Брак по расчёту: В прошлое

Пространство между бессознательностью и пробуждением было серым, а грань, на которой балансировал Томоэ, – тонкой. Трудно было различить, что реально, а что нет, где сон, а где воспоминание. Разделение между его настоящим «я» и прошлым не было пропастью – скорее, наложением, двумя пересекающимися плоскостями, так что он ощущал себя словно смещённым чуть влево и вверх, вне самого себя. Он одновременно чувствовал, что находится в собственном материальном теле под собой, и в то же время парит над ним, видя происходящее и своими глазами, и глазами постороннего. Это лишало его ощущения устойчивости – он хватался за реальность, за точку обзора, принадлежащую только ему, за мир, который не был этим ложным отражением действительности. Он уже не знал, кто он. Его собственные действия и мысли ускользали сквозь пальцы, словно призрак, находящийся за пределами времени и пространства, – вне досягаемости, вне контроля, как будто он создал свою копию, обладающую собственной волей. Он больше не мог управлять своим телом. Сквозь густой туман, наполнивший голову, он услышал всхлип – за ним сдавленный рыдающий звук. Не-он повернул глаза в ту сторону, откуда доносился плач, и увидел молодую женщину, сидящую, поджав колени, свернувшись в комок. Её тело было обнажено, кожа поблёскивала от пота в тусклом свете лампы. Холодный воздух, касавшийся его собственной кожи, и одышка, с трудом возвращающаяся в равновесие, подсказали ему, что и он сам наг. Из этого он понял: они только что разделили свои тела. Её голова была отвёрнута, лишь тонкая полоска лица виднелась сквозь пряди тёмных волос. И в том, что не скрывали эти тени, было нечто, напоминающее Нанами. Нанами. И он подумал – почему она плачет? Казалось, время соскользнуло, как будто он провалился в слои, в параллельную реальность, где не понимал, что происходит. Всё казалось до боли знакомым… и в то же время – чужим. Где они были? Он открыл рот, чтобы позвать её по имени. Но с губ сорвалось не имя Нанами, а её. Юкидзи. Нет, это неправильно, мелькнуло в голове. И тут она повернула голову – лишь чуть-чуть, и хотя лицо оставалось размытым, словно он смотрел через мутное стекло, он сразу понял: в её взгляде не было ничего от Нанами. Паника сжала горло – но паника того, кем он был сейчас, отличалась от паники его прошлого «я». Его собственное беспокойство исходило из страха предать Нанами. А его прошлое «я» тревожило другое – что он, возможно, причинил боль Юкидзи. И ему нужно было это исправить перед своей новой женой. Его сердце дрогнуло. Новая жена? Снова он искал хоть какой-то смысл. Этого не может быть – ведь он никогда не был женат до Нанами. И всё же вот он – смотрит на женщину, которую называет женой, женщину, которую едва узнаёт. Ему стало трудно дышать. — Юкидзи, — произнесло его прошлое «я» снова, его собственный голос эхом звенело в ушах. Другая версия его самого подползла ближе, и он мысленно отчаянно одёрнул себя не трогать её, но тот не послушался. Его ладонь легла на горячее, влажное плечо женщины. Она вздрогнула. — Прости, — хрипло произнесла Юкидзи, и в воздухе запахло солью слёз. Он видел только её глаза, полные влаги, и даже его нынешнее сознание ощутило боль в груди. — Почему ты извиняешься? — спросил он, чувствуя, как на лице проступает растерянность. — Что случилось? Она всхлипнула, вытирая глаза тыльной стороной руки, губы дрожали. В этот момент он заметил, что одна из её рук была перевязана, и подумал – неужели он взял её, когда она была ранена? А следом вторглась другая мысль: возможно, он причинил ей боль во время близости, потому что он ёкай, а люди – хрупкие существа. Его пронзил ужас. — Плачу тут, как ребёнок, — сказала она, но обе его версии мысленно не согласились с этим. Не-он не успел ответить. — Ты не заслужил того, как я с тобой сегодня обошлась. Это была их свадебная ночь. Осознание всплыло, одинокое, в центре океана, разделяющего человека и ёкая. Он не знал, что чувствовать. — Всё в порядке, — произнёс он и погладил её по спине – сильнее, чем хотел бы. Но он не мог контролировать ни силу прикосновения, ни смысл, стоящий за ним. Он чувствовал, что чувствовал тогда, и, сравнивая это с тем, что ощущал сейчас… понимал, что чего-то не хватает. Чего-то большого. Даже не-он осознавал это – глубоко, в тёмных глубинах подсознания, – но подавлял, удерживая этот проклятый буй, чтобы тот не вырвался на поверхность и не разбил вдребезги восприятие мира. Её. Это было важно – отрицать. Он не знал почему, просто знал, что именно её он искал все эти годы, и она должна была заполнить пустоту в его сердце. Не-он понимал это тоже – тоску, которую оставили годы одиночества, внутренний разлад между образом жизни и настоящими желаниями, пустоту не от того, что он был единственным в своём роде, а от того, что рядом не было никого, с кем можно разделить чувства, кому можно их доверить. Он не знал, как выразить то, что разрывалось внутри. Потому что на самом деле всё не было в порядке – но не-он не понимал почему. А он, настоящий, понимал. Это было в том, как она извинялась, как её тело чуть отклонилось от его прикосновения, как она сильнее прижала колени к груди, пряча от него свою наготу. Она не могла прийти к нему такой, какая есть. И никогда не сможет. Её тихий всхлип снова привлёк его внимание. Он продолжал гладить её по спине, но это не утешало. Слёзы не прекращались. Также, как и извинения. — Прости, — прошептала она снова, опустив голову. — Я думала, что справлюсь, но… нет. Его уши поникли. — Полагаю, что нет, — признал он. В памяти вспыхнули образы: обугленная плоть, искривлённые человеческие тела. В тот момент мысль о том, что все погибли, мелькнула в его голове, но не задержалась. Ведь главное для него тогда было защитить её. — Ты потеряла весь свой дом, — продолжил он. — Прости, что не успел вовремя. Та его часть, что стояла вне сцены, тут же подумала о Нанами. Отец, которого нельзя было назвать отцом. Мать, умершая слишком рано. И ребёнок того времени, оставшийся один, без руководства, без человека, который вытер бы ей слёзы, как он сейчас вытирал слёзы Юкидзи. Без того, кто подарил бы ей безопасность и ощущение принадлежности. И только теперь он осознал – именно так чувствовала себя Юкидзи. Но не-он этого не видел. Не-он думал в основном о себе. — Мне было нелегко повернуться против Акуры, но я справился. И ты тоже справишься, даже если тех, кого ты знала, больше нет в твоей жизни, — слабая попытка сочувствия. Естественно, безуспешная. — Ты не понимаешь! — вскрикнула она, и голос сорвался почти на крик. Он отпрянул. — Вся моя семья мертва, Томоэ! Все, кого я любила! Все до одного! — её голос стал громче, дрожал, сотрясая стены крошечной хижины. — Ты понимаешь, что это значит? Это значит, что они не вернутся! Он тяжело сглотнул, глаза расширились. Но всё же кивнул. — Да… люди легко ломаются. — Они не сломаны. Они мертвы. Он тогда и вправду не понимал, что такое смерть. Сейчас, наблюдая за не-собой и его мыслями, он ясно это видел. Для той своей версии, что физически находилась в этом сне, люди были всего лишь оболочками, из которых угас разум. Таков был удел всех живых существ… разве нет? Это было не так, подумал он. Если бы он мог вернуться назад, он бы напомнил ей, что человеческие души возрождаются. Что её родные души вновь встретятся с ней в следующей жизни. Но тот, прежний, ещё не постиг этого. Он ведь был далеко не бог. — Прости, — сказал он снова, растерянно. — Но ты ведь не потеряла всех, Юкидзи. Я рядом. Мы создадим семью. — Его прежнее «я» взяло прядь её волос и поднесло к губам, закрыв глаза. «Ты дурак», — подумал он. Это было бесчувственно. Людей нельзя заменить другими. Связь, что соединяет человека с его близкими, прорастает слишком глубоко. Даже тогда он, наверное, отдалённо понимал это – эту безнадёжность при мысли о потере Юкидзи, годы, потраченные на тоску и разлуку. Но тогда он не знал. По какой-то причине буря утихла. Юкидзи опустила голову, и его нынешнее сознание подумало – возможно, это была не покорность, а просто смирение. — Всё, чего я хотела, — прошептала она, — это семья. Это была моя мечта. — И я исполню твою мечту, — настаивал он. — У нас будут дети. Мы начнём заново. Она всхлипнула, вытирая глаза. — Всё это кажется неправильным. Не-он склонил голову. — Почему? Я ведь отдал тебе себя. — Это табу. То, что мы сделали. В его горле застрял тихий рык. — Конечно, я это знаю. Но разве имеет значение, если это табу? — Я чувствую, будто предала его, — продолжила она. Томоэ лишь смотрел, ожидая объяснений. — Сегодня утром я была замужем за своим мужем, а этой ночью – легла с тобой. Острая боль пронзила грудь – как если бы он ударился локтем о косяк. Его затянул густой туман непонимания. — Но ты сама хотела лучь со мной. И я тоже твой муж. Он хотел встряхнуть себя, закричать, чтобы хоть немного проявил сострадание. Чтобы понял: перед ним женщина, потерявшая того, кого любила всем сердцем. Он всё ещё не знал, какие чувства она питала к нему – помимо обиды и вины, – но догадывался, что она способна была полюбить. Люди были стойкими. Их сердца могли заживать и любить снова и снова – в их коротких жизнях это было заложено самой природой. Но не сейчас. Сейчас она была в трауре. А он, нынешний, понимал: ей нужна была защита. В то время у женщин не было той свободы, что имела Нанами. Они не могли, как Нанами, работать и учиться. Такой привилегии просто не существовало. И Юкидзи была полностью, целиком, бесповоротно зависима от мужчины. Зависима от него и милости. Они оба понимали это. Юкидзи кивнула, но побледнела, глаза её помутнели. Он тихо позвал её по имени, но ответа не последовало. Её дыхание сбилось, по коже выступил пот, отдельные капли скатывались по виску и вдоль живота. И вдруг она резко вскочила, схватив юкату. Надеть её она не успела. Раздался хрип. Она опустилась на землю, не как жена благородного человека, а как нищенка, сотрясаемая судорожными спазмами и кашлем. В тревоге он подлетел к ней, даже не подумав одеться. Забрав юкату из её рук, он набросил её ей на плечи. — Юкидзи! Воздух наполнился запахом крови и желчи. Всё длилось бесконечно – пока она не вырыдала всё, пока горло не пересохло, пока она не задрожала под его руками. И когда всё закончилось, она повернулась к нему, бледная, дрожащая, с пересохшими губами. — Я позову врача... — начал он, но она покачала головой. — Мне просто нужно немного воды. И поспать, — тихо сказала она. Он замер, глядя на неё, но она продолжила: — Это всего лишь усталость. Тяжесть поселилась у него в животе. — Хорошо, — он помог ей подняться и уложил на футон. Его прежнее «я» тогда не понимало, насколько всё серьёзно. Он наблюдал, как собственные руки заботливо укрывают её одеялом, и понимал теперь: Юкидзи была очень больна. В тот момент он ощущал запах гнили, но не осознавал, что смерть исходила не от мёртвых вокруг – она исходила от неё самой. Теперь, став опытным богом, он различал слабое, едва мерцающее свечение её жизненной энергии – будто огонёк свечи, вот-вот готовый погаснуть. Если ничего не предпринять, она долго не проживет.

***

Томоэ не знал, сколько времени пролежал в кустах, прежде чем пришёл в себя. Образы, сливавшиеся в хаос, постепенно уступили место ясности. Всё тело ощущало такую слабость – по нервам пробегали волны боли, словно от электрических разрядов, исходящих из печати, парализующих каждое движение. Он мог бы размышлять о только что пережитом воспоминании, но сейчас это не имело значения. Важно было одно – найти женщину, на которой он сейчас женат. Но силы покинули его. Казалось, кто-то вытянул из него всю энергию. Голова кружилась, однако он всё же сумел нащупать нить, что связывала их, и ухватился за неё, как за спасение. Он мог чувствовать её через нить. Она казалась другой, её энергия была спутанной, раздробленной. Почти вся её энергия исчезла, смешалась с другой – знакомой. Он узнал свою собственную энергию где-то в этой смеси, и тогда он понял – она оставила канал между ними широко открытым. Несмотря на боль и слабость, он сосредоточился на своём конце связи. Нужно было закрыть её, пока она не высосала из него всё до последней капли. Остатки его сил ушли на это – и, когда он наконец закрыл канал, голова бессильно склонилась набок. Дыхание стало прерывистым, лицо горело. Энергия Мидзуки продолжала разъедать его изнутри, будто кислота, прожигающая само ядро сущности. Его сила очищения оказалась куда мощнее, чем Томоэ предполагал. Он недооценил его. Долгое время он лежал, глядя в вечернее небо, едва дыша, не в силах пошевелить даже пальцем. Вот тебе и спаситель Нанами, подумал он с горечью. Какой из него муж… Часть его хотела дёрнуть за нить, соединявшую с Мидзуки, чтобы тот понял – пора возвращать его обратно, перегруппироваться. Но сил не осталось. Может, стоит просто закрыть глаза на несколько минут… Он, должно быть, задремал, или же граница между реальностью и сном стёрлась от изнеможения. Сквозь туман сознания послышались приглушённые голоса. Его собственный голос – и женский. Наверное, снова осознанный сон, решил он. — О, Томоэ… — простонала женщина. Следом раздался глухой звук – будто что-то тяжёлое упало в траву. — Юкидзи! — в его голосе прозвучала паника. Шаги пробежали по траве и остановились примерно в том месте, где он слышал, как что-то упало. — Схватки усилились, — выдохнула женщина, задыхаясь. — Нужно позвать повитуху. — Я не оставлю тебя, — ответил его голос, полный заботы. — Сам приму ребёнка. — Нет! — Юкидзи вскрикнула. — Быстро иди. Прошу тебя. Прошу, Томоэ! Она была беременна. Он настоящий замер, будто в него ударила молния. Как он мог это забыть? Воспоминания всплывали обрывками, но не складывались воедино – словно куски мозаики, к которым не хватает середины. Печать на теле зажглась болью, в теле поднялась волна жара и тошноты. Пауза. А затем его же голос, дрожащий, сказал: — Я вернусь как можно скорее. Потерпи немного, — его острый слух уловил звук мягкого поцелуя. — Сейчас, нужно занести тебя внутрь. — Пожалуйста, поторопись, — прошептала она, сбивчиво дыша. — Очень больно… — Я скоро вернусь, обещаю, — сказал прошлый он, в голосе звучала тревога. — Я поклялся заботиться о тебе, и не нарушу клятву. Всё будет хорошо. Послышался скрип раздвижной двери. Затем – хлопок. Резкая боль пронзила живот. Ещё одни врата треснули. Томоэ стиснул зубы, пытаясь выдержать. «Нет, не уходи, глупец», — подумал он. Но он не мог достучаться до самого себя, не мог остановить то, что должно было случиться снова. Из него вырвался сдавленный стон, и он забился в кустах, когда его печать снова отозвалась резким щелчком. Он вновь погрузился под воду, и хотя картина была уже не такой яркой, от этого было не менее больно. Он дёрнулся, когда печать пронзила его вспышкой жара, которая раскатилась по всем энергетическим точкам, терзая его тело до мучительной боли. Как он ни пытался держаться, он снова проваливался в прошлое.

***

Он опоздал. Кровь была повсюду. Безжизненное тело лежало посреди залитого кровью пола, а бог войны стоял над ней, в одной руке держа меч, лезвие которого капало кровью в лужу у его ног. Алое пятно разливалось от центра её груди, окрашивая юкату тем же пятном, что смешивалось с выделениями между её ног. Её нижняя часть тела была обнажена, выставленная напоказ с отсутствием достоинства, которого она не заслуживала. Его дыхание участилось, желудок сжался – и по её стеклянному, ничего не видящему взгляду он понял: её уже не было. — Ты не сдержал своего обещания. Голос звучал только у него в голове, но это был её голос. Почему-то это было похоже на дежавю, как будто он уже был здесь раньше. Икусагами повернулся к нему, и в его глазах отражалось оранжевое пламя, что пожирало дом, облизывая крыши и рёбра здания; стропила трещали и один за другим рушились вниз. Тот голос в его голове повторял одно лишь слово снова и снова — нет, нет, нет — когда он подхватил ту безжизненную тушу, прижал её к себе и потряс, голова её болталась. Пока позади шаги грозно стучали по полу, подходя опасно близко, он, не обращая внимания на Икусагами, поймал её губы своими. Целовал и целовал, вдыхая в её тело все формы силы и очищения, какие только мог, умоляя её открыть глаза, проснуться. Его руки бегали по ранам, пытаясь запечатать их своей силой, собрать её воедино, как он делал это с разбитыми вещами, с домами, с её любимой вазой, которую она случайно разбила, будучи неуклюжей в период беременности. Её кровь покрыла его ладони, и он прижался ухом к её груди – но вместо того ровного стука, что когда-то бился в такт ему, он услышал лишь тишину. Он вспомнил, как лежал у неё на груди, как они обнимали друг друга в постели и улыбались, глядя в глаза. Может, сначала она и не любила его, но к концу он чувствовал, что она полюбила его так же глубоко. И они были счастливы. Однажды сломанные – не подлежат починке. Его же слова преследовали его. Даже его божественность не могла вернуть её из царства мёртвых. Казалось, будто из него выбили дыхание. Холодный металл прижался к его горлу, и он поднял голову, тело дрожало, онемение растекалось по телу. — Как ты мог? — вырвалось у него. — Она носила твоего ребенка. Мы не могли позволить, чтобы на свете бегал ещё один ёкай, подобный тебе. Верно; как он мог забыть о своём ребенке? — Где мой ребёнок? — в его голосе зазвенела паника. — Ушёл, — усмехнулся Икусагами. — Ты никогда не увидишь ребенка. Боги забрали это. Это. Икусагами даже не удостоил ребёнка местоимением. И Томоэ никогда не узнает имени своего ребёнка. Он и Юкидзи обсуждали варианты, но имя узнаёшь лишь при рождении. А теперь... всё это было у него отнято, уничтожено в одно мгновение. — Отведи меня к моему ребёнку! — прорычал он. — Я должен защитить его от таких, как ты! — И мечтать не смей, лис. Более того, — пол скрипнул под тяжёлым сапогом. — Твоё дитя, вероятно, уже мертво. Дыхание стало коротким и резким, желудок готов был отвергнуть содержимое. Юкидзи доверяла ему. А он подвёл её. Он подвел их ребёнка. Он подвел свою семью. Теперь все пропало, разрушено, и винить он мог только себя. И теперь оставался лишь один способ всё исправить. — Как ты посмел?! — Томоэ снова заговорил, и в его голосе прозвучал рёв, высвободившаяся из него сила снесла остатки дома вокруг. Пылающие стропила рухнули, и всё строение с грохотом обрушилось, лишившись опоры. Инстинктивно он бросился к ней, накрывая её тело своим. Она была мертва. Но он всё равно позволил балкам обрушиться ему на спину, оставляя синяки, ударяя по позвоночнику. Она была мертва. Его лицо было мокрым, а глаза щипало и жгло. Это чувство в груди лишало его возможности дышать. Он должен был умереть вместе с ней; он не должен был покидать её. Казалось, что его грудная клетка треснула, как будто все его внутренности вывалились на пол, на её тело под ним, его кровь смешалась с её кровью. Он распластался над ней, лёг на неё, придерживая её голову на руках, как делал столько раз прежде, и её имя слетало с его губ, как мантра, как отчаянная молитва. Тёплые капли скатывались по его щекам и падали на её бледное лицо и алые губы – те губы, что когда-то были подкрашены румянами, а теперь были измазаны кровью. Он осознал это лишь сейчас – он плакал, отчаянно и безутешно. К нему метнулся меч, и что-то внутри него надломилось. С криком он развернулся и подставил под клинок запястье, блокируя удар. Проклятый меч, тот самый, которым Икусагами уже чуть не убил его когда-то. Но сейчас он был сильнее. Могущественнее. И гнев придавал ему сил. — Ты дорого заплатишь, — прошипел он, поднимаясь во весь рост, со сжатыми кулаками, с ручьями крови, стекавшими по запястью к локтю; его рука осталась целой. — Ты поклялся мне, что позволишь мне жить в мире! — Тебя видели с Акура-Оу в мире людей. Он был сегодня у твоего дома, искал тебя. Тебе нельзя доверять. — Если таков я в твоих глазах, если моя любимая жена мертва, если моего ребёнка нет, тогда у меня нет причин сдерживаться. Я стану тем диким лисом, каким вы меня считаете. Я найду своего ребёнка. И вы все погибнете. Земля содрогнулась, и Томоэ, подхватив тело Юкидзи на руки, рванул ввысь, оставив за собой лишь всполох лисьего огня в ночном небе, и устремился в мир духов. Они все ещё пожалеют об этом. *** Казалось, прошли часы, но Нанами и Акура-Оу всё так же молчали. Всё это время она могла лишь безучастно смотреть в пол – неподвижная, едва дыша. Она всё ещё не знала, что делать дальше, и, похоже, Акура тоже не имел ни малейшего представления. Вместо того чтобы торговаться с ней или настаивать на том, чтобы убить богов, он молчал, глядя в пол. Неужели они действительно собирались вести себя так, будто нашли место, чтобы уползти и умереть? Она не хотела сдаваться, не хотела мириться с мыслью, что они прячутся лишь затем, чтобы спокойно дождаться своей гибели от рук богов. Очередной дрожащий вдох застрял у неё в горле. Если бы только она не сунула нос туда, куда не следовало… если бы только могла увидеть Томоэ снова. — Эй, — голос Акуры прорезал тишину, рассеивая пыль и серебристые лучи луны, пробивавшиеся сквозь грязные окна. — Если ты не хочешь, чтобы я убивал богов, у меня есть идея. Нанами повернула голову к нему. — Что? — прошептала она почти беззвучно, взгляд её был тусклым и потухшим. Глаза опухли и резали, лицо всё ещё пылало жаром. — Пойдём к Томоэ. Нанами застыла. — Мы не можем… — начала она, но осеклась. Это ведь всё, чего она хотела – увидеть его снова, – но она не могла привести Акуру и всех их врагов прямо к Юкидзи. — Мы не должны его тревожить. — Слушай, мне плевать, что там было между вами в прошлом, — резко ответил Акура. — Теперь это касается и моей задницы. Я попрошу его прикрыть нас. Если не держаться вместе, кого-нибудь точно убьют, — он подпёр подбородок рукой, холодно глядя на неё. — И это может быть он. Её пробрала дрожь. Что делать? Она не могла позволить Акура приблизиться к Юкидзи, но мысль бросить его, дать погибнуть, вызывала тошноту. Какое бы решение она ни приняла, кто-то должен был умереть – и, скорее всего, сегодня ночью. Сжавшись, она уткнулась лицом в рукава, отчаянно пытаясь принять невозможное решение. — Я не хочу, чтобы кто-то умирал, — тихо сказала она. — Но боюсь, если мы пойдём к Томоэ, мы причиним боль Юкидзи, — её дыхание перехватило. — Тут ведь не бывает победителей, да? — Вот поэтому я выбираю свою задницу, — он поднялся на ноги. И снова, как прежде, ухватил её за ворот кимоно и перекинул через плечо. — Ты идёшь со мной. — Эй, подожди! Ты не можешь… Но слабость пронзила её, не дав договорить. Хотя она всё ещё чувствовала, как его сила кружит где-то внутри, она больше не поддерживала её. Грудь сжалась; тело ныло до костей. Это была иная боль, не та, что от утечки энергии, – но она не могла понять, что это значит. Что бы ни случилось – растворится ли она или нет, – у неё всё ещё оставались дела: люди, которых нужно было защитить, и сведения, которые она должна была собрать о Томоэ. Она лишь надеялась, что продержится достаточно долго. Минут пятнадцать Акура шёл по улицам, держась в тени. Этого хватило, чтобы дурнота отступила и она немного окрепла. В конце концов он остановился у входа в узкий переулок, и, свесившись через его плечо, Нанами вытянула шею, чтобы понять, почему он замер. Между переулком и границей теней простиралось открытое пространство – порог между миром мононокэ и человеческим. И на этой границе стояли два ками – младшие боги войны Икусагами. — Чёрт, — процедил Акура сквозь зубы. — Значит, этот ублюдок, бог войны, где-то рядом, — он разогнул пальцы, один за другим, и на лице его расползлась зловещая улыбка. — Придётся просто проткнуть их всех. — Нет! Без убийств, — хрипло сказала Нанами. Это принесло ей лишь тяжёлый взгляд. — Поставь меня. Я доставлю нас домой. Послушно он опустил её на землю. Она достала из рукава офуда и кисть, прижала талисман к стене здания и вывела на нём слово: «невидимость». Потом вложила его в складку его одежды. Ещё один сделала для себя и сунула за пояс кимоно. Затем взглянула на него и кивнула. Она очень надеялась, что это сработает даже против богов. Они ринулись из тени, быстро пересекли открытое пространство на городской площади. Пожалуйста, пусть сработает, молилась Нанами про себя. Они прошли мимо стражей без помех и вскоре исчезли в тенях – в промежутке между миром духов и миром людей. Почувствовав падение, от которого у Нанами всё сжалось в животе, она на миг задержала дыхание – и вот они уже вышли из леса в просвет. Посреди поляны стоял дом. Ей он был незнаком, но сердце сжалось – будто она знала, чьё это жилище. Юкидзи. Схватив Акуру за рукав, она прошептала: — Нам нужно вернуться к тебе домой. Мы не можем… — но не успела договорить – от дома ударила мощная волна, словно дыхание самих ками, сбив её с ног. Дыхание перехватило, голова резко повернулась к источнику силы. Что-то было не так. — О нет… — выдохнула она и сорвалась с места, побежав к дому. Не успев добежать, зацепилась носком о что-то в кустах и с глухим стуком упала на землю. Из груди вырвался короткий стон, а офуда выскользнула из-за пояса и мягко опустилась на траву. Торопливо приподнявшись, она раздвинула листья – и застыла. Из кустов торчала рука. Она зажала рот ладонями, чтобы не закричать. Позади раздался хруст веток, и она узнала ауру – это был Акура. Медленно её мышцы расслабились. И в тот момент её охватило беспокойство. — Эй, вы в порядке? — спросила она, ползком приближаясь к лежащему. Когда ответа не последовало, тревога подступила к горлу. — Они мертвы? Акура схватил за руку и вытащил тело из кустов. — Нет, этот точно жив. Она вскрикнула, когда Акура выволок Мидзуки на свет: его дыхание было тяжёлым, а кожа – почти белой, как его волосы. — Мидзуки! — закричала она, подползая к нему и прикладывая ладонь к щеке, намереваясь привести его в чувство. Почти сразу она дёрнула руку обратно, поражённая жаром, исходившим от его кожи – словно от пульсирующей волнами болезни энергии. — Он весь горит. — Значит… это твой друг? Тот самый Мидзуки, чьё имя ты написала на офуде? — присел рядом Акура. — Да! Я его потеряла, — Нанами встряхнула Мидзуки за плечо. — Очнись, прошу тебя. Прошу, Мидзуки… — в этот момент из дома раздался женский крик, и они оба, Нанами и Акура, резко подняли головы. Нанами не раздумывала ни секунды – опустила Мидзуки на землю и выпалила: — Прости! Я скоро вернусь за тобой! — она перемахнула через кусты и бросилась к дому, один раз запнувшись о край кимоно, но успела удержаться на ногах. Распахнув дверь, она увидела, что в дом проник ками. Её тело сковал ужас – и тут же она почувствовала резкий толчок в спину: Акура столкнулся с ней. Посреди комнаты, съёжившись на футоне, сидела Юкидзи. Её лицо побледнело, дыхание было затруднённым. — Прошу… — хрипло выдохнула Юкидзи, прижимая одеяло к груди, словно создавая из него подобие палатки. Комнату наполнил приглушённый плач младенца. Она беззащитна, в ужасе подумала Нанами. Вспомнились слова Томоэ – боги убили её. Думать было некогда; Нанами ворвалась в комнату. Икусагами стоял над Юкидзи, с обнажённым мечом. Нанами открыла рот, чтобы закричать, протянула к нему руку и рванулась вперёд. — Нет, не надо!.. В следующее мгновение Икусагами прижал плечо Юкидзи к футону с хрустом и вонзил меч прямо в её сердце. Противный звук рвущейся плоти и удар клинка о деревянный пол пронзили тишину. Из горла Нанами вырвался крик; она зажала рот руками, ноги подкосились. Икусагами вытащил меч из тела Юкидзи. Его взгляд упал на неровный бугор под одеялом. Нанами судорожно поползла на четвереньках к футону. Нет, она не могла позволить им навредить ребёнку. Пусть она не смогла спасти Юкидзи – но не даст умереть её ребёнку. Прежде чем Икусагами успел опустить меч в одеяло, она метнулась вперёд, оказалась у его ног и сорвала покрывало. Все взгляды устремились на младенца с красной кожей, лежавшего под ним. Она была человеком. В ту долю секунды ошеломлённой тишины Нанами схватила пуповину двумя руками и грубо перерезала её о зачарованный клинок, который Икусагами всё ещё держал обнажённым. Не обращая внимания на вылившиеся при этом жидкости, она завернула ребёнка в одеяло, сделав импровизированную пелёнку, и побежала прочь. Забудь про вмешательство в прошлое, подумала Нанами. Она найдёт Томоэ и отдаст ему ребёнка, а он защитит её. Но прежде чем она успела далеко уйти, лианы обвились вокруг её щиколоток и выдернули ноги из-под неё. Она подняла ребёнка над головой, принимая на себя удар падения, и охнула. Принцесса Наруками приблизилась к ней, держа в руках концы двух светящихся жёлтых нитей, которыми она её связала – молния, поняла Нанами, когда электрический разряд ударил по её коже. — Этот ребёнок – человек. — Принцесса Наруками взяла малыша из рук Нанами, пока та лежала ошеломлённая на полу, на мгновение парализованная. Она прижала ребёнка к груди и уставилась на его лицо. — Икусагами, ты поступил опрометчиво. Ты убил эту человеческую женщину без причины. — Забудь об этом. Отнеси ребёнка богам. Если это ребёнок Томоэ, он должен умереть, — Икусагами повернулся к Нанами и Акуре. — Я разберусь с этими двумя. Хотя Наруками выглядела не слишком довольной, она укачивала ребёнка, пока тот громко плакал. — Убить ребёнка? Ты в своём уме? — нахмурилась она. — Делай с этими предателями что хочешь, но я заберу ребёнка туда, где ему будет безопасно, — она бросила гневный взгляд в сторону Икусагами. — Ведь нашим кодексом запрещено вредить людям, — прежде чем кто-то успел возразить, она исчезла в вспышке света. — Вы! — закричал Икусагами своим легионам мелких богов. — Идите за ней. Проследите, чтобы она не учинила глупости. А вы! — он повернулся к другой половине комнаты. — Помогите мне обезвредить Акура-Оу. — Да, Икусагами-сама! — несколько вспышек света заполнили комнату, и одна половина богов мигом исчезла, оставив Нанами и Акру наедине с Икусагами и его прислужниками. Когда это было улажено, Икусагами обратил внимание на Нанами – как раз в тот момент, когда она вновь почувствовала свои конечности. На этот раз он не подошёл близко и не стал тратить время, давая им шанс уйти. Он метнул меч – его форма превратилась в копьё – и оно свистнуло в воздухе, направившись прямо на Нанами. Она с испуганно закричала, но лианы, держащие её на земле, ударили её разрядом и удержали от побега. Она зажмурилась. Хлюпающий звук копья, вонзающегося во что-то плотное и влажное, наполнил комнату. Но боли не было – тело не отзывалось, и острая вспышка так и не настигла её. Дрожащими руками она приоткрыла один глаз – и резко ахнула, увидев, что Акура вновь встал между ней и ударом. Собрав верёвки, удерживающие её, он разорвал их надвое, схватил её за кимоно и метнул за дверь. — Убирайся отсюда, женщина, — рявкнул он. — С этими идиотами я сам разберусь, — дверь со щелчком захлопнулась. Слёзы катились по её щекам. Тело ломило, и она уже собиралась возразить, поползти обратно к дому. — Прошу, не надо! Боль пронзила позвоночник, сотрясая всё тело судорогой. Каждая клеточка сжалась, силы стремительно покидали её, а тяжесть в груди не давала дышать. Схватившись за ворот кимоно, она задыхалась и кашляла. Казалось, тело её сдаёт, крошится изнутри. Одолженная энергия – она угасала. Прежде чем она успела прийти на помощь Акуре, с крыши дома выстрелила колонна ослепительно белого света, устремившись в небо. За ней последовал шар пламени — ослепительный, жаркий, и его аура была похожа на ту энергию, что некогда текла в её жилах. Земля задрожала, и по воздуху, словно из невидимой воронки, разлилось миазматическое облако. Вместе с ним пришёл запах смерти и разложения, гнили цветов, запах Ёми. — Акура! — крикнула она, царапая землю, пытаясь ползти вперёд. Она боролась со слабостью, зрение плывло. Почему дверь казалась такой далёкой? «Убирайся отсюда». Слова прозвучали в её голове, и всё же казалось, будто они исходят от того огненного шара, рвущегося в колонне света. — Акура? — снова позвала она. Огненный шар повис в воздухе на мгновение дольше, прежде чем сила тяги стала невыносимой. Тогда он сорвался и пронёсся по небу, как падающая звезда, исчезнув за горизонтом, будто перегорел. В тот же миг земля перестала дрожать, миазма осела в почву. Единственным свидетельством случившегося было кольцо опалённой травы вокруг дома. Из её груди вырвался новый крик, и слёзы капали одна за другой. Акура исчез. А она ничем не смогла помешать его судьбе. Возможно, она продолжала бы горевать, если бы стон из кустов не напомнил ей, что Мизуки тоже нуждается в помощи. Переведя дыхание, она повернулась и, карабкаясь сквозь ветви, добралась до него. Очередной всплеск боли. Её тело перед глазами начало мерцать, руки становились прозрачными. И тут она поняла: это не боль паразита. Это напряжение самой её физической формы, это ощущение растяжения, – такое же, как тогда, когда она вернулась из прошлого. Её время здесь истекало. Сдавленный всхлип застрял в горле. Если её сейчас утащит в настоящее, она снова потеряет Мидзуки. А он может попасться богам и погибнуть в этом хаосе. Воля вновь вспыхнула в ней, и она заползла в кусты. Задыхаясь, она прижала Мидзуки к себе, крепко удерживая его, пока волна дрожи прокатывалась через тело. Когда она схлынула, Нанами усадила его, оперев о ближайшее дерево. Затем достала офуда и вывела заклинание, чтобы связать их физические формы – чтобы они больше не могли быть разлучены. Засунув талисман в кимоно Мидзуки, она обессиленно опустилась к нему на грудь, всё ещё держа его, пока тошнотворная волна накатывала вновь. В следующее мгновение ей показалось, будто её разрывают на части. Затем поток времени подхватил их обоих. Она вцепилась в тело Мидзуки, когда они полетели сквозь этот поток, возвращаясь в настоящее. И в последнюю секунду вспомнила – она должна увидеть, что случилось с Томоэ. Этого намерения оказалось достаточно. Поток времени замедлился, и она оказалась парящей за пределами кошмарного видения. Повсюду, сколько хватало взгляда, бушевало ярко-синее лисье пламя. Пронзительные крики духов и богов сливались в жуткий хор, их тела рассыпáлись в пар, едва только пламя вспыхивало и пожирало их. В самом центре, окружённый вихрем духов и богов, стоял знакомый силуэт с длинными серебристо-белыми волосами и лисьими ушами. Томоэ. После того как Томоэ покинул дом, где когда-то жил, он оставил Юкидзи в безопасном месте, решив позже вернуться, чтобы похоронить её как подобает. Он искал повсюду, но так и не нашёл следов их ребёнка. Теперь он больше не думал – горе поглотило его целиком, превратившись в ярость. Снова и снова боги вставали у него на пути, отказывали в возмездии. Врата Такамагахары были закрыты для него, и потому он выбрал путь через мир мононокэ, чтобы добраться до Идзумо и предстать перед самим Оокунинуcи. Несомненно, всё это случилось по его приказу – ведь Икуcагами не посмел бы ослушаться без одобрения. И Томоэ не интересовало, зачем Оокунинуси это сделал – важно было лишь одно: всё это произошло, и теперь она мертва. Он перестал спрашивать духов и младших ками, где находится Оокунинуcи. Никто не говорил ему правды, и всё же все вставали у него на пути, пытаясь остановить, не удосуживаясь даже объяснить. Тогда он принял закон силы – сражаться до последнего. В каждом духе и божестве, что встречались ему, он видел лицо Икуcагами. Запах их крови наполнял его ноздри, пробуждая в памяти животный ужас её смерти. Он словно перестал быть самим собой – переполненный силой, он вызывал взрывы лисьего пламени, доносившиеся будто за много миль отсюда. Когда Нанами приблизилась, крепко прижимая к себе Мидзуки, боясь его потерять, она смогла различить черты Томоэ. Его глаза пылали неистовством, не знающим себе равных; клыки обнажены, челюсть сжата, всё тело напряжено. Он размахивал своими катанами со всей мощью, вложенной в каждый удар, – безудержный, больше зверь, чем человек. Боги бросались на него со всех сторон, пытаясь сдержать, словно стая голодных волков, накинувшаяся на беззащитную добычу – у одних в руках путы, у других – оружие. Одним стремительным движением он рассёк их всех разом, и по клинкам вспыхнули отблески пламени. Кровь забрызгала его щёки и одежду, окрашивая руки в алый, стекала по лезвиям. У неё перехватило дыхание. Это был не Томоэ. Тот Томоэ, которого она знала, никогда бы не убил стольких – и уж тем более не так бездумно. Всё разумное померкло в её голове. Она крикнула: — Томоэ! Прошу, остановись! Её собственный голос отозвался эхом, отражаясь от тонкой преграды, разделявшей их. И тогда она осознала: она не здесь. Всё происходящее – лишь отпечаток времени, застывший в его тканях, зацикленная запись. И она не могла ничего изменить. Сражение продолжалось. Она слышала его тяжёлое дыхание, рычание, прорвавшееся в каждом выдохе; видела, как взгляд его всё больше дичал с каждым новым телом, обращённым в пыль. Кем бы ни был противник, Томоэ не щадил никого – и когда он вонзил катану в очередную фигуру, Нанами с ужасом поняла: это была женщина. Наверное, отсюда и пошли слухи, подумала она, чувствуя, как горло сжимает. Томоэ больше не видел, кто перед ним; он был ослеплён яростью. Она наблюдала, как он прорывается сквозь оставшихся защитников, разрубая одного по диагонали, другого – по горлу, а затем несётся по улице, за собой неся поток лисьего пламени. Здания загорались одно за другим, треща в огненном аду; пламя было таким жарким, что всякий, кто осмеливался пересечь черту, мгновенно обращался в пепел. Над головой завыл ветер. Нанами подняла взгляд – и увидела, как с огненных облаков вниз спускается фигура, за спиной которой неслась целая армия богов, их лица скрывал ослепительный небесный свет. Поток пронёсся над ней с такой скоростью, что волосы взметнулись, а порыв ветра едва не сбил её с ног. Она прижала Мидзуки к себе, зажмурившись, считая секунды, пока не стих ураганный рёв. Прошла, казалось, целая минута, прежде чем грохот затих – и, открыв глаза, она увидела Томоэ, стоящего лицом к богу войны, с кровожадными глазами, сверкающими в синем и оранжевом пламени. Она задрожала. Стоило Томоэ услышать приближение богов, как он напрягся. Он мог бы сбежать – сомнений не было, ками, готовых сразиться с ним, было много, – но он развернулся к ним лицом, не колеблясь. Выпрямился во весь рост, взгляд его стал холоден и непреклонен. В вихре движений боги окружили его, оставив ни пространства для бегства, ни тени укрытия. Но ему оно было не нужно. Он лишь крепче сжал рукояти катан, пока костяшки не побелели, пока эфесы не впились в ладони. — Икуcагами, — прорычал Томоэ и хрипло рассмеялся – смехом без радости, полным лишь презрения. — Так теперь ты решил остановить меня, — он сделал шаг вперёд, и под сандалией хрустнула раздробленная грудина несчастного духа. Он не обратил внимания. — Ты мог остановить меня в доме, и всё же позволил уйти. Скажи мне… — поднеся клинок к губам, он провёл по лезвию языком; его собственная кровь смешалась с кровью врагов. — С какой целью это было? Чтобы просто стоять и смотреть? Или собрать своих псов войны? — глаза его сузились. — Глупец. — Я должен был доложить Оокунинуcи и собрать богов, — ответил Икуcагами. — Мы вынесли тебе приговор, Томоэ. Твоё время быть вольным диким лисом окончено. Оскал исказил лицо Томоэ. — Правда? Оно окончено уже давным-давно. Я же сказал тебе, что оставил ту жизнь позади, — он сделал ещё шаг вперёд. — Но я не жалею, что тебе придётся умереть, — с этими словами он ринулся вперёд – одна катана поднята над головой, другая отведена в сторону. Он взмыл в воздух, готовясь нанести хотя бы один смертельный удар. Боги обрушились на него. Во вспышках молний и пламени они закружились в безумной круговерти, словно муравьи, потревоженные в муравейнике. Чёртовы прислужники Икуcагами, с раздражением подумал Томоэ, сталкиваясь с их плотным заслоном. Петля верёвки обвилась вокруг его запястья, не давая опустить клинок на голову противника, но другой руки им не удалось достичь. Он взмахнул ногой, ударив безымянного бога по лодыжкам, сбивая его лицом в землю, и тут же поджёг его – не было времени возиться с одним ками, когда прочие надвигались со всех сторон. — Это ужасно… — прошептала Нанами, хотя Мидзуки не мог ответить. Он не шевелился, лицо побледнело, кожа казалась холодной и влажной. Им нужно было возвращаться, поняла она, сглотнув. Мидзуки не выдержит дольше, да и её собственное тело уже сдаёт. Но она должна была увидеть конец. Минуты тянулись, как часы. Бой не прекращался. Томоэ вонзал клинок в плоть снова и снова, разрубая ослепительные нити света, обжигающие его кожу, вызывал языки пламени и превращал их в живые стены, где жар обугливал тела, пока запах смерти не пропитал каждый вдох. Он купался в этом смраде – в напоминании о том, что она мертва, и всё это его вина; что она мертва, и вина лежит на них всех. Его мысли свелись к одному – к кровопролитию. Впрочем, если он был богом, а боги не ошибаются, значит, это была праведная кара. Как раз в тот момент, когда бой достиг оглушающего апогея, когда адреналин гнал яд по венам с каждой новой отнятой жизнью, чаша судьбы качнулась. Из бурлящей массы богов вырвались две цепи света, сплетаясь вокруг его запястий. Не прошло и секунды, как тот же звон предупредил его – и холодное, сокрушающее объятие сомкнулось на лодыжках. Тело пронзил удар, будто молния прошла сквозь него, и он прикусил нижнюю губу, сдерживая крик, извиваясь в этих навязанных оковах, рванувшись из них со всей силы. Но мощь тысяч ками разом хлынула в его тело, заставив каждую жилу застыть, подчиняя его, удерживая в оцепенении. Не было времени думать. Грудь вздымалась, он поднял подбородок – и услышал, как рассекла воздух летящая на него сталь. Он окутал себя лисьим пламенем, но оно лишь дрогнуло, угасло – слишком слабо, подавленное силой богов, державших его. Его пронзила невыносимая волна жара – будто раскалённый добела прут, заточенный в форме клинка. Воздух вырвался из лёгких прерывистым стоном – и он не смог вдохнуть вновь. Боль распространилась по всему существу, заставляя пальцы рук и ног подёргиваться; дыхание стало невозможным. Его энергия содрогалась, вибрировала от волн божественной силы, прокатывающихся сквозь него. А потом – боги наполнили его целиком, и белые жилы света разошлись по телу, оплетая руки, ноги, грудь. Они впивались в каждую клетку, пронзая органы крошечными крючками, каждый укол наслаивался на следующий, превращаясь в пытку за гранью выносимого. Линии взбежали вверх по телу, к шее, к лицу, просачиваясь под кожу, потрескивая внутри черепа. Его гордость испарилась. И он закричал. Нанами едва могла дышать. Часто хватая воздух, она наблюдала, как вокруг Томоэ вспыхнул ослепительный шар света – такой яркий, что напоминал само солнце. Ветер закрутился вокруг, земля застонала под натиском сталкивающихся энергий богов, дрожа в протесте. Даже воздух вибрировал, ударяя дрожью в её грудь. И когда свет рассеялся, она увидела это – печать. Она расползалась по каждому дюйму его кожи – сетью вен и переплетённых линий. Даже отсюда было видно, как она вцепилась в него, словно липучка, сросшаяся с самой его сутью; Нанами даже не могла сосчитать, сколько было точек соприкосновения. Каждая светилась, но центр, где его пронзило, сиял ярче всего – как расплавленный металл, и у неё скрутило живот. Подступила тошнота, но ничего не вышло. Икуcагами вогнал клинок по самую рукоять, а затем рванул руку назад, вновь рассекая торс Томоэ насквозь, – мясо и ткани разлетелись в стороны. Он даже не усмехнулся, когда Томоэ вскрикнул. — Теперь ты узнаешь своё место, лис, — сказал Икуcагами, когда цепи опустили Томоэ на землю. Томоэ рухнул на колени – и остался стоять на них. — Как только мы запечатаем тебя в Идзумо, ты больше никогда не покинешь своё святилище. Томоэ трясло, волнами жара и холода. Пот струился по лицу, дыхание было сиплым, а каждый удар сердца отзывался болью, заставляя слишком остро ощущать, как кровь бежит по жилам. Каждая часть тела горела, словно его клеймили изнутри. Он обмяк, повалился в грязь, распростёршись перед Икуcагами. — Заприте его, — приказал Икуcагами, указывая мечом на нескольких богов в толпе. — Отнесите его к Оокунинуcи. Группа подняла Томоэ с земли. Они тащили его, безвольного, словно мёртвый груз, к клетке. Как с животным, подумала Нанами, пересохшими губами, чувствуя, как к горлу подступает ком. Там его швырнули внутрь, словно тушу, тело глухо ударилось о дно, и дверь с лязгом захлопнулась. Как только замок щёлкнул, боги подняли клетку в воздух, и она устремилась в небо, прочерчивая путь на запад, к Идзумо. Они становились всё меньше, превращаясь в крошечную точку на фоне неба. Тело Нанами охватила ломота – глубокая, костная. Прямо перед тем, как поток времени снова утащил её прочь, глаза наполнились слезами. Несколько капель сорвалось вниз. И она сломалась. Она не думала, что когда-нибудь сможет оправиться после увиденного.