Брак по расчёту: В прошлое

Пока Нанами полностью погрузилась в учёбу, Томоэ мало видел её последние несколько дней. Зато он видел, кто околачивался тут, пока она была в школе – Юкидзи, хотя он и предпочёл не вступать с ней в контакт. С того инцидента в саду она не заговаривала с ним, предпочитая оставаться тихой наблюдательницей. Хотя волны боли и гнева между ними поначалу были сильны, теперь они значительно поутихли, оставив после себя что-то холодное, пустое. И Томоэ знал, ему нужно найти решение, чтобы она смогла двигаться дальше, но подойти к ней оказалось куда сложнее, чем он предполагал. Была середина недели, стояла тихая, тёплая летняя ночь, и он решил воспользоваться хорошей погодой и посидеть на веранде за выпивкой. Достав священное сакэ Мидзуки из кладовой и перелив его в бутылку поменьше, он направился к задней части главного святилища. По мере того как он приближался к уже приоткрытой двери, приглушённые звуки становились громче – прерывистые вдохи, полувсхлипы, и горький плач, доносящийся вместе с лёгким вечерним ветерком. Кто мог быть здесь в такой час? В последний раз, когда он проверял, Нанами всё ещё сидела у себя, полностью поглощённая учёбой. Медленно, осторожно он вышел из здания, и его взгляд упал на одинокую сгорбленную фигуру, поджавшую колени к груди. Юкидзи. Несмотря на всё, что она с ним сделала, он не смог заставить себя сразу подойти и задержался в дверном проёме, споря сам с собой. Возможно, она напала на него, но с тех пор больше не предпринимала никаких действий против него. Даже её предательство не стёрло того, как он заботился о ней, то сострадание, которое он оказывал при её жизни. И сейчас… у него скрутило желудок тем знакомым образом, что появлялся каждый раз, когда кто-то близкий испытывал боль. Его сердце разрывалось не только из-за чувств бога. Рано или поздно, ему придётся столкнуться с ней лицом к лицу. До той их прогулки с Нанами у него не было на это сил, он был погребён под своей душевной болью и тем чувством неправильности, которое вселяла в него Юкидзи. Однако сейчас он смотрел на её затенённую фигуру и не чувствовал того же. Он чувствовал себя собранным, укоренённым в том пространстве, которое дала ему Нанами, уверенным в её сострадании, понимании и принятии. Больше откладывать было некуда. Пришло время. Тихо вздохнув, он нырнул обратно в здание, чтобы взять вторую чашку, а затем подошёл к ней. Она не сразу заметила его присутствие, вытирая закрытые глаза запястьями и основаниями ладоней, судорожно ловя воздух. Осторожно он сел на край веранды, оставив между ними расстояние примерно в тридцать сантиметров. Он налил ей чашку сакэ и протянул ей. Словно почувствовав его присутствие, она открыла глаза и, увидев его, ахнула. Она уставилась на чашку с сакэ – а затем на него. Даже в темноте он мог видеть, как её лицо ожесточилось, а глаза потускнели. Она отвернулась, незаметно шмыгнув носом. — Что тебе нужно? — пробормотала она, и голос её дрогнул. — Пей, — настоял он, наклоняясь ближе. Когда она лишь избегала его взгляда, он фыркнул. — Оно не отравлено. Вот, я тоже пью. Нехотя она взглянула на него. Спустя мгновение она всё же приняла чашку, хотя и с опаской. Он наблюдал, как она поднесла её к губам, понюхала и наконец сделала глоток. Расслабившись, он налил и себе, раз уж она не собиралась сделать это для него. Он поставил бутылку между ними и тоже отпил. Даже спустя всё это время, после всей лжи и боли, которую она ему причинила, он так и не смог заставить себя её ненавидеть. Любовь или нет, но он всем сердцем посвятил себя ей, пожертвовал всем, чтобы жить рядом с ней. Он отдавал ей себя, делал для неё то, чего не делал ни для одной из своих любовниц ни до, ни после – вплоть до нынешнего момента с Нанами. Это оставляло ему больше вопросов, чем ответов, внутри всё ещё немного кровоточило, но не безостановочно. Он хотел понять. И он хотел двигаться дальше. Потому что теперь он осознал, как сильно Юкидзи сдерживал его. Он жаждал свободы. Несколько минут прошли в молчании, и Томоэ лишь смотрел на небо, на луну, а воспоминания возвращались к нему вместе с ароматом ночных цветов. Немало вечеров они провели вот так – сидя снаружи в тишине, глядя на звёзды. В этом Юкидзи была похожа на него – ей нужно было пространство, чтобы разобраться в своих чувствах. Если бы она захотела поговорить, она бы это сделала. Да и слов у него всё равно не было. Все его чувства и воспоминания наваливались друг на друга, закручиваясь в размытые образы и слишком много ощущений. После всего, через что они прошли, после всей лжи, после того, как она сломала его – и сердце, и душу, – он не знал, как двигаться дальше. Стоило ли начать с утешения? С прощения? И всё же… прощала ли она когда-нибудь его? Утешала ли? Оглядываясь назад, он не верил, что она действительно это делала. Бóльшую часть их отношений это он присматривал за ней – обеспечивал, защищал, утешал, успокаивал. Она дала ему повод прочно встать на землю, стать опорой, на которую можно опереться, но сама никогда не отвечала тем же. Не так, как поступила Нанами; не так, как Нанами поступала. И часть его хотела сказать Юкидзи, насколько сильно она его ранила – как тяжело ему было открыться и идти дальше после неё, – но язык словно прилип к нёбу. У него не было слов. Краем глаза он заметил, как Юкидзи налила себе ещё одну чашку, снова шмыгнув носом. Она выпила половину за один раз, так, как хотел бы он, но его желудок не позволял. Хотя он ожидал, что молчание продлится, возможно, дольше, к его большому удивлению, её голос прорезал ночную тишину. — Я тебя не понимаю. Отпивая сакэ, Томоэ скользнул взглядом в её сторону, замечая опущенные глаза и дрожащие руки, сжимающие чашку. Он насторожился, и все его мышцы напряглись. — В каком смысле? Он почти ожидал ядовитого комментария о том, что он ёкай, об их различиях, о том, что он не способен понять, потому что не знает, как чувствуют люди. Но она сказала совсем не это. Когда она заговорила снова, он едва не выронил чашку. — Я ударила тебя ножом. Почему ты вообще здесь? — она поднесла чашку к губам и замерла. Ей понадобилась секунда, чтобы снова сделать глоток. Не в силах отвести взгляд, он запечатлел её образ в своих глазах. — Я услышал, как ты плачешь, — он прислонился к столбу. Из её груди вырвался безрадостный смешок, но плечи поникли, подбородок опустился. — А… — спустя мгновение она покачала головой. — Не понимаю, почему тебя это волнует. В этом не было смысла, подумал он, глядя на дрожащие тени в отражении сакэ. Раньше её присутствие пронзало его, словно раскалённый прут, вогнанный между рёбер и разрывающий всё мягкое внутри. Он не хотел иметь с ней ничего общего. И всё же… глядя на неё, думая о ней, он не испытывал желания вырвать этот прут из себя и вонзить его в неё в ответ. Потому что реальность такова, что раненные люди ранят других, и, вспоминая её жизнь, вспоминая ужас и отчаяние на её лице в ту ночь, когда Акура убил её мужа, он понимал: она сделала это не для того, чтобы ранить его. Она боролась. Она выживала. Это не умаляло боли, но, по крайней мере, он не был её мишенью в конце её жизни. Это не означало, что его поступки не заслуживали презрения. Он мог понять, как ранил её. Но когда он смотрел на того, кем был, и на того, кем стал… это больше не был он. И не был им и в те последние месяцы, которые он прожил рядом с ней. — Что бы ты ни думала, я не ненавижу тебя, — произнёс он вслух, наполовину как осознание, наполовину как реакция. Как только слова сорвались с губ, он выдохнул, и его тело обмякло. Её губы приоткрылись, тёмные глаза метнулись в его сторону. Он почти физически чувствовал, как она задержала дыхание, ожидая его следующих слов. — Но я напала на тебя. — Да, — он закрыл глаза. — Это правда. Однако это было далеко не худшее, что ты когда-либо со мной сделала. Твоё предательство было куда больнее. Он услышал, как она тяжело сглотнула. Он сделал глоток сакэ, и оно обожгло горло. Конечно, она ничего не скажет. Она часто прибегала к этому – к молчанию, холодности, к возведению непробиваемой стены. Но тяжесть между ними сейчас ощущалась иначе, чем раньше. Теперь эта тяжесть словно вдавливала её в землю. Его же она больше не достигала. Открыв глаза, он посмотрел на её едва освещённый лунным светом силуэт. Она сделала глоток, и тогда это показалось ему странно смешным — смешным, как они создавали иллюзию близости, как делили этот миг обыденности, как повторяли те же шаблоны, что и годы назад, и всё же… И всё же она приняла от него выпивку. Вещи не всегда были такими, какими казались, решил он. — Почему ты здесь? — осмелился он спросить, бросив взгляд на её лицо. Наблюдая, как напряглись её плечи и сжались губы, Томоэ подумал, что был прав – на то была причина. Но её ответ оказался неожиданным и вырвал из его груди тяжёлый вздох. — Почему Нанами больше со мной не разговаривает? — спросила она. — Она злится на меня? Это потому, что я ранила тебя? Вот оно, подумал он, снова вздохнув; вот почему она была в таком отчаянии, что решилась заговорить с ним. — Нанами занята. И я сказал ей не вмешиваться в наши дела, — ответил он и сделал глоток. Когда она запинаясь спросила почему, он встретился с ней взглядом, раздражённо выдыхая. — Разве недостаточно принять, что это не её дело? Она не имеет никакого отношения к тому, что произошло между тобой и мной. Я полагаю, ты не сможешь двигаться дальше без ответов – тех, которые могу дать только я. Разве не так? — Похоже, у тебя нет ответов, — мрачно сказала Юкидзи. — Ни у кого их нет. — Возможно, и нет, но это не значит, что нельзя выяснить, — ответил Томоэ. На это Юкидзи ничего не сказала, лишь уставилась в темноту своими чёрными, безжизненными глазами. Прошло несколько мгновений; Томоэ отпил из своей чашки, тогда как её собственная по-прежнему была крепко сжата в руках. Очевидно, ей больше нечего было сказать, подумал он, наблюдая, как напрягается её челюсть. Размышляя о том, как она снова отгородилась от него холодом, он не мог не задаться вопросом – почему сейчас она отказывалась принять его помощь? В груди кольнуло, и воспоминания одно за другим стремительно пронеслись в голове. Вначале она отталкивала его, вела себя агрессивно, выражала свою ненависть сверкающими глазами, скрежетом зубов и резкими словами. Но с годами она смягчилась, сменив это на холодную дистанцию и короткие слова благодарности за его защиту. В конце концов она стала терпеть его с той тихой мягкостью, которую он ошибочно принял за привязанность. Что ещё важнее, она стала принимать его помощь. Так почему же теперь, когда потеря её ребёнка не была его виной, она вновь откатилась назад? Разумеется, у неё было полное право злиться на него за то, что он сделал с её семьёй, напав на её деревню много лет назад, – даже если он не причинил им вреда намеренно. Но это? Этого он не делал. И он больше не считал, что заслуживает столь жестокого отношения. Эта мысль отдавалась в его черепе, словно удар колокола, всё сильнее и громче. Он не заслуживал этого. И если она считала, что он должен ей ответы… что ж. Она и сама была ему должна один-два. Пусть их вина была неравной, и его проступки перевешивали её, но и её руки не были чисты от крови. — Юкидзи, — его уши дёрнулись, и он выпрямился, удивлённый тем, насколько спокойно звучал его голос, чистый и низкий среди симфонии сверчков. Он подождал, пока она повернёт к нему голову, и продолжил. — Я не понимаю, почему ты питаешь ко мне такую неприязнь и почему пыталась убедить Нанами уйти от меня. Он крепче сжал чашку, сердце болезненно ёкнуло при мысли о том, что Нанами может уйти. Она не отвернётся от него, напомнил он себе, силой прогоняя образ того, как она исчезает в тумане за пределами святилища. Сделав неровный вдох, он продолжил. — Я хорошо к тебе относился. Почему ты ведёшь себя так, словно забыла об этом? Почему обвиняешь меня в том, что я причинил ей вред? Я никогда бы такого не сделал, и ты это знаешь, — тут он посмотрел на неё искоса. — Ты была со мной в отношениях. Так скажи мне – причинял ли я тебе когда-нибудь боль? Она бросила на него угрюмый взгляд, и на этот раз он заметил, как её глаза блеснули в слабом лунном свете. — Конечно, причинял. Ты уже забыл, как принуждал меня? — Уже после того, как мы вступили в отношения, — парировал Томоэ. — И я не довёл это до конца, если ты помнишь. — Это неважно. Ты был груб и невоспитан. Полагаю, тебе это невдомёк, раз ты дикий лис… — начала она, но он бросил на неё колкий взгляд. — Вот как? — его тон был подобен удару хлыста. Возможно, она увидела нанесённые ею раны, сочившиеся кровью под сорванными струпьями, потому что поднесла чашку к губам, и её взгляд смягчился, стал расплывчатым и расфокусированным. — Нет, — наконец сказала она, скорее бормоча, чем шепча. — Ты не причинял мне боли. Наконец-то, подумал он. Он готов был провалиться сквозь щели в половицах, пока его сердечный ритм выравнивался. Так долго он винил себя. За её ненависть. За её обиду. За её отвращение. Не имело значения, что он изменился; он видел в себе лишь все грехи против человечества, совершённые в прошлом. Он смотрел в зеркало и видел убийцу, преступника, того, кто обязан нести на себе весь груз того, что с ней произошло, и того, что могло случиться с Нанами. Но когда она произнесла эти слова – «ты не причинял мне боли» – ему показалось, что стальные обручи, сжимавшие и стягивавшие его сердце, щёлкнули и раскрылись, ослабив хватку. Он не причинил ей боли; её смерть не была его виной. Да и всё, что случилось после, тоже. Он сделал всё, что должен был. Он отпустил её, позволил уйти с другим мужчиной, держался от неё за много-много миль. Осторожно лавировал между минами, которые Акура разбрасывал направо и налево. Следил за словами и запер своё сердце на замок. И всё же часть его продолжала присматривать за ней – всегда присматривать – просто потому, что он не мог иначе. Он был предан ей. И Акура это знал. Но у Акуры, как и у всех живых существ, была свобода воли. Он не мог заставить Акуру что-то сделать – тем более вести себя иначе, – так почему же он должен был винить себя за гибель её семьи? Она сказала, что это всё его вина. Но это было не так. Больше – нет. Долгий вздох вырвался с дрожью из его губ. — Если я не причинял тебе боли, если я не был причиной каждой трагедии в твоей жизни, то почему ты обращаешься со мной так? Он держал голову высоко, глядя ей прямо в глаза. Нанами верила в него, подумал он, и его сердце вновь забилось чаще. Юкидзи – никогда, но Нанами верила. И он тоже верил Нанами. Заметив её колебание, он ощутил, как внутри вспыхивает слабая искра гнева. Она всё ещё считала это оправданным. Но даже если он и ранил её, даже если лишил её нормальной жизни, это не было его намерением. Он не понимал людей, пока не встретил её. Но она относилась к нему как к недочеловеку, как к тому, кто не заслуживает даже вежливого ответа или объяснения, почему она на него напала. Он резко выдохнул через нос. Он продолжил, слегка повысив голос. — Почему ты винишь меня в каждом несчастье своей жизни? Почему нападаешь на меня и обвиняешь в том, что я тебя бросил? Ты же знаешь, что это не так. Я такого не делал, — он держал чашку в ладонях, совершенно утратив вкус к сакэ. Ещё несколько мгновений она отказывалась говорить. Она была словно натянутая нить – тонкая и перетянутая, слишком сильно. Её чувства дрожали в воздухе, и он снова ощущал ту тяжесть, что давила на неё, – удушающую, заставляющую задыхаться собственным дыханием. Прежде чем она успела издать хоть звук, он почувствовал запах соли. Но даже когда в её чашке собирались ряби, её тело оставалось неподвижным. И вдруг чашка выскользнула из её рук. Со звонким стуком она ударилась о веранду, жидкость пролилась через край и растеклась лужей. Юкидзи согнулась пополам, закрыв лицо руками, и запах соли стал гуще. — Для тебя это было пятьсот лет назад, но для меня – всего несколько дней, — сказала она сквозь пальцы дрожащим голосом. Прошло ещё немного времени; она тёрла глаза основаниями ладоней, опустив голову. То, как она плакала, – даже сам её запах – заставило его задуматься, не кроется ли за этой историей нечто большее, чем кажется на первый взгляд. Его гнев утих, отступив на второй план, и он дал ей возможность выплеснуть свои чувства, ожидая, пока она продолжит. Что-то, чего он давно не чувствовал, вспыхнуло в его сознании. Наблюдая, как она ломается, он думал о её жизни – обо всех разочарованиях и потерях, о неудовлетворённости и отчуждённости. Внезапно она показалась ему гораздо меньше, чем он помнил. В лунном свете её кожа казалась почти серебряной, тело – хрупким и ломким, кожа – тонкой, словно бумага. Её слёзы, казалось, разорвут её на куски. Он нахмурился, и его рука метнулась вперёд, прежде чем он успел это осознать. Почти коснувшись её плеча, он остановился, замерев с рукой в воздухе. Она говорила, что не выносит его прикосновений. И он сам не знал, действительно ли хочет прикоснуться к ней, было ли это желанием утешить или автоматической реакцией. Он вяло уронил руку на веранду. Наконец она снова заговорила, между тихими, судорожными вдохами. — Те люди в нашем доме… они сказали, что они из Идзумо. Они пришли из-за тебя. Они сказали, что ты должен заплатить за свои преступления, и что я и мой ребёнок должны умереть из-за тебя, — она ещё сильнее сгорбилась, и из её груди вырвался очередной глухой, животный всхлип. — Они сказали, что это твоя вина, что ты нас предал, – будто я должна была принять это как достойное извинение. Его рот приоткрылся, но звука не последовало. Было бы логично, если бы они схватили его, но причинять боль Юкидзи, человеку... Он всё ещё не мог этого осмыслить. Однако Икусагами всегда был безрассуден, всегда сначала прибегал к насилию, а вопросы задавал потом. Доверие Юкидзи к нему было хрупким, как новорождённый оленёнок на дрожащих ногах, – его несложно было поколебать. — Значит, ты и вправду поверила, что это было из-за меня, — тихо сказал он, сдержанно. Его мысли вернулись к её яростным атакам на него несколько дней назад. Она считала себя правой. Для неё прошло всего несколько минут с тех пор, как ей сказали, что её ребёнок должен умереть из-за него – ребёнок, которого, по её словам, она не могла зачать восемь лет. Она была обездвижена, уязвима и беспомощна, не в силах защитить своё дитя. Она верила, что ребёнка убили вместе с ней. Это не смывало горький привкус во рту, но по крайней мере он мог понять, что она, должно быть, была вне себя от горя. — А как я могла не поверить? Они собирались убить моего ребёнка. Мой ребёнок был единственной причиной, по которой я бросилась к тебе, умоляя о милости, — она прижала руку ко рту, и слёзы хлынули по её щекам. Хотя он и знал, что именно поэтому она искала у него поддержки, именно это слово – милость – отрезвило его. Он замер, наблюдая за ней словно со стороны. Ему потребовалось мгновение, чтобы обрести дар речи. — Ты же знаешь, я бы защитил тебя, независимо от наших отношений. Я много раз тебе это говорил. — Это не одно и то же, — настаивала она, слёзы катились по щекам, её пальцы сжимались так сильно, что он почти видел, как ногти впиваются в ладони. — Ты видишь, к чему привела меня и моего мужа твоя защита. Ты видишь, что сделал Акура. Моему ребёнку нужно было больше, чем это. Медленно он кивнул, в голове стоял гул. Отставив чашку в сторону, он повернулся к ней и какое-то время просто смотрел – молча, не двигаясь. Его чувства плескались, как переполненная чашка, которую встряхнули. И, как ни странно, её слёзы трогали его сейчас почти так же, как тогда. Нет, это даже близко не было похоже на любовь, подумал он. Это было что-то иное. Сострадание это было или жалость – он не знал. Она потеряла всё. Это заставило бы любого возненавидеть человека, вещь или даже само понятие. И всё же он никогда не выдвигал условий их союзу, кроме физической близости; это была её инициатива. Именно она сказала ему, что родит столько детей, сколько он пожелает. Именно она настаивала на браке. И именно она сплела ту ложь, что в итоге привела её к гибели. Если бы она не притворилась, будто носит его ребёнка, её бы никогда не казнили. То, что она отказывалась это признавать, одновременно приводило его в ярость и сбивало с толку. Он сомневался, что она сможет двигаться дальше, если не признает собственную роль в этой трагедии. — Зачем ты это сделала? — спросил он, изо всех сил стараясь, чтобы в голосе не прозвучала резкость. — Зачем ты попросила меня жениться на тебе и притворилась, что ребёнок мой? Ты могла сказать мне правду – я бы защитил тебя, даже остался бы рядом, чтобы обеспечить твою безопасность. Как только эти слова сорвались с его губ, он почувствовал во рту привкус мела. Он проглотил густое сожаление. Подумать только, сколько лет было потрачено на чужую жизнь, а не на свою… Да, подумал он; тогда он пожертвовал бы собой. Но сейчас? Сделал бы он это сейчас? Ради кого-то, кому было так мало до него дела? У него не было ответа. Она обхватила себя руками, качая головой, слёзы продолжали стекать по лицу, а глаза были пустыми, безжизненными, лишёнными всякого блеска. Он вспомнил, какими они были, когда она смеялась. Теперь казалось, что она больше никогда не улыбнётся. Но это была не его вина, напомнил он себе. Он исполнил свою часть; сделал всё, что мог в то время. Она заговорила. — Акура-Оу был известен тем, что считал людей скучными и ничтожными. Я боялась, что, когда новизна пройдёт, ты бросишь меня ему. Я думала, если мы поженимся и я притворюсь, что ребёнок твой, то смогу выиграть немного времени. Мне нужно было лишь время, чтобы выносить моего ребёнка. Когда бы я убедилась, что мой малыш в безопасности, ты мог бы сожрать меня – мне было бы всё равно. Ему показалось, будто по рёбрам ударили кувалдой. Какая извращённая логика, подумал он, глядя на неё с приоткрытыми губами и широко раскрытыми глазами. — Неужели ты знала меня так плохо? Я был тебе верен большую часть десятилетия. Нет… даже дольше, — сказал он, и дыхание его участилось. — Но для ёкая это ничто! Я не знала, когда ты передумаешь и побежишь обратно к Акура-Оу. Если ты оставил его только ради меня, то это было лишь вопросом времени, — настаивала она, стиснув зубы. Он откинулся назад. Часто он соглашался с Акурой в том, насколько слабы люди, насколько они похожи на червей, насколько бесполезными могут быть. И всё же, даже если бы Акура не был убит, Томоэ представлял, что их отчуждение продолжилось бы ещё долго после того, как Юкидзи исчезла из его жизни. — В той дружбе было много неправильного, — тихо сказал он. На этом он остановился. Никакие объяснения не смогли бы её переубедить. Такова была её натура. Поэтому он перешёл к другой проблеме. — Что ты собирался делать, когда ребёнок родился бы? Ты ведь знала, что наши дети были бы ёкаями. Правда всё равно бы вскрылась, — он пристально смотрел на неё, почти затаив дыхание. — Поэтому я и отослала тебя, — она упёрлась ладонями в веранду, зажмурившись, когда на неё накатила новая волна горя. — Я думала, что, может быть, у меня будет время отдать моего ребёнка кому-то другому, потому что моему ребёнку не будет безопасно со мной. Не с Акура-Оу рядом, — она тихо всхлипнула. — Вот почему это твоя вина. Если бы ты никогда не влюбился в меня, он бы никогда не стал меня преследовать. Мой муж бы не умер, и я тоже. Нет, подумал Томоэ, это был выбор Акуры. Акура сам хладнокровно выследил её, даже после того, как Томоэ отступил от неё. — Я не отрицаю, что сыграл в этом какую-то роль, но, Юкидзи, твоя судьба была умереть в любом случае, — брови Томоэ нахмурились, сердце сжалось от боли. — Акура намеревался убить тебя в день нашей встречи. А затем была твоя болезнь. Если бы ты была тогда со своим мужем, если бы я не отдал тебе правый глаз Рюо, ты и твой ребёнок умерли бы задолго до её рождения. Насколько я могу судить, выхода не было. Вцепившись в веранду, Юкидзи заплакала ещё сильнее. — Но почему ты не мог сделать больше? Ты был богом. Люди молились тебе. Ты говорил, что защитишь меня. С лёгким презрением в голосе он сухо заметил: — Ты никогда не просила меня об этом такими словами. Ты просила меня жениться на тебе, — он перевёл взгляд на двор, наблюдая за ней краем глаза. — Ты должна помнить: боги не безупречны. Мы совершаем ошибки, исходя из той информации, которой располагаем в тот момент. — Значит, ты признаёшь, что облажался… — В каком-то смысле – да, но не так, как ты думаешь, — и снова он задумался, когда же она признает, что ошиблась тоже. Вместо того чтобы указывать на это, он сказал: — Я не властен над жизнью и смертью. У меня есть свои пределы. Поэтому я и раздобыл глаз Рюо, чтобы исцелить тебя. Но он не даровал тебе неуязвимости, — он повернул голову в её сторону. — Я не могу возвращать мёртвых. Я пытался. Ты никогда не узнаешь, как отчаянно я пытался собрать тебя воедино. Постепенно, по мере того как тишина затягивалась, рыдания Юкидзи стихли, а всхлипы стали тише. Она снова поднялась в сидячее положение, обхватила себя руками и уставилась на двор. Она казалась такой потерянной, подумал Томоэ. И он не был уверен, стоит ли ему говорить об этом, но ей пора было посмотреть правде в глаза. — Юкидзи, я не отрицаю, что делал вещи, которые причинили тебе боль. Но ты ведь понимаешь, что правда дала бы тебе больше времени на этой земле. На мгновение она впилась в него взглядом, широко раскрыв глаза и часто моргая. Он почти ожидал, что она ничего не скажет, продолжит прятаться от этой истины. Несколько минут именно так и было. Она лишь тяжело сглотнула, взгляд её стал пустым, словно она ушла куда-то вглубь себя. Пряталась ли она или же срывала слой за слоем собственной лжи, разбирая свои поступки, он не мог сказать. — Если это была моя судьба, как ты сказал, то ничто не смогло бы её остановить. Я могу лишь надеяться, что это была не судьба моего ребёнка, — только и произнесла она. Возможно, она ещё не готова, подумал он с раздражённым выдохом. Может, и не будет, пока точно не узнает, что случилось с тем ребёнком. Никакие уверения, что её ребёнок выжил, не утешат её. Возможно, ему стоит предложить какую-то помощь. Несмотря на то, как сильно она его ранила, исполнение её последней просьбы могло бы принести покой им обоим. В конце концов, Нанами обещала всё исправить, а он поклялся ей, что займётся этим сам, если она отступит. — Что я могу для тебя сделать? — наконец спросил он, опершись щекой о костяшки пальцев. — Я не могу повернуть время вспять или воскресить мёртвых, но скажи – что принесёт тебе покой? Если это в моих силах, я сделаю это для тебя. Тебе нужно только попросить. Снова долгое молчание. Он наблюдал, как дрожат её плечи, как руки опускаются, а ногти снова впиваются в доски веранды; глаза её блестели в лунном свете. — Почему ты вообще это предлагаешь? — Потому что, что бы ты ни думала, ты была мне небезразлична, — ответил он. — Я ведь говорил тебе. Я обещал защищать тебя и дать тебе хорошую жизнь. Считай это моим последним шагом в исполнении этого обещания. — Но после того, что я сделала… и сказала… — Неважно, ненавидишь ты меня или нет. Кто-то должен расставить всё по своим местам. Честно говоря, я могу понять твои чувства. В те времена я совершил много, очень много непростительных поступков. Даже по отношению к тебе, — чувствуя необходимость заглушить противоречивые эмоции, вихрящиеся в голове, он поднял чашку и сделал глоток. — Тогда… Она замолчала, перебирая пальцами, уставившись на колени, боль волнами исходила от неё. Когда она подняла голову, её рот исказился, а брови глубоко нахмурились, отчаяние было высечено на её чертах. Он чуть не уронил чашку. — Пожалуйста, найди моего ребёнка. Скажи мне, что с ней случилось. Я не могу уйти, моя душа не может обрести покой, пока я не узнаю, что она была в безопасности и прожила полноценную жизнь, — она снова опустила голову, плечи её задрожали. — Пожалуйста, Томоэ. Пожалуйста, скажи мне. Я больше никогда тебя не побеспокою – я уйду тихо – если ты сделаешь это для меня. Похоже, время наедине с собой, время подумать о своей жизни и остыть, дало ей понимание того, что удерживало её здесь. Это всё, что ей было нужно – время. Он и сам должен был прийти к выводу, что поиск её ребёнка – это решение, но собственные проблемы и искажённая энергия Нанами мешали ему мыслить логически. Закрыв глаза, он сказал: — Я могу сделать это для тебя. Мне всё равно нужно в Такамагахару, так что я проверю записи, пока буду там. Есть ли что-то ещё, что ты хотела бы узнать? — Расскажи мне всё, — умоляла она. — Мне всё равно, насколько это будет больно или печально. Мне просто нужно знать. — Хорошо. Я отправлюсь завтра и к вечеру дам тебе ответ, — он допил остатки сакэ, затем потянулся, чтобы поставить её чашку ровно и протянул ей. Когда она покачала головой, он отставил её в сторону. — Я рад, что ты говорила со мной откровенно. Надеюсь, ты понимаешь, что я никогда не делал ничего из желания причинить тебе вред. Я не мог контролировать Акура-Оу так же, как он не мог контролировать меня». Да, мне не следовало потакать ему или закрывать на это глаза так долго, но у каждого есть свобода воли. Слёзы капали на веранду, падали на тыльную сторону её ладоней и на дерево, когда Юкидзи выдохнула дрожащим вздохом. — Спасибо, Томоэ. Кажется, я забыла обо всем, что ты для меня сделал. — Горе ослепляет, — просто сказал он. — Даже я это знаю. Он решил пока оставить эту тему. Он не знал, отпустит ли она это или найдёт ещё за что его терзать, но всё же решил посидеть здесь ещё немного. Если же она снова обрушит на него поток оскорблений, он уйдёт. Хотя казалось, что она не станет этого делать, он не ожидал, что она скажет что-то ещё – и уж тем более не то, что она спросила дальше. — Томоэ… — её шёпот, дрожащий и неуверенный, заставил его поднять на неё взгляд. Она смотрела на него снизу вверх, с припухшими глазами. То, что он увидел – нахмуренные брови и лицо, искажённое виной, – заставило его замереть. Она судорожно выдохнула. — Я понимаю, что прошу слишком многого, но… ты сможешь простить меня? Он замешкался, губы его приоткрылись. Теперь, когда они решили, как помочь ей отправиться дальше, он позволил себе ощутить собственные чувства, чтобы хотя бы на мгновение приоткрыть крышку ящика, который он захлопнул так давно. Возможно, он говорил вовсе не с ней, а просто давал ей услышать свои слова… В этом тоже было что-то очищающее. — Это сложный вопрос. Он налил себе ещё сакэ, лишь бы занять руки. Даже мысли молчали в ответ. Слова нашлись по ходу. — Дело не в том, что я не понимаю, почему ты поступила так. Я бог обмана. Я сам использовал ложь и иллюзии, чтобы защищать своих почитателей, — он поднёс чашку к губам, но смог сделать лишь маленький глоток. С трудом проглотил. — Ты боялась. Не только Акуры, но и меня. Ты никогда не переставала видеть во мне жестокого человека, даже сейчас. И всё же это кажется… — он запнулся, жар вспыхнул в груди, и он стиснул зубы. Следующую часть он выплюнул. — Невыносимо несправедливым – что после всего, что я отдал тебе, ты видела меня именно таким. Она не ответила. Краем зрения он заметил, как её подбородок опустился к груди, а волосы упали на лицо. От стыда ли или от изнеможения – он не знал. Но эта стена снова воздвиглась между ними, укреплённая и могущественная. На этот раз он не позволит ей остаться. Потому что теперь он собирался разрушить её, даже если придётся разбирать по кирпичику. — Ты глубоко ранила меня, Юкидзи, — сказал он, голос дрожал, в нём звенела острота. — Мне потребовались столетия, чтобы смириться с этим. Чтобы впустить кого-то ещё так, как я впустил тебя. Я боялся открыть своё сердце Нанами так же, как открыл его тебе. Я… — он остановился. Она не заслуживала слышать это, решил он. Не заслужила знать, как он плакал. Как боялся. Ему не нужно было вскрывать эти швы ради неё, чтобы оправдать себя. Эти чувства предназначались только тому, кому он мог доверять, а Юкидзи… она не была тем, кому он мог довериться. Даже если теперь он умел распознавать её ложь, даже если знал, когда она искренна, а когда лжёт… Тот Томоэ, который был с ней в отношениях, давно исчез. Возможно, осознал он, не существовало и той версии его самого, которая верила, что любит её. Потому что он никогда по-настоящему не любил Юкидзи. Он возвёл её в своей голове – этот идол скорби, которому поклонялся, это неоспоримое доказательство того, что он объективно плох, и вот почему. И теперь, когда это представление было разбито правдой… Знает ли он вообще теперь, кто он такой? Но потом он подумал о Нанами. О её лучезарных улыбках, тёплых объятиях и ободряющих словах. О том голосе, который говорил ему, что он хороший человек, что он добрый, что ему следует перестать ненавидеть себя. Она простила его ещё до того, как он сам смог это сделать. И та самоненависть, в которую он загнал себя – с её чернильно-чёрными щупальцами, отравляющей тошнотой и вязкими песками, – была тем, от чего он хотел бы освободиться давным-давно. Она заставила его увидеть это. И сказала, что быть свободным – можно, что можно разорвать узы, которыми он сам себя связал, сорвать оковы, которыми другие пытались его удержать. Их слова больше не могли достать его так же, как прежде. Потому что гибель Юкидзи не была его виной, и он сделал всё, что мог. В конечном счёте, Юкидзи солгала, и боги решили казнить её за это. Возможно, осознал он, это тоже не совсем её вина. Даже жизнь, сотканная из лжи, рождённой из ужасающего стремления к самосохранению, не должна приговаривать к смерти. Если боги и впрямь были столь непреклонны к его раскаянию, значит, больше ничего нельзя было сделать, чтобы спасти её. Кровь Юкидзи была на их руках. Не на его. — Ты… что? Томоэ моргнул. Двор снова возник перед глазами, но он не помнил, что говорил до этого. Впрочем, это не имело значения. Важно было то, что он скажет дальше. — Я был в таком отчаянии из-за тебя, — он нахмурился. — Но я увидел, что подобная злоба сделала с тобой. Она отравила тебя. Она разрушила твою жизнь. Я больше не хочу страдать так же. — Я не понимаю… Её изначальный вопрос, подумал он, приподняв подбородок и глядя на звёзды, мерцающие на расстоянии световых лет. — Я имею в виду, что не могу сказать, что готов тебя простить. Мне больно. Я зол. Но я не хочу, чтобы твои поступки тяготили меня, поэтому я должен всё обдумать. Вот и всё. Наступило ужасающе долгое молчание. Он несколько раз судорожно выдохнул, время от времени отпивая сакэ, размышляя, что ещё можно сказать. Он обещал помочь ей с тем единственным, что было нужно для её покоя, и он… Он пытался найти и собственный покой. Просто сидеть здесь значило лишь сыпать соль в гноящуюся рану – для них обоих. Но как раз в тот момент, когда он подумал, что может встать, её рука резко метнулась вперёд и вцепилась в его рукав, пальцы судорожно сжимали ткань. Её дыхание было шумным, тело сотрясалось. Когда слова наконец вырвались, он почувствовал, будто мир замер. — Прости меня. Его глаза распахнулись; он перестал дышать. Не то чтобы он считал её неспособной извиниться – просто неспособной извиниться перед ним. Учитывая её разговор с Нанами несколькими днями ранее, он никак не ожидал, что Юкидзи пойдёт на попятную, тем более – проявит сожаление. Возможно, он слишком долго молчал, потому что она перекрутила ткань его рукава, тихо всхлипнув. — Мне так жаль, — сказала она чуть громче шёпота, и её голос задрожал. — Я так сильно тебя ранила. Я никогда бы не причинила никому такой боли, какую причинила тебе. — Причинила бы, — отрезал он, полуприкрыв глаза. — Если бы это был другой ёкай. С ними ты поступила бы ещё хуже. Её дыхание перехватило, и она кивнула, запах соли был таким густым, что им можно было подавиться. — Ты прав. Я… не считала тебя человеком, не думала, что у тебя есть чувства. Я не думала, что ты можешь чувствовать что-то подобное – боль или разбитое сердце. Я не думала, что ты можешь плакать. Несмотря на своё решение не говорить этого, она распустила в нём что-то, что уже невозможно было сдержать. — Я плакал из-за тебя. И я плакал из-за Нанами, — прошептал он, опустив голову, и его волосы упали вокруг них. — Возможно, у ёкаев иной уровень чувств, но Нанами научила меня, что он очень похож. Разница в том, что ёкаи не склонны исцеляться. Мы не можем забыть. Казалось, это поразило Юкидзи сильнее всего, что сказал Томоэ. Она подалась вперёд, прижимаясь к нему, сжимая его рукава так, что он чувствовал, как её трясёт от усилия. — Я так ранила тебя… Ты, наверное, считаешь меня такой жестокой. Томоэ сам не знал, почему сказал это и почему почувствовал необходимость утешить её, но слова всё равно сорвались. — То, что ты сделала, было жестоко, но к людям ты была добра, — она шмыгнула носом, но ничего не сказала, и он продолжил. — Ты причинила мне боль, но я тоже кое-что из этого вынес. Я должен поблагодарить тебя за то, что ты помогла мне понять, насколько Нанами для меня особенная. — О… Ты заботишься о ней… — её голос был пустым. Что-то влажное пропитало ткань его кимоно у воротника. Она снова плакала, понял он, его руки застыли, зависли в воздухе. И она плачет у него на плече. Он положил ладонь ей на затылок, потому что он вдруг не знал, куда деть руки, и не знал, как реагировать на этот внезапный поток слёз. — Я разрушила твою жизнь, да? — напряжённо произнесла Юкидзи. — Я никогда раньше не разрушала чью-либо жизнь. Как ни странно, эти слова не принесли ему того удовлетворения, которого он, возможно, ожидал. Вместо этого он почувствовал, как что-то холодное и тяжёлое медленно поползло по его венам. Он мог бы сказать ей, что так и есть, но если подумать… на самом деле нет. Если бы не её смерть, это правда, что он не устроил бы ту резню, но свои решения он принимал сам. Вероятно, что-нибудь другое из его поступков всё равно навлекло бы гнев богов. Нет, по-настоящему важным было другое: если бы не она, он бы не встретил Нанами. А если бы не встретил Нанами, он бы не узнал столько прекрасного о мире и о себе самом. Именно поэтому он решил сказать это. — Нет, не разрушила. Я уже говорил тебе — у каждого есть свобода воли, — он глубоко вдохнул, веки дрогнули. — Я двинулся дальше, Юкидзи. Тебе не нужно зацикливаться на том, что ты сделала или не сделала с моим сердцем. Нанами хорошо о нём заботится. Я принимаю то, что произошло. Возможно, ёкаям это даётся сложнее, но… я исцеляюсь. Едва он произнёс эти слова вслух, как почувствовал, как эта тяжесть покинула его вместе с выдохом. Внезапно он почувствовал изнеможение. Но это было лёгкое чувство, которое несло его мягким течением. Именно сейчас он позволил себе принять это как истину: ему становилось лучше, и всё это благодаря любви и поддержке Нанами, благодаря тому, что он столкнулся лицом к лицу с тем, чего так долго боялся. В последние дни он чувствовал себя лучше, чем за многие столетия. Похоже, Юкиджи не до конца поверила ему, потому что сменила тему. — Она ненавидит меня? — её голос дрожал, приглушённый его одеждой. — Она сказала, что любит тебя. Я ненавидела тех, кто причинил боль моему мужу, значит, она тоже должна ненавидеть меня. — Ненавидит тебя? Конечно нет. Нанами не способна ненавидеть кого бы то ни было, — Томоэ не стал говорить ей, что Нанами не ненавидела даже такого, как Акура – или Рэкка, если уж на то пошло. — Нанами заботится о тебе. Она причиняла себе боль, сгибаясь в три погибели ради нас. Она не всегда умеет выставлять границы, когда это необходимо.Именно поэтому я сказал, что тебе стоит прийти ко мне напрямую, а не к ней. — Я не хотела заставлять её чувствовать себя так, — ответила Юкидзи, опустив голову. — Я забочусь о ней, но всё, что я делала, – это вела себя эгоистично. — Что ж, об эгоизме я многого сказать не могу, но могу заверить тебя: она не ненавидит тебя и не избегает из-за того, что ты сделала, — он закрыл глаза. — Я уже говорил – несправедливо использовать мою жену в качестве посредника. Осознание того, что мы с тобой оба страдаем, ставит её в безвыходное положение. Ей тяжело реагировать, даже зная, каковы её приоритеты. Это ни к чему не приведёт. — Прости, — всхлипнула Юкидзи, прижимаясь головой к его груди. — Я думала, что она в беде. Я не хотела, чтобы с ней случилось то же самое. Он нахмурился. — Этого не случится. У нас другая ситуация. Наш брак был устроен богами. Даже если бы я вознамерился причинить ей вред, это невозможно. Не с контрактом хранителя между нами, и не тогда, когда боги использовали её как мою печать. — Значит… они не причинят ей вреда, как причинили мне? — голос Юкидзи был густым от слёз, и Томоэ почувствовал, как у него самого сжимается горло, пока он слушал её. Он сглотнул этот непомерный ком. Хотя он и не доверял богам в том, что они не будут усложнять жизнь Нанами – они не раз доказывали свою беспечность по отношению к ней, – у него всё же было одно маленькое утешение. И это было именно то, что он раньше считал досадной помехой. — Нет, я не думаю, что они навредят ей за то, что она со мной. В конце концов, она для них ценна, — он закрыл глаза и вздохнул. — А что до меня – можешь быть спокойна. Я хорошо отношусь к Нанами. Так же, как относился к тебе. Короткая пауза, во время которой она вздохнула так глубоко, что он почувствовал, как это дрожью отозвалось в её теле и передалось ему. Хотя у них обоих бывали мгновения покоя рядом друг с другом, он всё же не ожидал от неё признания. Однако, похоже, она была так же измотана, как и он. — Забавно… Ты мог бы злиться на меня, но вместо этого проявляешь ко мне доброту, – признала она. Ещё один вздох сорвался с её губ, и он снова почувствовал это – напряжение, вибрирующее в её теле, и лёгкая дрожь в голосе выдала её. — Мне не следовало обвинять тебя в том, что ты причинил боль Нанами. Я хочу, чтобы ты знал – не всё, чем я делилась с тобой, было ложью. Я действительно заботилась о тебе, даже если это был брак по расчёту. Прошла секунда, и он уставился на макушку её головы, прислушиваясь к тому, как она сдерживает слёзы и неровно дышит. Его мысли вернулись к её переменчивому поведению, к тому, как она касалась его по собственной воле, даже когда он этого не просил, – как сейчас. И всё же… она также говорила, что не выносит этого. Как можно касаться того, кого не выносишь? Как она могла так улыбаться ему? Может быть, это осталось в прошлом, может быть, теперь, когда его женой была Нанами, это уже не имело значения, но он не мог выбросить это из головы. Не пока не выскажет. — Ты была когда-нибудь счастлива? Или мне это только казалось? — его голос прозвучал неестественно громко в ночной тишине. Он сглотнул, наблюдая, как её голова чуть шевельнулась, – но она не подняла её. Решившись, он добавил: — Я мог бы поклясться, что это было настоящим, когда ты обнимала меня. Когда я видел твою улыбку. Но потом ты сказала, что не выносишь моих прикосновений. Так где же правда? Прошло мгновение, и Томоэ почувствовал, как Юкидзи напряглась. Она, должно быть, боялась сказать ему. Это заставило его задуматься, не притворялась ли она всё-таки. Он затаил дыхание, ожидая ответа. Наконец он прозвучал. — Ты дал мне хорошую жизнь. Конечно, у меня были моменты счастья, — сказала она, приподняв подбородок, чтобы он видел её лицо. — Я обнимала тебя, чтобы выполнить свою часть сделки – отплатить тебе за ту малую долю счастья и безопасности, которые ты мне дал. Мы договорились, что таков будет обмен, — он смотрел, как еёресницы дрогнули, коснувшись щёк. Когда она заговорила снова, её голос был хриплым и натянутым, словно каждое слово давалось с усилием. — Это правда, что ты был мне хорошим мужем. Ты никогда не позволял мне голодать, мёрзнуть, оставаться нагой или забытой. Ты давал мне всё, что было нужно, без вопросов. Этот акцент – её уход от его чувств и сосредоточенность на его материальной поддержке – был ещё одним отличием между ней и Нанами. Но опять же, они с Юкидзи были из другого времени. Существовали обычаи и социальные нюансы, к которым они привыкли, нормы, которых Нанами никогда бы не поняла. И всё же… он предпочёл бы ссориться с Нанами снова и снова. Он предпочёл бы верить в искренность её чувств, знать, что они вдвоём придут к взаимопониманию несмотря ни на что, чем повторять этот болезненный круг – быть рядом с тем, кто понимает его жесты, но отвергает его сердце. Он отвёл взгляд в сторону. — Понятно. Что ж. Я рад, что ты не была совершенно несчастна. Шмыгнув носом, Юкидзи отстранилась, но не посмотрела на него; её взгляд был опущен, руки всё ещё держались за его рукава. Напряжение момента заставило Томоэ подумать, что ей есть что добавить, но он не стал настаивать. В конце концов, она сама пришла к нему. Прошло несколько мгновений, он молчал, наблюдая за её лицом настолько, насколько позволял угол обзора. В конце концов она продолжила. — Я ничего не могу с собой поделать. Какие бы смешанные чувства я ни испытывала, сколько бы боли и злости ты мне ни причинил, я не могу избавиться от этой глупой связи между нами. Он невольно поморщился. Его глаза чуть прикрылись, губы слегка поджались. Но у него не было шанса заговорить, прежде чем она понеслась дальше. — Я так долго винила тебя, так злилась на тебя, а теперь… — сухой смешок сотряс её тело, но он перешёл в нечто среднее между кашлем и икотой. И тогда он понял – она снова изо всех сил пыталась держаться. — Теперь мне немного грустно от мысли, что я больше никогда тебя не увижу, — она вцепилась пальцами в его хаори, дыхание сбилось, свободная рука поднялась к лицу. — Что со мной не так? — Ничего, — пробормотал он с уверенностью в голосе. — Как бы мы ни относились друг к другу, факт остаётся фактом – у нас были отношения, — он замолчал, глядя на неё сверху вниз, но она не отреагировала, и он продолжил. — Юкидзи, мы жили вместе. У занимались сексом. Мы вместе прошли через множество испытаний. Это будет больно, даже если ты не любила меня. Даже если я… никогда не был влюблён в тебя. Она моргнула, её удивлённый взгляд скользнул по его лицу. — Ты не был… — Нет, — он посмотрел ей в глаза. — Ты была мне небезразлична, но теперь, увидев, каким это может быть, я не могу сказать, что между нами было хоть что-то близкое к любви. Однако… возможно, это было сострадание. Она медленно кивнула. Похоже, сказать ей больше было нечего, потому что она просто уткнулась лбом ему в грудь, обмякнув, бессильно. Он был бы глупцом, если бы подумал, что это из-за него – и он так не думал – но он не мог сказать, что привело её в это беспомощное состояние. К счастью, она сама прояснила это. — Мне страшно, — прошептала она, так же, как и много лет назад, когда единственным, чего ей стоило бояться, был Акура-Оу. Похоже, теперь перед ней стоял неизвестный противник – тот, что прятался в тенях и облизывался, оставаясь невидимым; тот, чьё присутствие нависало, как мимолётная вспышка самой жизни и смерти. Он нахмурился, рука зависла у её затылка.. — Поэтому ты так цепляешься за меня? Чего ты боишься? — Я не знаю, что будет дальше, но ты – бог. Ты видел то, чего не видел никто. Скажи мне, Томоэ… — тут она снова вцепилась в его рукава, и Томоэ почувствовал, как слёзы пропитывают его кимоно. — Каково там, по ту сторону? Увижу ли я когда-нибудь тех, кого любила? Узнаю ли я свою дочь? Если бы она задала этот вопрос много лет назад, он бы ответил, что не знает. Ёкаи гасли так же быстро, как свеча, рассеиваясь, словно тонкие нити дыма в застоявшемся воздухе. Но он проскользнул сквозь трещины и щели между этой жизнью и следующей, по границе между ками и человеческими душами. Быть богом давало ему то понимание загробной жизни, которого у него никогда не было. — Ты снова увидишь своих близких, – он провёл рукой по её волосам – лишь один раз. — Если ты вернёшься туда, откуда пришла, в свою эпоху, ты войдёшь в круг перерождений, как и все остальные, — она всё ещё не смотрела на него, и тогда он положил ладонь ей под подбородок, заставляя поднять лицо и встретиться с его взглядом. — Те, кто значил для тебя больше всего, кто сыграл самую важную роль в твоей жизни, с большой вероятностью будут перерождаться в то же время, на том же плане, в каждой жизни, которую ты проживёшь. Наши судьбы связаны до конца времён, так или иначе. — Значит, это правда… — прошептала она. — То, что говорят. — Да. И могу заверить тебя – всё не так мрачно. Ёми может быть унылым, но лишь для тех, кто по той или иной причине застрял там, — осознав, как она может это понять, он поспешил добавить: — Это не про тебя. То место в Ёми, куда ты попадёшь, будет прекрасным. Что бы ни говорили о ней, Идзанами не бессердечна. Он ожидал, что Юкидзи замолчит, что ей потребуется время, чтобы осмыслить услышанное, но она судорожно выдохнула. Она всхлипнула, плечи задрожали, и он услышал напряжённую улыбку в её голосе. — Спасибо. — С тобой всё будет хорошо, — заверил он её, снова ощущая, как сжимается горло. — Со всеми нами всё будет хорошо. Шмыгнув носом, она отстранилась и вытерла глаза тыльной стороной ладони. — Мне не следовало прикасаться к тебе. Твоя жена расстроится. — Думаю, в данном случае она поймёт, — он собрал чашки и бутылку сакэ, поднимаясь на ноги. — Надеюсь, ты получила то завершение, которое было тебе нужно. В ответ она кивнула, вытирая щёки, а он выдавил болезненную улыбку. Какая трагическая судьба, подумал он. Как бы он ни злился на неё, всё равно это казалось несправедливым – что у него появился второй шанс, а она оказалась здесь. Он решил не озвучивать этого. — Я найду тебя завтра, после того как кое-что выясню. А сейчас, пожалуйста, отдохни. Пауза, во время которой она кивнула. Он задержался в дверях ещё на мгновение – ровно настолько, чтобы запомнить её такой, словно это был последний раз, когда он видел её по-настоящему, последняя возможность обрести собственное завершение. В конце концов, он не знал, будет ли она здесь завтра или растворится в ничто, потому что больше не питала к нему такой жгучей ненависти. Он сжал кувшин с сакэ. — Спокойной ночи. Она тоже пробормотала тихое «спокойной ночи», и тогда он повернулся, чтобы войти в святилище, выдыхая с дрожью, с ощущением, будто его грудь обвалилась внутрь, словно рёбра были раздавлены каким-то чуждым весом. Эта сторона божественности была тяжёлой. Одно дело – направлять человека, и совсем другое – направлять душу того, кто причинил тебе самую сильную боль… Он не знал, поступил ли правильно, и вообще – каким было правильное решение. Казалось, она простила его, и всё же… простил ли он её? Он не был уверен в ответе. Он знал лишь одно: ощущение было такое, словно он проглотил чёрную дыру, и она выедала его изнутри, высасывая всё, что кричало, и заменяя это тупой, пустой болью, которую он ощущал до мозга костей. И всё же он был рад, что взял это на себя и что Нанами не пришлось разбираться с этим. Это было слишком тяжело; слишком глубоко вплетено в ткань того, кем он был как личность. Это была не та проблема, которую Нанами могла бы решить, как бы сильно она ни старалась исправить происходящее. Потому что то, что было неправильным, было слишком субъективно, границы размыты, а эта серая зона была настолько густым туманом, что Нанами никогда не нашла бы из неё выход. Она хотела поступить правильно. Хотела помогать другим. Но что происходит, когда два тонущих человека тянут друг друга ко дну? Он тряхнул головой. Позже, подумал он. Хотя ком в горле разрастался, злокачественный и удушающий, он подождёт, прежде чем спросить Нанами, что она об этом думает. Она была по уши в экзаменах, а он… ему нужно было подумать. Да, решил он, поднося бутылку сакэ к губам и делая глоток прямо из неё, он расскажет ей об этом – но не сейчас. Вдали ухнула одинокая сова, звук прорезал убаюкивающий хор цикад, отразившись эхом в тишине холма. Он пересёк двор, направляясь в свои покои, одинокая фигура во тьме, в то время как Юкидзи растворялась в тенях святилища.