Брак по расчёту: В прошлое

Заклинание перемещения отняло у Томоэ последние остатки сил. Он не помнил, что произошло после этого — даже того, как ударился о землю, — и не помнил, как его перенесли обратно в храм. Но когда к нему вернулось сознание, голова гудела, а плечо жгло так, словно ему чуть не отрубили руку. Когда чувства постепенно возвращались, он ощутил прохладный влажный вес тряпки на лбу. Осторожные руки промывали и перевязывали рану на плече, и хотя это жгло, облегчение от прохлады воды перевешивало дискомфорт. Акура не стал бы так заботиться, подумал он. Значит, это Хисока. И верно: открыв глаза, он увидел суровое выражение лица мудзины. Даже при тусклом, мерцающем свете лампы, сквозь угловатые тени, пляшущие на лице Хисоки, он заметил, что тот дрожит. Он боится его? Иногда бывало и так, но сейчас Томоэ не смог бы обидеть и мухи. Ему понадобилось мгновение — и беглый взгляд по комнате — чтобы понять, почему. На стене вытянулась тень с рогами, и Томоэ резко перевёл взгляд на противоположную сторону, сердце ухнуло в горло. Золотой взгляд Акуры пронзал его, неотрывный и сосредоточенный. — Ты проснулся, — сказала Акура. Он не шелохнулся. Когда сердцебиение Томоэ немного успокоилось, он посмотрел на Хисоку, и тот встретил его взгляд умоляющими глазами. Хисока хотел, чтобы Акура ушёл, понял он. Но прогонять его Томоэ не собирался. Не тогда, когда он боялся за безопасность Юкидзи. Она была рядом с ним сегодня вечером, подумал он. И Акура наверняка знал об этом. И действительно, Акура снова заговорил. — Эта женщина была с тобой, не так ли? — Она просто нашла меня, — пробормотал Томоэ, язык едва слушался. — Вся деревня меня искала. Повисла пауза. Затем: — Ты говорил, что у неё нет к тебе чувств. Думаешь, она передумала? Вспомнив её прикосновения, её добрые и ободряющие слова, он задумался, так ли это. Он не понимал, что вызвало такую перемену — да ещё так быстро, — но, возможно, видя его балансирующим на грани жизни и смерти, она посмотрела на всё иначе. Однако сказать это Акуре он не мог. — Не знаю. Не думаю. — ответил он и, облизнув губы, увидел перед собой чашу. Хисока поднёс ему воду, и он сделал несколько глотков. После этого откинулся на подушку. — Возможно, это всего лишь человеческое сострадание. Я очень слаб, Акура. — Ага, этот бог войны хорошенько тебя отделал, — Акура почесал затылок, нахмурившись. Но тут его лицо расплылось в злой ухмылке, и он со щелчком ударил кулаком в ладонь. — Знаешь, а давай его убьём. Нападём вместе, как в старые времена, только на этот раз доведём дело до конца. — Нет, — даже сам Томоэ вздрогнул от собственного голоса. Он даже не подумал над ответом. Улыбка Акуры исчезла, уступив место мрачной гримасе. — Почему нет? Он же хотел тебя убить. — Потому что... я не в настроении. Объяснить Акуре он не мог; тот бы не понял. Это было даже не вопросом морали, размышлял Томоэ, а вопросом самосохранения. Стоило ему коснуться хоть волоска на голове этого бога войны, особенно если смерть его была санкционирована Оокунинуcи, — на него обрушился бы весь гнев Идзумо. А он был слишком измождён, чтобы с этим справиться. — Я устал, — сказал Томоэ. — Я хочу жить мирной жизнью. Мне хватило острых ощущений… Я хочу отдохнуть. Повисла долгая пауза. Потом Акура фыркнул: — Если ты настроен так, значит, у меня нет выбора, кроме как остаться и проследить, чтобы он не вернулся закончить начатое, — он скрестил руки на груди и закинул ногу на ногу. Скучающе покачивал стопой. — Просто сосредоточься на том, чтобы выздороветь, Томоэ. Остальное я возьму на себя. Если передумаешь — прикончим этого болвана. Обещаю. На это Томоэ лишь кивнул и закрыл глаза. Всё тело болело. Его бросало в жар. Он был слишком слаб, чтобы думать о чём-то, кроме собственного мучительного состояния, слишком измождён, чтобы сопротивляться безжалостному забытью. Он повернулся на бок, выставив больное плечо вверх, и позволил неестественному сну утащить себя вглубь.

***

После ещё примерно двадцати минут ходьбы Нанами и Мидзуки добрались до места назначения — довольно просторного поместья. Как оказалось, приёмный отец Юкидзи был дворянином: он жил в достатке, но при этом никогда не имел ни жены, ни детей. Он лишь высунул голову, чтобы убедиться, что Юкидзи вернулась домой, а потом, потеряв интерес, исчез в глубине дома. Нанами показалось немного странным, что её отец выглядел столь безразличным, хотя совсем недавно на город напали — в то время как Юкидзи покинула поместье, — но, раз уж сама Юкидзи, похоже, не переживала из-за этого, она решила не заострять внимания. Как только они поели и приняли ванну — по настоянию Юкидзи, — Нанами и Мидзуки предоставили футоны в отдельных комнатах. Нанами не хотелось спать, особенно после того, как она видела Томоэ с разбитым сердцем и на грани смерти, но, к счастью, Юкидзи проследовала за ней в комнату, чтобы устроить её на ночь. Может быть, Юкидзи сможет рассказать ей больше о Томоэ, подумала она, тихо закрывая за ними дверь. По крайней мере, она должна подтолкнуть их к примирению, потому что не могла вынести воспоминания о мучительной обречённости в глазах Томоэ. — Эй, Юкидзи, мы можем поговорить несколько минут? — Она опустилась на пол рядом с девушкой как раз в тот момент, когда та закончила расправлять постель. Руки Юкидзи замерли на одеялах, она кивнула и улыбнулась: — Конечно. Нанами сжала кулаки на коленях, и постаралась унять бешено колотящееся сердце. Она решилась: — Это насчёт Томоэ. Мне просто было интересно, какие у вас с ним отношения… раз уж деревенские думают, что вы близки, и он сам говорил, что хочет встретиться с тобой. — И жениться на ней, мысленно добавила она. Но вслух не осмелилась. Долгий вздох сорвался с губ Юкидзи, её плечи заметно поникли. Вдруг Нанами пожалела, что спросила, но было поздно. — Он всего лишь лис. Который несколько лет добивается, чтобы я вышла за него, но всё равно — лис. — О... — Нанами сжала ткань одолженной юкаты в кулаках, пытаясь унять дрожь. — Значит, ты не отвечаешь ему взаимностью. Между ними повисла пауза, пока Юкидзи поправляла подушку у её постели, не отрывая взгляда от этого занятия. Пока та не заговорила, Нанами затаила дыхание. — Нет. Я отказала ему. К тому же я предназначена другому. — Она быстро подняла глаза на Нанами. — Мой отец договорился о моей встрече с другим дворянином в соседнем городе. Если всё пройдёт удачно, я выйду за него. Нанами кивнула. Вдруг всё, что говорил Томоэ, обрело смысл. Часть её чувствовала, что должна сказать Юкидзи, что Томоэ дал ей своё благословение, но другая часть твердила ей уговорить Юкидзи пойти к нему, услышать это прямо от него. Её взгляд опустился на пол, сердце сжалось от боли. — У тебя ведь никогда не было с ним отношений, правда? — спросила она мягко. — Нет. — Но… он любит тебя, разве нет? — В горле у Нанами образовался ком, такой большой, что ей стало трудно дышать. Зачем она это спросила? Этим она лишь ранила себя — и ради чего? Если Юкидзи была равнодушна к нему, то это только вмешательство в её дела. — Он говорил, что да, — ровно ответила Юкидзи. В её голосе не прозвучало и намёка на неловкость, так что Нанами подняла голову, всматриваясь в её лицо, и заметила напряжение. Свет фонаря дрожал в её тёмных, отстранённых глазах. Думая о Томоэ, о выражении боли на его лице, о напряжении в его губах и о том, что он был близок к слезам, Нанами почувствовала, как совесть кричит на неё. Как бы тяжело ни было, Юкидзи должна знать, чтобы могла поговорить с ним напрямую. Если не ради чего-то большего, то ради того, чтобы у обоих была возможность поставить точку. — Он думал, что я — это ты, — прошептала Нанами, сердце колотилось, как сумасшедшее. Это привлекло внимание Юкидзи: её взгляд тут же устремился на Нанами. Губы девушки чуть приоткрылись, но она не сказала ни слова. — Он сказал, что сможет смириться с тем, что ты выходишь замуж за другого, даже если он хочет видеть тебя рядом, потому что для него важны твое счастье и безопасность. Он сказал, что отпустит тебя и будет рядом, если ты когда-нибудь будешь в нём нуждаться, — её лицо помрачнело. — Он выглядел таким печальным. Я пыталась сказать ему, что он тоже будет счастлив, но... от этого он выглядел так, будто вот-вот заплачет. Юкидзи тяжело вдохнула. Она задержала дыхание на несколько секунд, а потом шумно выдохнула. Две секунды молчания. И только потом заговорила: — Сердца ёкаев не меняются, — пробормотала она. — Он не сможет отпустить меня. Нанами моргнула, чтобы избавиться от жжения в глазах. Томоэ сказал, что не забудет, что ёкаи не способны забывать. А потом она вспомнила всё, что он говорил ей во время их брака: что он никогда не любил ни одну из своих любовниц, что неважно, любит ли он по-прежнему свою бывшую партнёршу, потому что теперь он женат на ней. Он уклонился от ответа, поняла она и сжала губы, чтобы они не дрожали. Он нашёл лазейку, упустил часть правды в виде границы, чтобы обезопасить их. И хотя она понимала, почему он не хотел об этом говорить, это не означало, что ей не было больно. — Значит, ничего нельзя сделать? — голос Нанами прозвучал более гнусаво, чем она ожидала. Она быстро отвернулась, и перед глазами у неё всё поплыло. — Он не может быть счастлив? — Я не уверена, — вздохнула Юкидзи. Когда Нанами украдкой взглянула на неё, то увидела, что подбородок Юкидзи опущен, глаза смотрят в пустоту, а руки сложены на коленях. — Думаю… если я поговорю с ним, то, может быть, он сможет закрыть эту дверь. Если я покажу ему, что нет надежды, возможно, он двинется дальше, — тут она поморщилась. — Хотя, эгоистично, я всё же надеюсь, что он продолжит наблюдать за деревней и всеми в ней. — Я уверена, он так и сделает, — сказала Нанами, думая о своём божественном статусе, о том, как она была связана с этой землёй. Томоэ, может, и не был божеством земли, но, судя по словам Оокунинуси о его божественности, всё началось с небольшой группы жителей деревни, которые поклонялись ему. Если это так, то часть его была обязана оставаться здесь. Несмотря на пустоту, разрастающуюся в её груди, она спросила: — Почему бы тебе не поговорить с ним? Будь искренней и покажи ему, что ты чувствуешь. Уверена, он поймёт, если ты это сделаешь. Юкидзи слабо улыбнулся. — Да, полагаю, я хотя бы должна отдать ему дань уважения. По крайней мере, я должна выразить ему благодарность за то, что он защищал меня, пока я не смогла осуществить своё заветное желание. — Какое? — Нанами наклонилась ближе. До неё начало доходить, насколько предан был Томоэ. И дело было не только в контракте фамильяра. Если он был готов пожертвовать собственными чувствами ради благополучия Юкидзи, ради её счастья, значит, он был именно таким человеком. Это причиняло боль — думать о том, что Томоэ загоняет себя на задний план, что он всегда ставит кого-то другого выше себя. Улыбка Юкидзи стала теплее, глаза её закрылись, длинные ресницы коснулись щёк. — Я хочу создать собственную семью. Я потеряла свою много лет назад и больше не хочу быть одна, — её веки дрогнули, глаза вновь распахнулись, улыбка погасла. — Отчасти в этом виноват Томоэ. Может, именно поэтому он решил перестать быть эгоистом, когда речь идёт обо мне. Он берёт на себя ответственность за то, что отнял у меня. Во рту у Нанами пересохло. — Что он сделал? Глаза Юкидзи вспыхнули, словно угли, резко уставившись на Нанами. И в тот же миг Нанами почувствовала, что готова сгореть под этим взглядом. — Он убил мою семью. Моих родителей, моих братьев и сестёр… Всю деревню. Из-за него она сгорела и была разрушена до основания, — она сделала дрожащий вдох. — Единственная причина, по которой я жива сегодня, в том, что в тот момент я была в полях. Она выплюнула эти слова с тем же огнём в глазах, её щёки раскраснелись, а дыхание стало тяжелее. В этот краткий миг Нанами увидела это — жажду крови. И если бы она присмотрелась повнимательнее, то наверняка увидела бы, как Томоэ истекает кровью в глазах Юкидзи. Её сердце замерло. — Ты ведь не хочешь, чтобы он умер, правда? — прошептала Нанами. Юкидзи фыркнула и резко отвернулась, уставившись перед собой. — Долгое время я хотела. Я бы убила его сама, если бы он не был так силён, — при этих словах Нанами едва сдержала всхлип. Возможно, Юкидзи почувствовала её смятение, потому что посмотрела на неё, и когда заговорила снова, голос стал тише: — Теперь я больше не хочу его смерти. Время не лечит все раны, но некоторые залечивает. И… как я уже сказала, он был добр к нам. Он защищал нас. Он не допустил, чтобы подобное повторилось. За это я должна поблагодарить его. — Д-да. Слова Томоэ прозвучали в её ушах, мысли вернулись к тому дню, когда он признался, что его бывшая возлюбленная испытывала к нему неприязнь и что он боялся, что он ей не нравится. Он носил в себе столько неуверенности из-за того, что был ёкаем, подумала она. Иногда он даже сам себя не любил. И, возможно, именно поэтому. Он был куда более уязвимым, чем когда-либо признавался. — В любом случае, — сказал Юкидзи, глубоко вздохнув, — я уезжаю через три дня. Если я собираюсь его навестить, то нужно сделать это как можно скорее. Но я не знаю, достаточно ли он здоров, чтобы принять меня. Нанами не могла позволить Юкидзи уехать, не попрощавшись. В этом она была уверена. — Как бы ни был он болен, он захочет тебя увидеть, — сказала она. — Разве ты не думаешь, что ему будет очень больно узнать, что ты уехала, не попрощавшись? Попрощаться ничего не стоит. Но долг, который оставляет за собой молчание, невозможно погасить. Юкидзи медленно кивнула. — Да, — пробормотала она, — ты права. Я хотя бы должна зайти к его храму и принести молитву благодарности. — Думаю, это хорошая идея. — Нанами протянула руку и положила её на плечо Юкидзи, одарив её крошечной улыбкой. Ведь плечи девушки снова поникли, голова опустилась, глаза стали пустыми. — Я понимаю. Трудно смотреть ему в лицо после всего, что произошло. И я не виню тебя за твои чувства, ведь, похоже, у вас с ним сложное прошлое. Но… — Она улыбнулась, хоть и грустно, глаза её заблестели. — Судя по тому, что я слышала, и по тому, как он говорил о тебе, он действительно добрый. Он хочет для тебя самого лучшего. И ты должна проверить, всё ли с ним в порядке. Вот и всё. Ты ему больше ничего не должна. — Ты права, — снова сказала Юкидзи. — Но когда я пойду… я должна принести подношение. Он сделал так много. Было бы правильно оставить ему прощальный подарок, — здесь она тихо рассмеялась. — Только я не знаю, что ему принести. — Сасамоти, — без раздумий сказала Нанами. Когда Юкидзи просто моргнула, она уточнила: — Это же его любимая еда, разве нет? — Сасамоти… — Да, я могу показать тебе, как их приготовить, если хочешь, — предложила Нанами. — Правда, давно не делала, потому что после смерти мамы почти перестала… — Подумав о матери, у неё сжалось горло, и она тяжело сглотнула. Рука Юкидзи легла на её ладонь, но на этом она ограничилась — простым, утешительным жестом. — Но думаю, ради этого случая можно сделать исключение. Это важно. Выражение лица Юкидзи смягчилось, и она обхватила руку Нанами, слегка сжав её. — Спасибо. — Не за что. — Нанами ответила ей такой же нежной улыбкой. И пусть внутри она вся сжималась от боли, если сможет хоть немного им помочь, то сможет найти мир и в собственной душе.

***

Когда на следующее утро Нанами проснулась после беспокойного сна, её голова была словно в тумане, а тело ныло. Неужели она заболела? Это напомнило ей то состояние, в котором она была несколько дней назад, когда упала на улице и ей пришлось прибегнуть к помощи Кирихито. Но тогда врачи сказали, что это было из-за переутомления, а значит, сейчас ей должно было быть лучше. Что-то не давало ей покоя, но она отложила это на потом — потому что сейчас действительно важно было позаботиться о Томоэ. Ближе к полудню Юкидзи и Нанами решили сходить к храму Томоэ. Несмотря на то что его раны были тяжёлыми, Нанами не могла просто сидеть и ждать, пока он поправится. Тревога подталкивала её проверить, как он, как можно скорее, и потому она помогла Юкидзи приготовить сасамоти, прежде чем они вдвоём отправились к его храму. По мере того как они приближались, сердце Нанами билось так сильно, что у неё кружилась голова, а в животе творилось что-то похожее на кульбиты. Больше всего ей хотелось увидеть его собственными глазами, но она знала, что не должна. Это не имело значения, подумала она, прижимая корзину, которую несла, к груди. Главное, чтобы с Томоэ всё было в порядке. Должно быть, они шли задней тропой, потому что, пройдя сквозь деревья, оказались прямо перед храмом — хотя Нанами бы его не узнала, не будь в воздухе ощущаемой ауры Томоэ. Сам храм был маленьким, ничем не примечательным, состоял из одного здания. Ни сада позади, ни просторного двора, к которым она привыкла. Да, подумала она, в то время он ещё не был столь могущественным божеством. В сущности, он был скорее подобен богу земли, если судить по определению. Осознав, что подошла слишком близко, она остановилась прямо на границе деревьев. Может, отсюда ей удастся увидеть его. Юкидзи заметила, что Нанами остановилась, и тоже замерла, обернувшись через плечо. — Ты идёшь или нет? — спросила Юкидзи. Нанами покачала головой. — Лучше, если я не буду вмешиваться. Это твой шаг вперёд, твои прощальные слова, — на её лице появилась грустная улыбка, и она протянула корзину. — Вот. Я не хочу мешать. Мне достаточно просто убедиться, что с ним всё в порядке. — Ты уверена? — нахмурилась Юкидзи. — Ты ведь так волновалась за него. — Да, но всё, чего я хочу, — чтобы он был в порядке. Этого для меня достаточно. Нанами с усилием подавила боль внутри. Как бы сильно ей ни хотелось прикоснуться к нему, заглянуть в глаза и убедиться на глубинном уровне, что с ним всё хорошо, она не могла встать между ними. Потому что Томоэ страдал, и именно с Юкидзи ему нужно было поговорить. Не с ней. Понимающе кивнув, Юкидзи приняла корзину. Она замерла, встретившись с Нанами взглядом и долго не отводя глаз. Когда пауза затянулась, заставив Нанами почувствовать себя прозрачной и обнажённой, Юкидзи повернулась к храму и пошла к нему. Тем временем Нанами вынула из-за пояса кимоно, которое одолжила, офуду и нарисовала на ней иероглиф «невидимость». Она не хотела, чтобы Томоэ видел её; она лишь хотела быть незаметным свидетелем. Это причиняло такую боль, что ей едва хватало воздуха, но если отпустить его было тем, что принесёт ему пользу, она была готова это сделать. Вернув внимание к происходящему, она увидела, как Юкидзи постучала по косяку двери, окликнув его по имени. Прошла долгая минута — настолько долгая, что Юкидзи повторила действие. Даже с того места, где стояла Нанами, было видно, как Юкидзи нахмурила брови. Рука женщины потянулась, чтобы открыть дверь, но та открылась сама. И тогда в проёме появился Томоэ — его хаори был накинут на плечи, он выглядел измождённым, неустойчиво стоял на ногах, но всё же стоял. Когда ткань хаори сдвинулась, Нанами заметила слабое пятно красного цвета, проступившее на его юкате. Рана так и не зажила. Когда в дверь постучали, Томоэ отдыхал, проваливаясь в тревожный, прерывистый сон. Всю ночь он горел в лихорадке, и Хисока ухаживал за ним без сна и отдыха, поднося миску за миской свежей речной воды. Хисока вновь и вновь промывал его рану, но кровь продолжала сочиться наружу, без конца. Хотя Томоэ выжил, хотя мог двигаться, он не был здоров — и не был уверен, что когда-нибудь полностью оправится. Не при такой кровопотере. И всё же, когда раздался стук — и он почувствовал по тянущему ощущению в центре груди, что это была она, — он отстранил Хисоку, чтобы открыть дверь. Однако в тот момент, когда он увидел её, мир застыл. Все приветствия и тщательно подготовленные слова исчезли, даже не успев родиться. Может, она передумала, может, вернулась, может быть… может быть. Они просто смотрели друг на друга. Это была та самая пауза, от которой у Нанами замирало сердце, от которой время, казалось, и замедлялось, и ускорялось одновременно. Всё вокруг будто превратилось в неподвижный кадр фильма — они стояли, не мигая, скованные, а тяжесть давила на грудь Нанами так, что ей казалось: рёбра треснут, и она больше никогда не сможет вдохнуть. И тогда Юкидзи протянула корзину, Томоэ моргнул — и чары рассеялись. — Юкидзи, — пробормотал Томоэ, голос слабый, густой, словно с комком в горле. В тот же миг он подумал: ей повезло, что Акура не здесь. А затем — он не знает, когда Акура вернётся. — Тебе не следовало приходить. Юкидзи нахмурилась. — Я должна была. Мне нужно было убедиться, что ты выживешь, — и поблагодарить тебя, прежде чем я уеду. Уши Томоэ чуть развелись в стороны, но не опустились полностью. — Понимаю, — произнёс он. Его взгляд скользнул к корзине. Медленно он принял её и приоткрыл крышку, заглянув внутрь. Значит, она всё-таки уезжает. Он хотел произнести это вслух, хотел придать голосу вопросительную нотку, передать ту последнюю крошку надежды, за которую держался, — но язык не повернулся. — Я слышала, что сасамоти — твоё любимое блюдо, поэтому я приготовила его, — сказала Юкидзи, прервав молчание. Сасамоти. Конечно, он мог догадаться, что это, но он не помнил, чтобы когда-либо пробовал этот вид моти. Почему она решила, что это его любимое блюдо? И всё же тихий голос где-то в глубине сознания шептал, что ему это нравится. Но ведь у ёкаев прекрасная память, нахмурился он. Возможно, он ошибается — из-за горячки. Она сложила руки перед собой и продолжила, раз он не отвечал: — Я хотела поблагодарить тебя за то, что ты всё это время защищал меня и мою деревню. Я знаю, раньше я была неблагодарна, так позволь мне загладить вину. — Конечно, — ответил Томоэ, закрывая корзину, в то время как его мысли бешено проносились одна за другой. Что-то было не так. Иначе. Юкидзи снова была собой — не той, что прошлой ночью. Не той Юкидзи, что плакала над его скорчившимся телом, что гладила его волосы, что прижимала пылающую щёку к его ладони. Та Юкидзи показала сторону, которой он прежде не знал. И всё же — одновременно знал. Что происходило? Всё, что он мог, — это смотреть на корзину, чувствуя, как в груди поднимается слабость. Пустота в его взгляде ударила Нанами будто тупым предметом в грудь, выбив воздух. От этого ей только сильнее захотелось закончить своё задание и вернуться в своё время. В своё время — когда она могла свободно уткнуться лицом в тёплый изгиб его шеи, когда могла обнимать его, когда могла целовать его уши и вдыхать его запах. Здесь и сейчас она была бессильна — могла лишь направлять Юкидзи, исцеляя Томоэ издалека. Он должен был выразить благодарность, осознал Томоэ. Прочистив горло, он произнёс: — Как я мог не принять твоё извинение после того, как ты спасла мне жизнь прошлой ночью? — Теперь его уши опустились до конца. — Я в долгу перед тобой. Правда. Лекарство, которое ты дала, творит чудеса. При этих словах рот Юкидзи приоткрылся, но потом она его закрыла. Она скользнула взглядом по направлению к укрытию Нанами, но ни на чём не сосредоточилась — взгляд лишь скользнул по линии деревьев. Очевидно, заклинание сработало, отметила Нанами. Смирившись, Юкидзи вздохнула: — Я рада. Что бы ни случилось в прошлом, я не хочу, чтобы ты умер. Его взгляд смягчился. То, как он смотрел на Юкидзи, сжало Нанами горло. И она не смогла не подумать: только бы он не поцеловал её. Казалось, он собирается — и на миг она даже поклялась бы, что он хотя бы коснётся её волос, — но он не сделал ни одного движения. Его руки остались на корзине. — Что ж, спасибо, — Томоэ выдохнул, грудь его осела. И вдруг — резкая боль пронзила рану. Он перенапрягся. Лицо исказилось, и он обмяк, опершись о дверной косяк, уши опали в стороны, тело заметно дрожало. Он выглядел мертвенно-бледным. Сердце Нанами подпрыгнуло. Она едва не выскочила из своего укрытия — его имя горело на кончике языка. Юкидзи подхватила его за руку, удерживая, не дав упасть. А Нанами могла лишь прижать ладони к губам — слёзы собирались в уголках глаз. Даже в такой малости она не могла быть рядом с ним. — Ты в порядке? — голос Юкидзи был напряжён. Мгновение он дрожал, стиснув зубы, а потом боль ушла вглубь, оставив после себя лишь тупую ноющую тяжесть. Хотя он всё ещё стоял, опершись о дверной косяк, плечи Томоэ немного расслабились. — Да, я буду в порядке, — сказал он, опуская ладонь на руку Юкидзи и позволив ей задержаться там. — Я ещё не полностью оправился. Мне нужно отдохнуть. — Хорошо. Юкидзи вытащила руку из его ладони, и Нанами увидела, как пальцы Томоэ зависли в воздухе, его губы приоткрылись. Теперь она не могла понять — это выражение боли от раны или от того, что Юкидзи отстранилась. Но если бы на его месте была она — её бы это ранило. Юкидзи заговорила вновь: — Прежде чем я уйду, я хотела попросить тебя кое о чём. «Почему ты спрашиваешь его об этом сейчас?» — удивилась Нанами, сдерживая слёзы. «Он же ранен!» Ей стоило огромных усилий сдержать порыв окликнуть Юкидзи. Ведь она обещала, что не вмешается. И всё же какая-то часть её гадала — а вдруг Юкидзи знает Томоэ лучше, чем она сама? Эта мысль холодом осела где-то под рёбрами. Несмотря на то что Томоэ с трудом держался на ногах, он кивнул. Сердце его забилось чаще — то проклятое, неумирающее чувство надежды взывало к небесам. Если бы только она попросила увидеться снова… Если бы попросила остаться рядом… Если бы… Как он и боялся, его желания были далеки от реальности. — Прошу тебя, — сказала Юкидзи, — продолжай защищать деревню после моего отъезда. Эти люди зависят от тебя. Его лицо потускнело. Могла бы хоть раз попросить о чём-то для себя, подумал он. Она знала, насколько преданным он был. Знала, что ради неё он переступил грань между моралью и безнравственностью. — Но ведь и тебе нужна защита… — возразил он. — Нет, — это единственное слово прозвучало как удар грома, заставив его уши дёрнуться. Она продолжила: — Со мной всё будет в порядке, как только я выйду замуж и уеду. Но ты должен пообещать, что больше не будешь приходить за мной. — Юкидзи смотрела на него не мигая, взглядом, полным решимости. Никогда больше её не увидеть. Если прошлой ночью он был готов отпустить её, то сейчас это казалось… невозможным. Он думал, что сможет выдержать, если будет смотреть на неё издалека, защищать, оберегать её, её детей, её внуков. Если уж ему суждено быть богом — он будет её богом. Но она не хотела иметь с ним ничего общего. Даже в виде молитвы. Выражение лица Томоэ лишил Нанами дыхания. Слёзы пролились, текли всё быстрее. Она прикрыла рот ладонью, дыша прерывисто через приоткрытые губы. Он выглядел так, словно часть его сердца умерла. — Это действительно то, чего ты хочешь? — тихо спросил Томоэ. — Никогда больше меня не видеть? — Его уши прижались к голове. — Да. Это не потому, что я тебя ненавижу. Просто так будет лучше для нас обоих, — она стояла неподвижно, выпрямившись. — Так что останься здесь и защищай людей. Ради меня, если уж ни ради чего другого. Что-то холодное и тяжёлое накрыло его, вдавив в землю. — Понимаю, — глаза Томоэ полуприкрылись, взгляд опустился на половицы. Даже хвост безвольно опустился. — Ты права. Тебе будет безопаснее, если я буду держаться подальше. Прости за все неприятности, что я тебе причинил. Но… я продолжу писать для тебя благословения. Я буду защищать тебя, даже издалека. — Спасибо, — Юкидзи отступила на шаг. Казалось, она осознала, что сделала с ним, потому что её взгляд смягчился. — Надеюсь, ты скоро поправишься. И уверена, что вскоре найдёшь себе что-то другое, на чём сосредоточишься. — Да, спасибо, — он не стал реагировать на её слова о «чём-то другом, на чём стоит сосредоточиться». Вместо этого ухватился за косяк двери одной рукой и повернулся, чтобы уйти внутрь. Он бросил лишь один взгляд на Юкидзи. Полный тоски. Безысходный. Обречённый. — Прощай, — Юкидзи поклонилась ему, а затем повернулась и пошла прочь, даже когда он в ответ тихо пробормотал своё «прощай». Она так и не оглянулась. Нанами наблюдала, как Томоэ исчезает в святилище. По крайней мере, теперь она знала, что он жив, подумала она. И как бы сильно ей ни хотелось провалиться сквозь землю или рассыпаться прахом, ей предстояло встретиться лицом к лицу с Юкидзи. Она не хотела, чтобы та тревожилась. Поэтому Нанами вытерла глаза и сняла офуда со своей одежды. В этот момент Юкидзи подняла голову и вздрогнула. — О, вот ты где. Я потеряла тебя из виду, — она улыбнулась, остановившись перед Нанами. Однако, заметив её выражение лица, улыбка тут же погасла. — Что случилось? — Я… — Нанами поняла, что не может сказать Юкидзи правду. Насильно изобразив улыбку, она произнесла: — Ничего, просто стало грустно, что он ранен. Надеюсь, он поправится. — Поправится. Не волнуйся, он сильный ёкай, да и лекарство ты ему дала хорошее. Хотя я так и не знаю, где ты его достала, — Юкидзи прошла мимо неё на тропинку. Нанами последовала за ней, изо всех сил стараясь не расплакаться. Напряжение росло внутри, голос дрожал: — Как думаешь… с ним всё будет в порядке? — Да, я же сказала, что он вылечится, — ответила Юкидзи, бросив на неё недоумённый взгляд через плечо. — Нет, я имею в виду… — Нанами глотнула воздух, зрение расплывалось. — Ему было очень больно, когда ты сказала ему «прощай». — А… — Юкидзи резко отвела взгляд, потом медленно шагнула вперёд. — Он будет в порядке. Всё равно рано или поздно это бы случилось. Я человек, а он ёкай. Я умру задолго до него, — она вздохнула. — Так что ему в любом случае пришлось бы научиться справляться с этим. — Д-да, — Нанами с трудом сглотнула. Мысли вернулись к ночи, когда Томоэ сказал ей, что старение и смерть его спутниц — часть жизни. Возможно, это был первый раз, когда он столкнулся с этой реальностью лицом к лицу. — Просто… ты сказала, что сердца ёкаев не меняются. Томоэ сказал то же самое. — Знаю, — Юкидзи взглянула на неё, плотно сжав губы. — С этим ничего не поделаешь. Мне жаль его, но никто ничего не сможет сделать. Он тоже это понимает — и знает, что ему придётся с этим жить. Не знаю, что тут ещё можно сделать. Юкидзи не была ничем обязана Томоэ, подумала Нанами, чувствуя, как опускаются плечи. Но если вспомнить, что он говорил ей недавно — о своих неуверенностях, когда она перестала открыто выражать свою любовь, — тогда она начала подозревать, что причина кроется именно в этом. Неужели его никогда не любили так, как он любил сам? Эта мысль сдавила горло новым комком. Неудивительно, что ему было неловко, когда она признавалась ему в чувствах. Молча, она последовала за Юкидзи обратно в город. И там, про себя, она дала клятву: когда вернётся домой, будет внимательнее, заботливее. Потому что этот Томоэ был несчастен — и её Томоэ тоже. Он говорил, что никогда не знал счастья. Что даже не понимает, что это такое. Нанами поклялась любить его так, как ему нужно — даже если он не ответит ей с той же силой. Именно такого брака он заслуживает.