм», Нанами продолжила: — Ты прошёл через такое ужасное испытание, и у меня разрывается сердце. Я бы хотела что-то сделать. Хотела бы спасти твою возлюбленную. Теперь до него дошло, что она сделала, и Томоэ будто пронзили копьём в грудь. Его дыхание участилось, и он приложил палец к её губам. Безысходность и боль переполнили его, не давая вздохнуть. — Прости… — в горле Нанами застрял всхлип. — Я старалась. Правда старалась пошевелиться. Но не смогла. Я запаниковала. — Замолчи, — резко бросил Томоэ, прижав уши к голове и крепко зажмурившись. — Я не хочу этого знать. Печать болезненно заныла. Это было на грани его сознания, смутное, с размытыми краями и всплесками эмоций. Он не мог это слушать, не мог это вспомнить, не мог избавить её от чувства вины, которое она испытывала. В конце концов, чему бы она ни была свидетельницей, он сомневался, что она могла хоть что-то сделать, чтобы это остановить. Но слышать это от неё — подтверждение того, что он пережил травму из-за своей прошлой возлюбленной — было слишком тяжело. Ещё один импульс в его печати. Он сосредоточил всю свою силу на том, чтобы оттолкнуть его, не подпустить воспоминания, что рвались к порогу сознания. Он не хотел вспоминать, как нашёл свою единственную человеческую любовь; не хотел видеть в памяти её безжизненное, холодное лицо, убитое руками богов. Смотрела ли она пустым взглядом на его лицо? Звала ли она его в свой последний миг? Резкий разрыв в печати — и он инстинктивно прижал к ней руку, тело напряглось от жгучей боли, пронзившей его, словно ножи. Это было слишком сильно — и одна из преград лопнула, заставив его судорожно вдохнуть. Тьма накрыла его с головой. Женщина рухнула на колени, издав стон боли. Его имя сорвалось с её губ, лицо было бледным, в поту, каждый вдох давался ей с трудом. Она согнулась, её тело заметно дрожало даже с того места, где он стоял, защищая её наиболее уязвимые части. «Пожалуйста, быстрее. Мне так больно...» «Я скоро вернусь за тобой, обещаю». Время перескочило вперёд, резко, как заевшая пластинка. «Я защищу тебя». Теперь его окружали четыре стены. Он уложил её на футон, накрыл одеялами. В воздухе витал запах солёной воды, её рука лежала на глазах, рот приоткрыт в судорожных вдохах. Больно… так больно… — повторяла она снова и снова. А он? Он был бессилен облегчить её страдания. Её губы двигались, складывая слова, которых он не слышал — звон в ушах становился всё громче, заглушая мысли, отражаясь в голове. Тогда он начал читать по губам. Снова. И снова. Уходи. Почему он должен уйти? Он не оставит её в таком состоянии. Но ноги его не слушались. Они предали его, уводя прочь, в противоположную сторону, пока он обещал найти помощь, говорил, что всё будет хорошо, клялся, что защитит её. Но он знал, чем всё закончится. И к тому моменту, когда его прошлое настигло настоящее, было уже слишком поздно. Он увидел столбы дыма, вздымающиеся высоко над верхушками деревьев — с той стороны, где был их дом. Их дом. И он ничего не мог поделать с тревожными звоночками в своей голове, которые кричали — это снова происходит; о боже, это снова происходит. Каждый, кто сближался с ним, умирал. Каждый, кого он касался, был обречен на жалкую, мучительную участь. Он мчался через лес, сердце колотилось все сильнее и сильнее, пока он не почувствовал слабость. Всё это время он лгал самому себе. Он говорил себе, что всё будет хорошо, что с ней всё в порядке, что это был кто-то другой. Это никогда не был кто-то другой. Когда он выбрался на поляну, дом, который он когда-то называл своим, был в огне, а в воздухе густо висели энергетические следы богов. Он рухнул с высоты и бросился к приоткрытой двери. Её имя вертелось у него на кончике языка. Оно всплыло в его памяти и обрушилось на него, как кувалда, готовая размозжить ему череп, разрушить все преграды, пока он не вспомнит её, но… — Томоэ! Нанами. Комната снова стала чёткой. Он понял, что тяжело дышит, вцепившись в переднюю часть своей юкаты, а тело его охватила слабость. Челюсть разжалась, из приоткрытого рта вырвался сдавленный стон. Его печать, подумала Нанами, подбородок задрожал. Она положила руку ему на плечо. — Ты в порядке? — Нет, больно, — прошипел он сквозь стиснутые зубы, уши прижались. У неё внутри всё сжалось. — Я могу что-то сделать? — спросила она, наблюдая, как он стискивает зубы и прерывисто дышит. Он тяжело задышал, когда его пронзила ещё одна сильная пульсирующая боль, и согнулся пополам. — Пожалуйста, просто не говори больше об этом, — он прижался лбом к её плечу. — Ты уверен, что я больше ничего не могу сделать? — спросила Нанами, обнимая его. — Я сделаю всё, что потребуется. Что угодно, — она уткнулась лицом в его волосы, поцеловала в макушку и прижалась щекой к его уху. — Перестань говорить и просто обнимай меня, — выдохнул он, опускаясь и кладя голову ей на колени. Тошнота накатила волной, он закрыл глаза, содрогаясь. — Хорошо, — беспомощно сказала Нанами. Она начала гладить его по волосам между ушами, наблюдая за дрожью. — Я люблю тебя и клянусь, что всё исправлю. С этого момента у тебя будет хорошая жизнь. Он ничего не ответил, и она замолчала. Постепенно его дыхание выровнялось, и она почувствовала, как расслабились мышцы его плеч. Боль отступила. Но она продолжала обнимать его. Внезапно все ссоры, которые она с ним затевала, показались ей такими незначительными. Если он через это прошёл, то всё — его чрезмерная опека, настороженность, нерешительность — обретает смысл. Она ранила его так, как даже не осознавала, и он, скорее всего, тоже этого не осознавал. Она решила, что впредь будет бережнее с ним и его сердцем, потому что он оказался более ранимым, чем она думала.