Дракон и солнце.

Я смотрела в зеркало. Там была я. Но не та, что раньше. Кожа — как рисовая бумага. Бледная, почти прозрачная. Под ней проступали тонкие голубоватые жилки, словно кто-то слишком сильно стёр краску с живого человека и оставил только черновой набросок. Глаза — слишком большие для лица, будто их вытащили из чужой истории и вставили сюда, в тело, которое я больше не чувствовала своим. Испуг в них застыл намертво. Старый, въевшийся. Как след от яда, который действует медленно и никогда не исчезает до конца. Я никогда не была такой худой. Ирония заключалась в том, что когда-то я этого хотела. Ещё когда жила у Белиана. Тот был настоящим ценителем женских недостатков. По крайней мере, так он сам считал. Он любил рассуждать о красоте так, словно писал научный трактат. «Меньше значит утончённее». «Изящество требует дисциплины». «Красота всегда стоит жертв». Особенно часто он вспоминал эти истины в моменты, когда решал, что я «перестала стараться». Его слова никогда не звучали как оскорбления. В этом и была проблема. Они вползали под кожу мягко, почти ласково. Оседали где-то внутри и оставались там на годы, превращаясь в чужой голос в собственной голове. Тогда мне хотелось быть правильной. Чтобы платья сидели идеально. Чтобы ключицы проступали под кожей, как архитектура боли. Чтобы исчезли лишние изгибы, лишние сантиметры, лишнее место, которое я занимала в мире. Чтобы стать почти невидимой. Но всё ещё достойной одобрения. Теперь это пугало. Я смотрела на своё отражение и не видела победы. Не видела красоты. Не видела ничего из того, что когда-то казалось важным. Тело выглядело как тень человека. Пустое. Забытое. Будто оно само забыло, зачем ему продолжать дышать. Ключицы стали острыми, как углы детской травмы. Запястья — тонкими настолько, что казались хрупкими даже на вид. Белые губы были бледными не от холода. Просто кровь давно перестала тратиться на такие мелочи, как румянец или жизнь в щеках. Она ушла глубже, спасая то немногое, что ещё можно было назвать живым. И хуже всего было то, что зеркало не лгало. Впервые за долгое время оно показывало именно то, во что я превратилась. Я пролежала в постели почти месяц, собирая себя по частям. Думала, не придётся. Иногда я просыпалась и несколько секунд не понимала, где нахожусь. Где потолок. Где дверь. Где я сама. Бывало, тело казалось чужим. Руки лежали поверх одеяла, и мне приходилось смотреть на них, чтобы убедиться, что они действительно мои. Ноги ощущались где-то очень далеко. Будто меня разобрали на детали и потом собрали обратно без инструкции. А Том... Том оказался по своему щедрым. Он смотрел, как я распадаюсь, с тем особым спокойствием, с каким коллекционер наблюдает за редким экспонатом. С интересом. С терпением. С уверенностью, что вещь всё равно принадлежит ему. На комоде лежали маникюрные ножницы. Простой, безобидный предмет. Серебро. Я смотрела на них долго. Слишком долго. Словно они могли ответить на вопрос, который я сама боялась произнести вслух. Интересно... Если сделать два быстрых глубоких надреза по правильной линии... Сколько у меня будет времени? Минута? Три? Пять? Как скоро он узнает? Как быстро появится? Влетит в комнату, как вихрь, впервые за многие годы позволив себе потерять контроль? Или придёт медленно, как всегда? Спокойный. Безупречный. Сядет на край кровати. Посмотрит. Тронет пальцем лужу крови. И только потом поднимет глаза на меня. «Солвена... какое расточительство». Я чуть усмехнулась. Потому что почти слышала его голос. И потому что ненавидела себя за то, что знала: он действительно сказал бы именно это.

***

Прошло уже почти полтора месяца с момента, как мы въехали в Мэнор. Мэнор принял нас не сразу. Он огрызался дверями, закатывал глаза портретами, шептал сквозняками что-то язвительное под ухо. Стены дышали недоверием — старым, как пыль под лестницей, и таким же упрямым. Казалось, сам дом знает слишком много: кто где спит, кто с кем спорит, кто не может смотреть в зеркало по утрам и кто просыпается от кошмаров раньше рассвета. Первое время мы здесь были чужими. Очередными людьми, притащившими в его комнаты войну. Но теперь... Теперь он шумел чуть мягче. Сквозняки перестали кусаться, портреты — осуждать, а щели в стенах, похоже, перестали шептать при каждом шаге. Не то чтобы он нас принял. Скорее, позволил остаться. За эти недели дом успел запомнить наши привычки. Где по ночам курит Фоули. В какой гостиной Гермиона любит работать с документами. Какие коридоры выбирает Поттер, когда ему нужно подумать. Когда я просыпаюсь от очередного дерьмового сна. Странная вещь. Рождество встретили здесь. Потом Новый год. Впервые за три года не в подвале, не в заброшенном складе, не между рейдами и перекличками выживших. Без сирен тревоги, срочной эвакуации посреди ночи или ожидания, что через час кто-то ворвётся в дверь и всё снова полетит к чертям. Просто вместе. За длинным столом. С идиотскими шутками Уизли, спором между Гермионой и Фоули о какой-то ерунде, с Пинки, который едва не устроил истерику из-за неправильно развешанных украшений. Никто не говорил об этом вслух. Но, кажется, все заметили. На несколько часов война отступила. От Солвены всё ещё не было вестей. И это жутко бесило. С кухни пахло хлебом. Тёплым, дрожжевым, с корицей и ванилью — Пинки снова печёт свои фирменные булочки. Половина отряда замирает ещё на подходе к кухне: запах пробирается сквозь чары и стены, цепляется за нос, как слабый обезоруживающий. Сразу вспоминаешь, что жив. Слишком похоже на нормальную жизнь. У центрального камина Лонгботтом снова уснул с книгой на лице. Классика. Книга опасно съехала набок, но каким-то чудом всё ещё держалась. Невилл громко сопел, развалившись в кресле так, будто собирался проспать до конца войны. Рядом Парвати что-то зашивала на мантии. Сосредоточенная настолько, словно от ровности стежков зависела судьба магического мира. Возле локтя лежала палочка. И ещё одна. Падмы. Я отвёл взгляд. Джордж дремал в соседнем кресле. За последние месяцы он приобрёл редкий талант засыпать где угодно. В кресле. На диване. На полу. Один раз — прямо во время собрания. По-моему, никто даже не удивился. Джинни сидела на подоконнике. В руках она крутила какой-то амулет, вырезанный Чарли из кости. Лучше не уточнять из чьей. В этом доме давно научились не задавать лишних вопросов. Особенно если дело касалось костей, крови или Уизли. Проходя мимо библиотеки, я услышал голоса. Поттер и Гермиона снова спорили над картой. Тихо. Без привычного желания перегрызть друг другу горло. Он что-то показывал пальцем, она тут же этот палец отодвигала и поправляла. Потом Гермиона что-то сказала, и Поттер закатил глаза. Через секунду она улыбнулась и коротко поцеловала его в щёку. Я хмыкнул и пошёл дальше. Некоторые вещи даже война оказалась не в состоянии сломать. Магия, впитанная в страницы книг вокруг, фонит от их слов — не ярко, но ощутимо. Как тепло, оставшееся от чужих рук на подлокотнике. Линии на картах дрожат, будто сами не верят, что кто-то ещё обсуждает будущее — не как гипотезу, а как возможность. Ещё пару месяцев назад мы планировали только отступление. Куда бежать. Кого успеть вытащить. Сколько людей потеряем в следующий раз. Теперь на этих картах снова появлялись маршруты рейдов, тайники, точки связи, новые имена и новые планы. Мелочь. Но война всегда начинается с мелочей. Мэнор стал крепостью. Самым защищённым штабом из всех, что нам доводилось иметь. Крепость не из стен, а из упрямства. Из последней веры. Из проклятых коридоров и чудом уцелевших сердец. Здесь люди снова начали спать больше трёх часов подряд. Снова спорить о ерунде. Снова строить планы дальше завтрашнего дня. В военное время это почти роскошь. Огонь поглотил старый Орден, но из его золы медленно поднималось новое пламя. Оно ещё слабое. Иногда готовое погаснуть от первого же порыва ветра. Но живое, голодное и с характером. Возможно, именно таким Орден и должен был стать с самого начала. Не символом. Не легендой. А кучкой упрямых идиотов, которые отказываются лечь и умереть, даже когда мир вокруг уже решил за них обратное. Мы не знали, кто раздует это пламя. Кто станет его лицом. Кто доживёт до конца войны. Но каждый из нас уже держал в ладони горсть искр. И пока они не погасли — игра ещё не была окончена.

***

Комната дышала особенной тишиной — не мёртвой, а чуткой. Здесь даже огонь в камине трещал не для уюта, а для ритуала. Как будто он тоже слушал. Как будто мог заговорить, если станет слишком тихо. Камин отражался в глазах тех, кто сидел за столом. У каждого — свой взгляд, своя война, своя причина быть здесь. И всё же — общий стол. Одна цель. В воздухе висела карта магической Англии, отливающая холодным голубым светом в противовес огню. Бруствер сидел, мрачно уставившись в карту. Он выглядел так, будто видел в ней не план операции, а список тех, кто не доживёт до следующего боя. Гермиона работала сразу с двумя перьями. Они скользили по пергаментам одновременно, словно одной жизни ей давно перестало хватать. Она тихо диктовала заклинания и пометки, а перья скрипели в ответ, как дисциплинированные солдаты. Поттер сидел напротив. Мрачный. Уставший. Из тех людей, у которых надежда постепенно перешла в упрямство, а потом в ярость. Он смотрел на карту так, будто был готов лично заставить её показать ответы. Фоули задумчиво жевал сахарное перо. С таким видом, словно это последняя сладость, оставшаяся в стране. Джордж лениво покачивался на двух ножках стула. Чарли молча листал какие-то записи, время от времени хмурясь. Блейз, элегантно откинувшись на спинку кресла, пил что-то из кружки и наблюдал за всеми с ленивым вниманием хищника, который слишком хорошо знает человеческую природу. Я стоял у окна, держа чашку кофе. — Итак, — начал Поттер. — Мы выжили. Он сделал короткую паузу. — И на этом хорошие новости заканчиваются. В комнате никто не засмеялся. Голос у него был спокойный. Слишком спокойный. Таким голосом обычно зачитывают списки погибших. — Министерства больше нет, — продолжил он. — Аврорат уничтожен. Мы потеряли склады, часть связных, большую часть официальных каналов связи. Тишина стала тяжелее. — Не всё, — сказала Гермиона. Она подняла голову от своих записей. — Мы успели вывести часть архивов. У нас есть копии данных, запас зелий, уцелевшие артефакты и карты старой сети порталов. Это больше, чем было у нас месяц назад. Плюс у нас есть надежный штаб. — Воодушевляет, Грейнджер, — пробормотал Фоули. — Особенно на фоне полного конца света. — Я ещё не закончила. Гермиона даже не посмотрела в его сторону. — И у нас всё ещё есть человек внутри. Несколько человек одновременно подняли головы. — Если она ещё жива, — негромко сказал Чарли. Слова повисли в воздухе. О Солвене знали только те, кто сейчас сидел за этим столом. После падения Министерства мы рассказали им часть правды. Ровно столько, сколько было необходимо. Что внутри окружения Реддла есть наш человек. Что именно благодаря ей мы успели подготовиться к атаке на Министерство. Что часть информации, которой мы располагаем, пришла от неё. Чем меньше людей знали правду, тем дольше она могла оставаться в живых. — Она жива, — сказал я. Все повернулись ко мне. Я и сам нахмурился. Потому что ответ вылетел раньше, чем я успел подумать. Раньше, чем успел надеть привычное безразличие. Странно. Последние недели я старательно не думал о ней. Не позволял себе думать. Запирал эти мысли там же, где хранил всё остальное дерьмо, способное отвлекать во время войны. Под замками окклюменции. Но некоторые вещи всё равно находили щели. Просачивались сквозь трещины. И каждый раз я заталкивал эти мысли обратно. Но сейчас эта уверенность поднялась откуда-то изнутри сама. Упрямая. Нелогичная. Почти раздражающая. — Она жива, — повторил я, встретившись взглядом с Поттером. — Понятия не имею почему. Просто эта мысль никак не хочет заткнуться. Фоули криво усмехнулся. — Великолепно. У нас есть три коробки зелий, полтора десятка выживших, Малфой со скверным характером и Поттер с комплексом спасителя. Просто потрясающе. Он откинулся на спинку кресла. — Напомните мне, как именно это должно помочь против волшебника, который снёс Министерство за один вечер? Никто не ответил. — Может, закидаем его листовками? — продолжил он. — Или Гермиона прочитает ему доклад на триста страниц о транспортных артефактах малой мощности, пока у него мозг через уши не вытечет? — Вообще-то там четыреста двадцать семь страниц, — не поднимая головы заметила Гермиона. — Видите? Уже страшно. Даже Поттер усмехнулся. Кингсли дождался, пока смешки стихнут. — Орден всё ещё существует. Он посмотрел на карту. — Да, нас стало меньше. Мы потеряли Министерство, большую часть людей, часть ресурсов и почти все официальные каналы связи. — голос оставался ровным. Будто он зачитывал отчёт. — Но мы живы. У нас есть штаб. Есть сеть контактов. Есть люди, готовые работать. Пока это так — война не закончена. Он перевёл взгляд на Фоули. — Мы больше не можем позволить себе действовать как раньше. Каждая операция должна приносить результат. Каждая ошибка будет стоить слишком дорого. В комнате снова стало тихо. — А что касается Реддла... Он человек. Очень сильный. Очень опасный. Но человек. Он постучал пальцем по столу. — А значит, у него есть слабые места. Наша задача — найти их раньше, чем он найдёт наши. Гермиона провела палочкой по карте, соединяя точки воображаемой линией. — У нас остались старые укрытия. Два — один под маггловской больницей в старой части Лондона, другой — на заброшенном участке Косой аллеи. Оба достаточно хорошо скрыты. Разрозненные, но ещё не потеряны. Если мы восстановим между ними связь и замкнём кольцо порталов, это будет уже не просто убежище. Кончик палочки прочертил новую линию. — Это будет сеть. Сеть, которую нельзя уничтожить одним ударом. — У нас будет несколько точек для Ордена, — кивнул Поттер. — Малые мобильные группы. Быстрые перемещения. Независимые маршруты. Центр остаётся здесь, в Мэноре. Но снаружи об этом никто не должен знать. Джордж задумчиво постучал пальцами по столу. — А как насчёт Реддла? Он качнулся на стуле. — Я просто уточняю. У нас есть план на случай, если этот псих решит снести половину страны? Или это будет сюрприз для всех участников мероприятия? По комнате прошла пара невесёлых усмешек. — Потому что в прошлый раз получилось... довольно убедительно. Я оттолкнулся от подоконника. — Палочками давно мало что решается. Несколько взглядов сразу повернулись ко мне. — У нас есть доступ к запретной магии моего рода. К вещам, о которых Реддл может не знать. Здесь, в Мэноре, хранятся артефакты, которые мои родители предпочитали не трогать даже во времена Пожирателей. Я посмотрел на карту. Холодное голубое свечение легло на стол, на лица, на следы бессонных ночей под глазами. — И именно в этом наш шанс. На несколько секунд в комнате повисла тишина. Потом Фоули медленно положил сахарное перо на стол. — Прекрасно. — он потёр переносицу. — То есть официальная стратегия Ордена теперь звучит так: «Победим Тёмного Лорда при помощи ещё более сомнительной тёмной магии». — Не совсем, — сухо заметила Гермиона. — Нет, подожди. Фоули поднял ладонь. — Просто хочу убедиться, что правильно понял ситуацию. — он обвёл взглядом комнату. — Мы десять лет объясняли людям, почему нельзя связываться с проклятыми артефактами, древними ритуалами и прочими подарками от психически нестабильных чистокровных семейств. Палец ткнул в мою сторону. — А теперь наш главный план — открыть малфоевский чулан ужасов и надеяться, что именно в этот раз всё закончится хорошо. — Если тебя это успокоит, — сказал я, — мне эта идея тоже не нравится. — Вот видишь? — Фоули развёл руками. — Даже Малфой считает её дерьмовой. А это, между прочим, его семейное наследие. Я закатил глаза. Джордж фыркнул. — Отлично. Значит, план всё-таки есть. — Нет, Джордж, — вздохнул Фоули. — План был бы, если бы кто-то из нас понимал, что делает. — А разве когда-нибудь было иначе? — Нет, — возразила Гермиона. — Мы просто перестаём играть по школьным правилам. Она провела рукой по виску. Перья на секунду замерли над пергаментом. — Это не дуэль. Не экзамен и не учебник по защите от тёмных искусств. Это война. А в войне побеждают не те, кто следит за правилами. — Гермиона устало посмотрела на карту. — А те, кто успевает приспособиться быстрее противника. — она тяжело вздохнула. — И, если честно, выбора у нас всё равно нет. На несколько секунд воцарилась тишина. Огонь тихо треснул в камине. И тогда впервые за всё собрание заговорил Блейз. До этого момента он сидел молча, наблюдая за происходящим поверх края кружки. — Вопрос не в силе. Его голос прозвучал спокойно. — И даже не в методах. Он слегка покрутил стакан в пальцах. — Вопрос в том, сколько от нас останется к моменту победы. Тишина стала тяжелее. Потому что никто не мог с ним поспорить. Я посмотрел на Забини. — Достаточно, — ответил я. — Чтобы выиграть эту войну. Блейз усмехнулся уголком губ. Будто услышал именно тот ответ, которого ожидал. Поттер медленно кивнул. Не нам. Скорее самому себе. Словно окончательно принял решение. Потом выпрямился и посмотрел на карту. — Хорошо. Тогда работаем. В его голосе снова появился командир. Тот самый, которого война давно выковала из мальчика, пережившего слишком многое. — Джордж. Фоули. Гермиона. Он указал на отмеченные точки. — На вас система связи. Ловчие чары, защитные контуры, резервные маршруты и запасные точки эвакуации. Всё дублировать. Если одна линия падает — должна подниматься вторая. Трое коротко кивнули. Поттер перевёл взгляд на Чарли. И голос сразу стал жёстче. — Периметр на тебе. Всё, что приблизится к Мэнору без приглашения, — твоя проблема. Чарли усмехнулся. Похоже, это задание нравилось ему значительно больше, чем сидение за столом. Потом Гарри посмотрел на Рона. — Логистика, снабжение, перемещения и ложные маршруты. Нам нужно создать впечатление, что Орден одновременно находится в пяти местах сразу. — При том что нас едва хватает на одно? — хмыкнул Рон. — Именно. — Отлично. Люблю невозможные задачи. — А я? — приподнял бровь я. Поттер посмотрел в мою сторону. — Ты — арсенал. Очень вдохновляюще. — Всё, что может дать Мэнор. Артефакты. Старые ритуалы. Защитные руны. Всё странное, опасное и настолько тёмное, что даже твоим родителям было не по себе. — Значит, половина дома, — сухо заметил я. Несколько человек усмехнулись. — И ещё кое-что. Гарри ненадолго замолчал. — Если Солли выйдет на связь, первым разговаривать с ней будешь ты. Я нахмурился. — Почему я? Поттер несколько секунд смотрел на карту. — Потому что ты лучше остальных умеешь разговаривать с людьми, которым не доверяешь. В комнате стало тише. Даже Гермиона перестала писать. — Мы видели её рядом с Реддлом, — продолжил Гарри. — Видели, что произошло в Министерстве. Не знаем, в каком она состоянии. Не знаем, насколько свободно может действовать. И не знаем, что изменилось за это время. Никто не возразил. Потому что это была правда. — Но мы также знаем, что без неё нас бы там похоронили ещё до начала боя, — добавил он. — Поэтому списывать её со счетов я тоже не собираюсь. Гарри перевёл взгляд на меня. — Ты умеешь задавать правильные вопросы, когда хочешь. И ты достаточно подозрительный ублюдок, чтобы заметить, если что-то будет не так. — Наконец-то мои таланты оценили по достоинству. — Не обольщайся. По комнате прокатилась пара усмешек. — Если она выйдет на связь, — закончил Поттер, — нам понадобится понять, можем ли мы по-прежнему ей доверять. И именно в этот момент у двери раздалось деликатное покашливание. Пинки. Домовик стоял у входа с таким достоинством, словно не прерывал военный совет, а принимал иностранных послов. — Прошу прощения, господа и дамы, — вежливо произнёс он, слегка поклонившись. — Ужин подан. Несколько секунд никто не двигался. Контраст оказался почти болезненным. Мы только что обсуждали падение Министерства, тёмную магию, Реддла и вероятность собственной гибели. А теперь нас звали есть жаркое. С кухни доносился запах мяса, специй и свежего хлеба. Рон первым нарушил тишину. — Ну что ж. Он поднялся из-за стола и потянулся. — Если наш план сработает, может, не сдохнем сразу. На секунду задумался. — Хотя бы успеем добраться до десерта. Фоули хмыкнул. — Вот это я понимаю — долгосрочное планирование.

Когда остальные разошлись, комната будто выдохнула. Не облегчённо — скорее, устало. Как человек, который слишком долго сдерживал крик. Магия постепенно оседала в углах. Карта потускнела. Перья замерли. Кресла снова стали просто креслами, а не местом, где решалась судьба нескольких сотен человек. Воздух всё ещё дрожал остатками голосов. Я вернулся к окну. Есть не хотелось. За стеклом лежал заснеженный сад. Чёрные ветви деревьев тянулись к небу, как сломанные пальцы. Где-то вдали мерцали защитные чары Мэнора. Я смотрел на них и пытался думать о деле. О защите по периметру. О темных артефактах. О том, сколько ещё сюрпризов прячет родовое гнездо. Вместо этого в голове снова всплыла Солли. Последние недели мысли о ней появлялись всё чаще. Будто мозг решил, что падение Министерства, Тёмный Лорд и потенциальный конец света — недостаточно серьёзные проблемы. Я не знал, жива ли она. Не знал, где она сейчас. Не знал даже, была ли её помощь попыткой помочь Ордену или частью какого-то плана, который мы ещё не поняли. И всё равно каждый раз, когда речь заходила о ней, внутри что-то неприятно сжималось. Словно кто-то дёргал за нитку, второй конец которой я никак не мог найти. Наверное, именно это меня и бесило больше всего. То, что мне вообще было не всё равно. Прошло несколько минут, прежде чем я заметил, что больше не один. Блейз не ушёл на ужин. Сидел в том же кресле, где когда-то — давно, в другой жизни — мы прятались от матери, от отца, от очередной лекции. Он откинулся назад, нога на колено, в пальцах уже бокал огневиски. Лениво покручивал его, словно размешивал воспоминания. Потом посмотрел на меня. — Помнишь, как мы в детстве играли здесь в прятки? О да. Я помнил. Скрип паркета. Шёпот заклинаний. Наше дыхание в темноте между книжными шкафами. Как мы удирали от эльфов, будто от охраны Азкабана. Как были уверены, что знаем, что такое страх. Какими же идиотами мы были. Я усмехнулся. — Ага. Я — за занавеской с манией величия. Ты — в камине, как последний придурок. Блейз фыркнул. — Это был тактический манёвр. — После твоего тактического манёвра в Мэноре ещё неделю воняло гарью. Я подошёл к бару — движение автоматическое, как в старые времена, когда знал этот дом наизусть. Где лежит каждая бутылка, каждая книга, каждая семейная тайна. Налил огневиски. Подержал бокал в руке несколько секунд, просто вдыхая знакомый запах дуба, дыма и чего-то ещё — старого, почти забытого. Сделал обжигающий глоток. — Зато меня никто не находил, — сказал Забини, отпивая из своего бокала. — Тогда мы были уверены, что весь Мэнор — наша личная игровая площадка. Я усмехнулся. — А теперь на этой площадке рисуют план по свержению диктатуры. — Скромнее, Малфой. — Хорошо. По выживанию до следующего месяца. Блейз хмыкнул. — Уже больше похоже на правду. Я покрутил бокал в пальцах. — Всё немного изменилось. Раньше мы прятались ради конфет и семейных трофеев. Теперь — чтобы нас не нашли люди, которые хотят нас убить. — Немного изменилось, говоришь? — Самую малость. Я пожал плечами. — Мы всё ещё играем в прятки. Просто ставки выросли. Победителю — ещё один прожитый день. Утешительных призов не предусмотрено. Блейз тихо рассмеялся. Не весело. Скорее устало. Я взял бокал и сел напротив. Тени плясали по потолку — дрожащие, живые, слишком заметные в этой тишине. Свет камина отражался в стекле, в бутылках, в наших лицах. На мгновение мне показалось, что я вижу не нас нынешних. А тех двух подростков, которые когда-то считали самой большой проблемой экзамены, родителей и то, поймают ли их после совершения очередной глупости. Потом видение исчезло. Остались только двое взрослых мужчин, которых война пережевала и почему-то выплюнула обратно. Мы оба заплатили за неё слишком дорого. Потеряли друзей. Потеряли время. Потеряли версии самих себя, которыми когда-то могли стать. И самое паршивое заключалось в том, что нам всё ещё было что терять. Блейз отдал всё, что у него было. Семью. Имя. Родовое поместье. Остался только он сам — в кресле, с бокалом, в доме, который никогда не был ему домом. И всё равно он здесь. Видимо, других вариантов просто не осталось. Некоторое время мы молчали. Огонь потрескивал в камине. Где-то далеко хлопнула дверь. Мэнор жил своей жизнью. — Ты привязался к шпионке, — наконец сказал Блейз. Просто факт. Я ничего не ответил. Он покрутил бокал в пальцах. — К Солвене. Пламя дрогнуло в янтарном стекле. — Каждый раз, когда произносят её имя, ты перестаёшь делать вид, что тебе всё равно. Я криво усмехнулся. — Очень поэтично. — Я серьёзно. И вот это заставило меня поднять взгляд. Потому что Блейз редко говорил серьёзно о таких вещах. Он смотрел спокойно. Так обычно смотрят люди, которые знают тебя слишком долго. — Это может стать проблемой. Я выдержал его взгляд. Потом сделал глоток огневиски. — Проблемой? — повторил я. На секунду мне захотелось отмахнуться. Пошутить. Сказать что-нибудь язвительное. Но было слишком поздно для вранья. По крайней мере между нами. — Нет, Забини. Я покачал головой. — Это я проблема. Несколько секунд он просто смотрел на меня. Потом кивнул. Словно услышал именно тот ответ, который ожидал. — Тогда выпьем, Малфой. Он поднял бокал. — За то, что у нас всё ещё есть кого спасать. Я посмотрел на янтарную жидкость в своём стакане. — Пусть даже себя — в последнюю очередь, — закончил Блейз. Мы чокнулись. Почти без звука. И выпили. За тех, кто всё ещё держится. И за тех, ради кого мы продолжаем держаться сами.

***

Через два дня. Большая гостиная, поздний вечер. Во внешнем мире — порядок. Такой, что хочется блевать. Газеты теперь выходят с гордой печатью «Одобрено Комитетом магической истины». Как будто ложь официально получила кабинет, финансирование и штат сотрудников. Каждое утро магическая Британия читает о стабильности, безопасности и великом будущем. Про исчезнувших людей газеты почему-то писать забывают. По улицам маршируют патрули в чёрных мантиях с серебряными черепами. Вежливые. Улыбчивые. Пока ты задаёшь правильные вопросы и даёшь правильные ответы. В школах теперь только одна версия истории — зато с иллюстрациями. Детей проверяют не столько на магию, сколько на благонадёжность. Если ты аплодируешь на слове «Реддл» — молодец. Если нет — где-то появляется пометка. Маленькая. Безобидная. А потом внезапно выясняется, что некоторые двери для тебя больше не открываются. Сквибы стали обслуживающим персоналом. Полукровки — объектом постоянного надзора. Чистокровные семьи, отказавшиеся присягнуть новому порядку, исчезают особенно аккуратно. Не в могилах. Не в Азкабане. Их просто вычёркивают из жизни. Из списков, приглашений, сделок, разговоров. Быть нейтральным теперь опаснее, чем быть врагом. У врага хотя бы есть имя. А ты становишься пустым местом. И всё это — под шелест аккуратно отпечатанных указов и размеренные аплодисменты хорошо дрессированной публики. Самое мерзкое даже не страх. К страху люди привыкают. Самое мерзкое — как быстро они начинают называть это нормальной жизнью. Остался только один вопрос: когда этот цирк выйдет на гастроли к маглам. Или маглы, как всегда, узнают последними — когда дым от заклинаний дойдёт до их пригородов, а совы начнут падать с неба, потому что даже они не справляются с потоком тревожных писем. Впрочем, у них будет красивая версия происходящего. Сбой. Авария. Нестабильность в атмосфере. Или, как водится, «ничего необычного». Внутри же, в Мэноре, пылает камин — как последняя, отчаянная искра дохлого мира. Пламя танцует на лицах, и тени выглядят не как игра света, а как ожившие призраки. В воздухе — гарь, старая пыль, тревога. И кровь. Точнее, память о ней. Гермиона держит в руках схему Министерства — скомканную, заштрихованную, прожжённую в углу. Гарри сидит сгорбившись, сцепив руки в замок так крепко, будто удерживает себя от желания что-нибудь разбить. Ещё немного — и у него начнёт дёргаться глаз. Бруствер молчит. Его пустой рукав аккуратно заколот, почти церемониально. Он смотрит на карту так, как смотрят люди, которые уже давно расплатились за свои страхи. — Мы постоянно догоняем, — наконец сказал Гарри. — Новый штаб, новые маршруты, новые убежища. Мы перестраиваемся быстрее, чем когда-либо. Но всё равно постоянно оказываемся на шаг позади. Гермиона устало потёрла переносицу. — Потому что он больше не прячется по подвалам и кладбищам. Она постучала пальцем по схеме. — У него министерства, департаменты, архивы, учётные отделы. Половина страны работает на него и даже не понимает этого. — Бюрократия, — хмыкнул я. — Самое страшное тёмное искусство из всех существующих. Уголок губ Гарри дёрнулся. Гермиона кивнула. — Он встроил контроль в систему. Теперь не нужно ловить каждого отдельно. Система делает это сама. — Реестр магов, — негромко сказал Бруствер. — Регистрация палочек. Магические отпечатки. Проверки документов. Он говорил спокойно. — Не числишься в базе — становишься проблемой. — Даже магический почерк начали фиксировать, — поморщился Рон. — Представляете уровень паранойи? — Представляем, — ответил я. Именно поэтому мне стало интересно. Я наклонился вперёд и посмотрел на карту. — Тогда бить нужно не по патрулям. Все подняли головы. — Не по журналистам. Не по очередному комитету. Всё это можно заменить за неделю. Я постучал пальцем по центру схемы. — Бить нужно туда, где они принимают решения. По архивам. По реестрам. По системе, которая держит всё это дерьмо вместе. В комнате стало тихо. — Чтобы они ослепли, — закончил я. И после короткой паузы добавил: — И хотя бы ненадолго охренели. — Отдел магического надзора, — Гермиона развернула очередную схему поверх карты. — Новый департамент. После падения Министерства Реддл фактически объединил там несколько старых служб: реестр палочек, учёт магических отпечатков, регистрацию перемещений и архив родовых данных. Она постучала пальцем по центру схемы. — Вся информация теперь проходит через одно место. — То есть они сами сложили все яйца в одну корзину? — спросил Рон. — Именно. — Как любезно с их стороны. Гермиона проигнорировала его. — Если уничтожить центральный архив, они не потеряют систему полностью. Но потеряют координацию. Проверки встанут. Часть защит начнёт работать с ошибками. Реестры перестанут обновляться. — И мы получим окно, — кивнул Поттер. — Несколько дней. Может неделю, если повезёт. — За это время можно перебросить людей, эвакуировать семьи, восстановить связь между убежищами, — добавил Кингсли. По его виду было понятно, что он уже мысленно составляет списки. Я посмотрел на схему. — И как именно вы собираетесь туда попасть? Поднял взгляд на Гермиону. — Это не склад с мётлами. Там защита завязана на родовую магию, отпечатки палочек и половину параноидальных идей британской бюрократии. — Знаю. Гермиона вытащила несколько старых свитков. — Поэтому я полезла в спасеные архивы. Пожелтевший пергамент лёг на стол. Старый. Гораздо старше большинства присутствующих. — Это первоначальные планы Министерства. Ещё до нескольких реконструкций. Я развернул один из свитков. От него пахло пылью и древней магией. Под основными уровнями тянулась сеть старых технических тоннелей. Часть была перечёркнута. Часть отмечена как заброшенная. — Они не могли просто убрать их, — сказала Гермиона. — Министерство строилось слоями почти триста лет. Старые магические конструкции проще запечатать, чем уничтожить. Я пробежал взглядом по схеме. Один из тоннелей вёл прямо под "новое" здание. Интересно. — То есть мы полезем через древние министерские кишки. — Именно. — Прекрасно. Я ткнул пальцем в маршрут. — Через анус старого Министерства прямо в сердце нового. Почти поэтично. Рон фыркнул. Гермиона закатила глаза и продолжила: — Есть другая проблема. — Идентификация, — сразу сказал я. Она кивнула. — Даже если доберёмся до объекта, внутренняя защита считает всех посетителей. Родовая магия. Отпечаток палочки. Магический профиль. Рон поморщился. — Если система решит, что мы чужие, нас превратят в уголь ещё до того, как мы увидим архив. — Только если не предъявим ей правильный ключ. Все посмотрели на меня. И мне это сразу не понравилось. Гермиона выдержала мой взгляд. — В старых протоколах Министерства существовал особый уровень допуска для нескольких родов, участвовавших в создании защитной инфраструктуры. Неприятное чувство стало сильнее. — И разумеется, Малфои были среди них. — Разумеется, Малфои были среди них, — подтвердила Гермиона. — Ты уверена? — спросил Гарри — Нет, — ответила Гермиона. — Но если не попробуем, нас похоронят здесь. Под коврами с гербом рода Малфой. Я посмотрел на ковёр. Потом на неё. Потом снова на ковёр. — Салазар, Грейнджер, ты хотя бы представляешь, сколько стоят эти ковры? Рон фыркнул. — Малфой, нас сейчас обсуждают в качестве потенциальных трупов. — Именно. Хотелось бы, чтобы после моей смерти интерьер не пострадал. Гермиона закатила глаза и вытащила ещё один свиток. — Вообще-то есть ещё кое-что. Она развернула пергамент на столе. Старые архивные записи. Почти выцветшие. С кучей пометок на полях и печатями, которые давно вышли из употребления. Моё внимание почти сразу зацепилось за имя. Солвена Сваргина. Я замер. — Откуда это? — Архивы Министерства. Гермиона коснулась строки пальцем. — Я искала упоминания родовой магии и несколько раз наткнулась на эту фамилию. Сначала решила, что совпадение. — А потом? — спросил Гарри. — Потом вспомнила, что фамилию Солли мы не знаем. В комнате стало тихо. Рон нахмурился. — Сваргина? Звучит как что-то из русской сказки. Сейчас появится медведь, избушка на курьих ножках и кто-нибудь обязательно умрёт. — Последний пункт недалёк от истины, — пробормотал я. Гермиона проигнорировала нас обоих. — Род Сваргиных считался вымершим больше двухсот лет назад. — Никогда не слышал, — признался Бруствер. — Потому что о них почти не осталось записей. Она достала другой пергамент. — Большая часть сведений уничтожена. Остальное признано легендами. Но если верить самым старым источникам, Сваргины были одним из последних родов так называемой первородной магии. — Какой ещё первородной магии? — проворчал Рон. Гермиона на секунду задумалась, подбирая слова. — Первой магии. Той, которая существовала ещё до большинства современных школ, традиций и даже многих известных родов. Её носителей становилось всё меньше с каждым столетием. Кто-то погибал, кто-то растворялся среди других таких же семей, кого-то уничтожали намеренно. Она достала ещё один лист с заметками. — Если верить самым ранним источникам, когда-то существовало несколько первоначальных семей. Родов настолько древних, что большая часть современной магической Британии так или иначе выросла из их наследия. — Звучит как сказка, — хмыкнул Рон. — Именно поэтому большинство историков предпочитают делать вид, что этого никогда не было. Гермиона пожала плечами. — О них почти не говорят. Ни в учебниках, ни в официальных хрониках. Я впервые наткнулась на упоминание ещё на четвёртом курсе. — Где? — спросил Гарри. — В Запретной секции. Разумеется. — Это была какая-то древняя книга по истории магии. Половина страниц отсутствовала, половина была повреждена. Там упоминались несколько старинных семей, но без подробностей. Даже фамилии были приведены частично. И конечно я их уже не вспомню. Она нахмурилась. — Тогда я решила, что автор просто пересказывает легенды. — А теперь? — спросил Бруствер. — А теперь я не уверена. Гермиона перевела взгляд на лежащий перед нами свиток. — Потому что за последние две недели я просмотрела сотни архивных документов. И знаете, что странно? Никто не ответил. — Эти семьи словно вычеркнули из истории. Она постучала пальцем по пергаменту. В комнате стало тихо. — Что значит вычеркнули? — нахмурился Гарри. — Значит, что упоминания обрываются. Одни документы ссылаются на другие, которых больше нет. Будто кто-то столетиями зачищал следы. Намерено. Но единственная фамилия, которая продолжает всплывать снова и снова, — продолжила Гермиона, — это Сваргины. Она посмотрела на имя. Солвена Сваргина. — Каждый раз, когда речь заходит о первородной магии, рано или поздно появляются они. — И что с ними случилось? — спросил я. — По официальной версии — исчезли в конце восемнадцатого века. Гермиона подняла глаза. — Но если Солвена действительно принадлежит этому роду, значит официальная версия ошибалась. Или лгала. Рон скептически сморщился. — То есть мы только что выяснили, что наша шпионка может оказаться потомком какого-то полумифического рода, который кто-то вырезал из истории? — Если очень грубо, то да, — кивнула Гермиона. — Замечательно. Потому что предыдущих проблем нам явно не хватало. — Рон... — Нет, серьёзно. Мы уже воюем с бессмертным психопатом. Теперь ещё и древние магические династии появились. — Уизли. Голос Бруствера прозвучал негромко. Но этого хватило. Разговор мгновенно оборвался. — История рода Сваргиных важна. Он посмотрел на Гермиону. — И мы обязательно к ней вернёмся. Потом перевёл взгляд на карту Министерства. — Но сейчас у нас другая проблема. Его палец лёг на схему Отдела магического надзора. — Через несколько недель этот департамент заработает на полную мощность. Тишина снова стала деловой. Рабочей. — Когда это произойдёт, мы уже не сможем ничего сделать. Никто не спорил. Потому что это была правда. — Поэтому сначала мы ломаем систему. Потом занимаемся загадками. Гарри коротко кивнул. Будто ждал именно этих слов. — Значит, идём. Он выпрямился над картой. — Малой группой. Проникновение. Саботаж. Уничтожение архива. После этого эвакуация людей и переброска ресурсов, пока у них нет глаз. — И пока они не понимают, что ослепли, — добавил я. — Именно. Бруствер поднялся. Его пустой рукав качнулся вслед за движением. — Неделя на подготовку. Составьте группу. Остальные продолжают строить сеть убежищ и маршрутов. Он обвёл взглядом комнату. — Если операция провалится, мы потеряем еще один шанс. Никто не отвёл глаз. — Если получится... Кингсли посмотрел на карту. — Мы выиграем время.

***

Библиотека Малфой-Мэнора. Поздняя ночь. Сквозь витражи лился холодный лунный свет, ложась на пыльные тома призрачными отпечатками рук. Воздух здесь был плотным от магии — старой, въевшейся в стены за столетия. Такой магии, которая не исчезает даже после смерти своих хозяев. Последние четыре часа после собрания я пытался заниматься хоть чем-нибудь полезным. Разбирать артефакты. Проверять защиту. Читать отчёты. Безуспешно. Мысли всё равно возвращались к словам Гермионы. К Сваргиным. К Солли. К тому факту, что каждая новая деталь о ней почему-то порождала ещё десяток вопросов. В конце концов я сдался. И пошёл искать Гермиону. В такое время суток выбор был не слишком сложным. Половина дома всё равно не спала, но только Грейнджер могла добровольно провести ночь в обнимку с архивами. Библиотека встретила меня тишиной. Гермиона была именно там, где я и ожидал. Сидела за столом над книгой размером с надгробную плиту. Волосы собраны кое-как, под глазами тени, на щеке отпечатался угол страницы. Выглядела она так, будто последние несколько дней питалась исключительно кофеином, упрямством и плохо скрываемой тревогой. — Опять в моей библиотеке, — заметил я, облокачиваясь о дверной косяк. — Начинаю подозревать, что книги тебе интереснее Поттера. Что, впрочем, справедливо. У них хотя бы пунктуация стабильнее. — Очень остроумно, Малфой, — отозвалась она, даже не поднимая головы. — Особенно в два часа ночи. Она перелистнула страницу. — В компании авторов, которые настолько ненавидели логику, что большую часть книги посвятили её убийству. Я подошёл ближе. Книга выглядела так, будто могла убить человека при падении. Никогда ее не видел. — Просто хочу убедиться, что ты сама не превращаешься в один из этих томов. Гермиона наконец подняла взгляд. — Это в какой именно? — Сухой. Пыльный. Проклятый. Она несколько секунд смотрела на меня. — Знаешь, обычно люди начинают разговор с «добрый вечер». — Мы оба понимаем, что он не добрый. Она фыркнула. Я подошёл ближе и сел напротив. Стул тихо скрипнул. Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга. Уставшие. Как люди, которым завтра снова спасать мир, а сегодня приходится разбираться в том, почему древние волшебники были ещё большими психами, чем современные. — Нашла что-нибудь? Гермиона провела пальцем по строчке в книге. — Возможно. — Очень информативно. — После собрания я решила ещё раз проверить всё, что связано со Сваргиными. Я кивнул на гору книг вокруг неё. — И? Она устало потёрла переносицу. — Чем больше читаю, тем меньше понимаю. Большинство исчезнувших родов оставляют следы. Наследников. Брачные записи. Семейные древа. Хоть что-то. А Сваргины словно провалились сквозь землю. Я нахмурился. — Настолько глубоко? — Настолько. Будто кто-то столетиями вычищал упоминания о них отовсюду. — Звучит подозрительно. — Вот именно. Она перелистнула страницу и развернула книгу ко мне. — Смотри. Я опустил взгляд на пожелтевший текст. — «Причина исчезновения рода: воздействие, не поддающееся классификации». Несколько секунд я молчал. Потом невольно хмыкнул. — Конечно. — Что? — Древний род. Стёртые архивы. Полумифическая магия. И причина исчезновения, сформулированная так, будто её писал пьяный чиновник за пять минут до конца рабочего дня. Уголок её губ дёрнулся. — Иногда мне кажется, что ты специально стараешься раздражать людей. — Иногда? — Можешь смеяться, — парирует она. — Но в закрытом отсеке твоей библиотеки есть упоминание о них. Конец восемнадцатого века. И везде одна и та же формулировка: не гибель. Не вымирание. Исчезновение. Будто целый род однажды просто перестал существовать. Она постучала пальцем по странице. — И ещё кое-что. В самых ранних источниках говорится, что Сваргины не использовали палочки и почти не пользовались заклинаниями в привычном нам виде. Магия для них была не инструментом. Она была частью их природы. Чем-то вроде инстинкта. Гермиона развернула книгу ко мне. На пожелтевшей странице была старая гравюра. Женщина из света. Глаза горят изнутри. Не человек а символ. Я смотрю на изображение, и внутри поднимается знакомое неприятное чувство. Будто кто-то снова потянул за нитку, второй конец которой находится где-то рядом с Солли. — Прекрасно, — бормочу я. — А я надеялся, что она просто ведьма с проблемами. А оказалось — ходячая магическая аномалия. Замечательно. — Это не сарказмом лечится, Малфой. В её голосе не осталось ни капли усталости. — Помнишь Министерство? Я помнил. Реддла я тоже слишком хорошо помнил. — Он выглядел иначе. Свежее. Что само по себе тревожит. Обычно люди после семидесяти лет раскалывания собственной души выглядят хуже, а не лучше. — Именно. Гермиона посмотрела на имя Солвены в документах. — И я начинаю думать, что это не совпадение. Я нахмурился. — К чему ты клонишь? — К тому, что Реддл держит её рядом не просто так. Если всё это правда, то Солвена для него не человек и не союзник. Она на секунду замолчала. — Она источник. Я чувствую, как злость пробегает по венам, как яд. Острый, знакомый. — У нас даже доказательств нет, — отрезаю я. — Только древняя гравюра, несколько полустёртых архивов и твоя хроническая бессонница. Ты уверена, что это не просто красивая легенда, которой очень удобно объяснять всё странное подряд? Гермиона закрывает книгу. — Я бы тоже так подумала. — Но? Она несколько секунд молчит. — Я была в Отделе тайн, когда он прорвал защиту. Я хмурюсь. Это я помнил. — И? — Я чувствовала его магию. Не со стороны, Драко. Я стояла внутри защитного контура и поддерживала его вместе с остальными. Такие вещи ощущаются иначе. Она потёрла переносицу. — Магия Реддла всегда была узнаваемой. Тяжёлой. Давящей. Очень цельной. — Очаровательное описание. — А в этот раз она была другой. Я ничего не сказал. — Не сильнее. Именно другой. Будто в знакомую мелодию кто-то вплёл второй голос. Ты всё ещё слышишь первый, но понимаешь, что раньше его там не было. Она перевела взгляд на гравюру. — И чем больше я читаю про Сваргиных, тем меньше мне эта мысль кажется странной. Я посмотрел на пожелтевшие страницы. — То есть ты считаешь, что это была магия Солли. — Я считаю, что слишком много странных совпадений указывают в одну сторону. Гермиона закрыла книгу. — А я давно перестала верить в совпадения. — Ты думаешь, он таскает на себе её силу? — приподнял бровь я. Гермиона поморщилась. — Не совсем. Я думаю, он каким-то образом связал её магию со своей. Настолько глубоко, что теперь они влияют друг на друга. — Это звучит не менее паршиво. — Потому что это паршиво. Если я права, речь не о временной подпитке. Не о ритуале на один раз. Это что-то постоянное. Я откинулся на спинку кресла, будто от её слов действительно пахнуло серой. — То есть ты считаешь, что она всё ещё нужна ему. — Да. Гермиона выдержала мой взгляд. — Больше того, я думаю, он не может просто взять и отказаться от этой связи. Некоторое время я молчал. Треснуло полено в камине. — Тогда он её не отпустит и даст ей просто так умереть. Слова прозвучали тише, чем я собирался. Гермиона ничего не ответила. Я снова посмотрел на гравюру. — Я всё время пытался понять одну вещь, — медленно произнёс я. — Как она перемещается. Гермиона подняла голову. — Что? — Она появлялась и исчезала так, будто правила магии на неё не распространялись. Просто секунда и ее нет. Ни звука. Я нахмурился. — Тогда мне казалось, что я спятил. — А теперь? Я перевёл взгляд на старую гравюру. — А теперь начинаю подозревать, что дело не в только в этом. Я хмыкнул. — Если всё, что ты нашла, правда... то Сваргины были чем-то большим, чем просто ещё один древний род. Гермиона медленно кивнула. — Именно это меня и пугает. — Мы должны забрать её от него, — говорит Гермиона. И снова этот взгляд. Не исследователя. Не историка. Человека, которому не нравятся собственные выводы. Я невесело усмехаюсь. — И каким образом? — Не знаю. Но оставлять её рядом с ним нельзя. Я смотрю на гравюру. На имя Солвены. На пожелтевшие страницы, которые внезапно начали объяснять слишком многое. — А если не сможем? Гермиона молчит дольше, чем мне хотелось бы. — Тогда мы должны быть готовы остановить её. Я поднимаю взгляд. — Подозреваю, это будет не просто. — Она всё ещё может связаться с нами, — возражает Гермиона. — Но мы должны быть готовы. Если он сломает её. Если эта связь зайдёт слишком далеко. Если однажды она перестанет быть собой... Я резко выдыхаю. — Мы даже не знаем, где она. Не знаем, что с ней происходит. Не знаем, сколько времени у нас осталось. Зато уже обсуждаем, как будем её спасать или убивать. Гермиона молчит. Потому что возразить нечего. — Нужно сказать остальным, — наконец говорю я сквозь зубы. — Завтра. Я всё расскажу завтра. Я киваю. Огонь в камине тихо потрескивает. Метка зудит с каким-то остервенением. И где-то там, за окнами, находится человек, который снова оказался на шаг впереди. Который, возможно, уже получил то, за чем охотился много лет. Ублюдок.

***

Где-то под Министерством. Через неделю. — Очаровательно, — бормочет Джордж, протискиваясь через узкий проход и цепляя плечом выступ стены. — Почти как на кухне у кузена Альберта. Помнишь, Рон? — У кузена Альберта под раковиной жили акромантулы, — мрачно отзывается тот. — Это были обычные пауки. — Они были размером с кота. — Размером с хомяка. — Джордж. — Ладно. С крупного кролика. Фоули замыкает процессию. Палочка торчит у него из-за уха. В одной руке артефакт для снятия защитных чар, в другой — бутерброд, который он жует с таким сосредоточением, будто находится не в заброшенном тоннеле под Министерством, а на дегустации в дорогом ресторане. — Я не понимаю, как ты способен есть в этом месте, — шепчу я, прикрывая нос рукавом. Воздух был тяжёлым. Сырым. Настолько влажным, что казалось, будто его приходится не вдыхать, а пережёвывать. От стен тянуло плесенью, застоявшейся водой и чем-то ещё. Старым. Гнилым. Запахом места, которое десятилетиями не видело ни солнечного света, ни свежего воздуха. Под ногами чавкала грязь. Где-то в темноте размеренно капала вода. Звук отдавался по тоннелю так далеко, будто под Министерством скрывался не один коридор, а целый подземный город. Сырые стены блестели в свете Люмосов. Между камнями тянулись чёрные прожилки грибка, похожие на старые ожоги. В некоторых местах из кладки торчали ржавые металлические скобы, покрытые налётом такой древности, что их уже трудно было отличить от самого камня. — Это булочка с тунцом, — невозмутимо сообщает Фоули. — На фоне местной атмосферы она почти деликатес. Я решил не уточнять, насколько отчаянным должен быть человек, чтобы считать тунца в подземелье деликатесом. Судя по запаху вокруг, через пару часов мы сами начнём казаться деликатесом чему-нибудь местному. Тоннель уходил всё глубже. Камень вокруг постепенно менялся. Древние кирпичи уступали место более поздней кладке. Где-то виднелись следы ремонта столетней давности, где-то — остатки старых рун, почти стёртых временем. Трещины в стенах были пропитаны магией настолько глубоко, что она въелась в камень, как копоть в лёгкие курильщика. Министерство строили слоями. Перестраивали. Расширяли. Каждое поколение волшебников оставляло здесь свой след: новые защитные чары поверх старых, новые тоннели поверх забытых, новые секреты поверх чужих тайн. И теперь всё это ощущалось вокруг тяжёлым фоном. — У меня стойкое ощущение, что это подземелье хочет нас сожрать, — пробормотал Рон, поднимая палочку с Люмосом. — Не драматизируй, — сказал Фоули. Он оглядел коридор. — Сначала оно тебя покусает. Потом уже сожрёт. — Спасибо, теперь намного спокойнее. — Может, ему просто скучно, — философствует Джордж, переступая через очередной камень. — Сотни лет в одиночестве под землёй, никого не трогает. А тут мы. Лучшее развлечение с момента принятия Статута Секретности. Я переступаю через комок какого-то каменного мха. — Если сейчас из-за угла выползет какая-нибудь древняя магическая мерзость, я аппарирую прямиком в объятия Реддла. — Думаешь, примет? — После этого запаха? Надеюсь, нет. По коридору прокатился тихий нервный смешок. Из тех, которыми люди пытаются убедить себя, что всё под контролем. Впереди показался завал. Камни громоздились друг на друга, словно кто-то когда-то решил похоронить этот тоннель и потом передумал на полпути. Между плитами тянулись трещины, заполненные чёрной влагой. В глубине завала поблёскивали ржавые скобы и остатки старой кладки — настолько древней, что она уже больше напоминала скалу, чем работу человеческих рук. Я подошёл ближе. Камень под пальцами оказался влажным. По поверхности медленно стекала вода, собираясь в тёмные лужицы между плитами. Откуда-то изнутри завала тянуло холодом и запахом старой земли, словно за этой грудой камней начиналось уже не Министерство, а что-то гораздо древнее. Над нашими головами едва заметно мерцали остатки защитных контуров. Судя по структуре чар, их накладывали уже после строительства тоннеля. Одни заклинания наслаивались на другие, переплетались между собой, оставляя в воздухе едва уловимый магический привкус. — Мерлин, — выдохнул Рон, вытирая лоб. — Если я здесь сдохну, передайте Гарри, что я был лучшим представителем Золотой троицы. — Ты в ней даже не Избранный, — заметил Джордж. — Зато самый красивый. — Это Гермиона. — Тогда самый скромный. Фоули ухмыльнулся. — Если выживем, предлагаю набить памятные татуировки. — Нет. — Почему нет? — Потому что я уже знаю, что ты предложишь что-нибудь идиотское. Алекс поправил артефакт на поясе. — "Я прошел министерское подземелье и всё, что получил — психологическую травму и грибок на ногах". — Слишком длинно, — сказал я. — Хорошо. Тогда просто: "Храбрые но тупые". — Это хотя бы честно. Фоули ткнул в меня пальцем. — Видишь? Малфой уже согласен. — Фоули, напоминаю: тебя вообще никто не звал. — Знаю. Но ваше нытьё слишком музыкально, чтобы пропустить такое представление. А ещё я не в духе отсиживаться в стороне. Молча страдать — не моя эстетика. — Повтори это при Поттере — и получишь фингал под глазом в виде автографа, — хмыкаю я. — Кстати, слышал, он разнёс тренировочный зал после того, как Бруствер запретил ему идти с нами. — Не зал, а половину зала, — поправил Джордж. — Пинки считает иначе, — заржал Фоули. — Я случайно подслушал его монолог про варварство, моральное разложение и стоимость реставрации. Мы начали разбирать завал. Каждый камень весил больше, чем хотелось. Стоило одному из нас ошибиться — и тоннель вполне мог решить проблему вторжения самостоятельно. Под ногами скрипела старая кладка, сверху осыпалась пыль, а где-то в глубине завала потрескивали древние защитные контуры, словно им очень не нравилось происходящее. На третьей минуте чуть не похоронили себя заживо. Булыжник размером с домовика сорвался сверху и полетел вниз. Джордж успел увернуться почти полностью. Почти. Камень чиркнул его по лбу. — Твою мать... Дальше последовала такая коллекция ругательств, что даже я испытал приступ уважения. — Живой? — спросил Рон. — Пока да. Но с такими темпами не надолго. Минут через десять проход наконец открылся. Магию мы использовать побоялись чтобы лишний раз не провоцировать древнюю защиту. За завалом древняя и крайне массивная дверь. Выглядит так, словно её поставили ещё тогда, когда Министерство существовало только на чьём-то безумном чертеже. По поверхности тянутся выцветшие руны и древние символы. От двери веет древней магией. Такой, которая существовала задолго до современных инструкций по технике безопасности. Фоули вытаскивает артефакт — тёмный многогранный камень размером с грецкий орех. Один из десятков сомнительных подарков прошлого, которые столетиями перекладывались из рук в руки волшебников с одинаково плохими жизненными решениями. Камень тускло мерцает в его ладони. — Напомни, что делает эта штука? — спрашивает Рон. — Если повезёт — откроет дверь, — отвечает Фоули. — А если не повезёт? — Тогда мы узнаем зачем её вообще запирали. — Ненавижу ваши артефакты. Фоули прижимает камень к поверхности двери. Воздух вокруг едва заметно вздрагивает. От магии старой, тяжёлой, спящей где-то внутри дерева и камня. Камень в руке Алекса начинает медленно пульсировать. Раз. Другой. Третий. Словно пытается вспомнить давно забытый язык. Фоули бормочет заклинание. Голос у него тихий, почти ласковый. Как у профессионального взломщика, который уже ковыряется в чужом замке, но всё ещё делает вид, что пришёл исключительно из уважения. Секунда. Другая. Магия скользит по поверхности, как дым по стеклу. Дверь вздрагивает. Глухо. Недовольно. Как старик, которого разбудили посреди ночи. По поверхности пробегает сеть трещин. Что-то хрустит внутри старого дерева. Воздух дрожит от выброса древней магии. Мгновение спустя вспышка бьёт по глазам. Пыль взлетает вверх, руны одна за другой гаснут, а дверь медленно отступает в сторону с протяжным скрипом, будто очень не хочет нас пропускать. За ней начинается коридор. Выглядит так будто сюда десятилетиями не попадал ни человек, ни время. По полу тянутся старые защитные руны, глубоко врезанные в камень. Некоторые ещё слабо светятся. Воздух здесь другой — суше, холоднее. И магии в нём столько, что её почти можно почувствовать на языке. — Ну что, — тихо говорит Фоули, поднимая палочку. — Пошли напомним этим ублюдкам, что Орден всё ещё существует. — Вдохновляющая речь, — бурчит Джордж. Мы двигаемся вперёд. Шаги звучат слишком громко. Коридор словно прислушивается. Руны под ногами едва заметно вспыхивают и гаснут, проверяя каждого, кто проходит по ним. Я иду первым. Где-то впереди нас ждёт настоящая проверка. А это — всего лишь вход. В конце коридора — ещё одна дверь. За ней находится именно то, ради чего мы сюда лезли. Потолок теряется где-то в темноте. Ряды шкафов уходят вдаль настолько далеко, что свет Люмосов растворяется раньше, чем успевает показать конец помещения. Между стеллажами медленно плывут сотни магических сфер. Одни светятся мягким серебром, другие отливают голубым или янтарным. Внутри мерцают записи, родословные, магические отпечатки, регистрационные протоколы, приказы, отчёты, личные дела. Целая страна, разобранная на документы и упакованная в стекло. Часть архива уже пострадала во время падения Министерства. Где-то в глубине зала виднеются обугленные шкафы и почерневшие балки. Но основная секция уцелела. — Нашли, — выдыхает Фоули. Он оглядывается по сторонам. — Святой Гримм. Это же настоящее сердце режима. Я смотрю на бесконечные ряды сфер. — Сердце обычно качает кровь. — Хорошо. Тогда кишечник. — Намного лучше. — Спасибо. Я кивнул в сторону дальних рядов. — Гермиона говорила — второй сектор слева. Нижний уровень хранения. Там лежит всё самое ценное. Мы двинулись вперёд. Даже шутить больше не хотелось. Слишком много власти было собрано в одном месте. Я держался ближе к периметру. Следил за проходами, защитными контурами и любым движением в темноте. Каждый шаг отдавался неприятным ощущением между лопаток, словно сам архив внимательно запоминал каждого, кто сюда вошёл. Рон шёл чуть впереди. Напряжённый. Готовый ломать всё, что потребуется. Джордж проверял дымовые и замедляющие чары. Его пальцы двигались быстро и уверенно. Как у фокусника. Фоули уже раскладывал заряды. С тем пугающим энтузиазмом, который некоторые люди испытывают к искусству, а он — к небольшим контролируемым катастрофам. — Вижу ядро, — крикнул Рон. — За аркой. Чёрный камень с рунами. — Конечно чёрный, — фыркнул Джордж. — Всё зло любит чёрный цвет. Он покосился на меня. Я закатил глаза. Арка была оплетена защитными контурами. Старыми. Гораздо старше самого архива. Руны пульсировали слабым золотистым светом, перебирая магические сигнатуры каждого, кто приближался. Именно об этом предупреждала Гермиона. Старые протоколы допуска. Я достал кольцо. Фамильное кольцо Малфоев. Тяжёлый металл. Гравировка рода. Символ принадлежности к системе, которую мои предки помогали строить задолго до моего рождения. Отец называл его знаком достоинства. Лично мне всегда казалось, что это просто дорогой способ напомнить ребёнку, кому он принадлежит. Кольцо неприятно нагрелось в ладони. Я шагнул к арке. Руны вспыхнули ярче. На секунду мне показалось, что вся конструкция присматривается. Проверяет. Сравнивает. Ищет знакомую кровь среди нескольких поколений Малфоев. — Ненавижу такие штуки, — пробормотал Рон. — Поверь, чувство взаимно. Я вставил кольцо в углубление между рунами. На мгновение ничего не произошло. Потом внутри механизма что-то глухо щёлкнуло. Будто огромный замок, не открывавшийся много лет, наконец вспомнил хозяина. Руны вспыхнули золотом. По арке пробежала волна магии. Защитный контур дрогнул и начал расходиться в стороны. — Сработало, — сказал я. В голосе прозвучало больше облегчения, чем хотелось бы. Арка открылась. За ней находилось ядро архива. Чёрный камень высотой почти с человека. Руны покрывали его поверхность плотными слоями, уходя глубоко внутрь структуры. От него тянулись тонкие магические нити к сотням сфер по всему залу. Сердце всей этой проклятой системы. Рон поднял палочку. — Сейчас будет весело. Он произнёс это тем же тоном, которым люди обычно сообщают, что чайник вскипел. А потом ударил заклинанием прямо в центр камня. Мгновение — и всё рушится. Сначала ничего не происходит. Потом по поверхности чёрного камня пробегает трещина. За ней вторая. Третья. Руны вспыхивают так ярко, что режет глаза, а затем ядро взрывается светом. По залу прокатывается ударная волна. Пол содрогается. Шкафы дрожат. Сотни сфер одновременно вспыхивают и начинают падать одна за другой. Стекло бьётся о камень. В воздух вырываются обрывки документов, магические отпечатки, родословные и архивные записи. На секунду кажется, будто весь архив кричит. Будто сама система поняла, что её убивают. — Грейнджер, мать её, гений! — ору я сквозь грохот. — Есть! — вопит Фоули. Где-то слева рушится целая секция стеллажей. По полу бегут волны света. Защитные контуры сходят с ума. И конечно, именно в этот момент всё летит к чертям. Первая вспышка возникает за спиной. Зелёная. Заклинание проносится над ухом так близко, что я чувствую жар магии на коже. — Контакт! — орёт Джордж. — Надо валить! — рявкает Рон. В следующую секунду по залу проносится вой тревожных чар. Низкий, протяжный. Похожий на крик раненого животного. Пол снова вздрагивает. Стены пульсируют защитными рунами. Система пытается закрыть рану, которую мы ей только что нанесли. Я ныряю за шкаф за мгновение до новой вспышки. Заклинание врезается в камень. По нему тут же ползёт длинная трещина. — Справа! — кричит Фоули. Джордж реагирует первым. Красная дуга рассекает полумрак и сносит Пожирателя с ног. Тот влетает прямо в стеллаж со сферами. Раздаётся звон бьющегося стекла. — Какая ирония, — выдыхаю я, поднимая палочку. — Сдох, уничтожая собственную бюрократию. Фоули матерится так вдохновенно, что где-то в загробном мире несколько поколений преподавателей Хогвартса одновременно хватаются за сердце. И швыряет две Бомбарды подряд. Стена взрывается. Камень разлетается во все стороны. Волна пыли накрывает ближайшие стеллажи. В архиве появляется дыра размером с мораль Гарри Поттера после десяти лет войны. — Ты совсем поехал?! — ору я. — Мы должны уничтожить ядро, а не снести остатки Министерства к чертям! — Они первыми начали! — орёт Фоули, вытирая кровь со лба. — Я вообще мирный человек! Пока по мне не стреляют! Проблема была в том, что стреляли. Много. Пожирателей оказалось значительно больше, чем обещали наши расчёты. Видимо, мы были не единственными любителями ночных смен. По залу летали заклинания. Красные, зелёные вспышки отражались от стеклянных сфер и древних архивных шкафов. Где-то продолжали рушиться стеллажи. Где-то горели документы. Центральный регистр умирал прямо у нас на глазах, и вся система реагировала как раненый зверь. Сирены тревожных чар выли без остановки. — Держите левый сектор! — рявкнул Рон. Я прикрывал Джорджа, пока тот возился с управляющими контурами сети. Его палочка быстро двигалась над рунами. Настолько быстро, что я невольно вспомнил очередной вечер, когда Гермиона вдалбливала всё это в наши головы под угрозой морального унижения. — Пять секунд! — заорал Джордж. — Пять секунд, и сеть ляжет! В этот момент справа раздался крик. Я обернулся. Алекс рухнул на одно колено. На груди расползалось раскалённое пятно проклятия. Одежда дымилась. Кожа под ней буквально рвалась на глазах. Запах палёной плоти ударил в нос раньше, чем я успел осознать, что произошло. — Твою мать... — прохрипел Фоули. Мы в полной заднице. — БЛЯДЬ! Я рванул к нему, пригибаясь под очередной залп. Заклинание просвистело где-то рядом, вспоров воздух над головой. Зелёная вспышка на мгновение ослепила глаза. — Он жив?! — заорал Рон. — МАЛФОЙ! Я рухнул рядом с Алексом на колени. Проклятие попало в грудь. В ране творилось что-то очень плохое. Слишком много крови. Но его глаза ещё были открыты. — Алекс! Он моргнул. — Ловушка... — прохрипел он. — Уёбки... Голос сорвался на кашель. На губах появилась кровь. Я схватил его за плечи пытаясь удержать того вертикально. — Он жив? — снова заорал Рон. — Пока да! Ключевое слово — пока. Где-то над нами разлетелся ещё один шкаф. По залу продолжали летать заклинания. Тревожные чары выли так громко, что дрожали зубы. — Портключ! — рявкнул я. — Джордж, ПОРТКЛЮЧ! Тот среагировал мгновенно. Выдернул из-под куртки зачарованную цепочку и швырнул мне. Я поймал её одной рукой. Другой продолжал удерживать Фоули. Алекс уже переставал реагировать тяжело оседая на меня. Глаза начали закатываться. — Чёрт... Он отключается! — Малфой! — крикнул Джордж. — Я переношу его в Мэнор! Вдалеке снова вспыхнула зелёная вспышка. — Остальные уходят по резервным точкам! — рявкнул я. — Врассыпную! Не вздумайте тащить эту свору за собой! — Поняли! — заорал Рон. Он уже тянул Джорджа за рукав. Они были готовы уходить. А я стоял посреди рушащегося архива с истекающим кровью Фоули на руках и очень неприятным ощущением, что худшая часть этой ночи ещё впереди. Я сжимаю портключ. Рывок под рёбра. Мир сминается, складывается в одну точку. Магия затягивает, как водоворот. А в следующую секунду нас выбрасывает в каменный коридор Мэнора. Нас вышвыривает из пространства, как пробку из бутылки. Я валюсь на мрамор вместе с Фоули. Камень больно бьёт в колени и локоть. Мы скользим по полу, оставляя за собой длинную размазанную полосу крови. Алекс не реагирует. — СЮДА! — ору я. Голос срывается. Из-за угла первой появляется Грейнджер. Замечает Алекса и сразу переходит на бег. Она падает рядом на колени, вскидывает палочку. Диагностические чары вспыхивают над телом Фоули золотистыми нитями. Несколько секунд Гермиона молчит. — Пульс есть, — резко говорит она. — Слабый, но есть. Быстро в лазарет. Ханна! Из соседнего коридора уже выбегают колдлмедики. Впереди Ханна Эббот. Она бросает взгляд на рану и моментально меняется в лице. — Мерлин... Фоули поднимают в воздух левитационными чарами. Вокруг него вспыхивают кровоостанавливающие заклинания. Бинты сами разматываются и начинают стягивать обожжённую плоть. — Дорогу! — кричит Ханна. Гермиона хватает меня за лицо обеими руками. — Ты цел? Я только киваю. Она не верит. Конечно не верит. Палочка уже у моего лица. Диагностические чары скользят по телу золотистыми нитями. Несколько секунд её взгляд мечется по результатам. — Ушибы. Ничего критичного. Я даже не успеваю ответить. Она уже поднимается на ноги и бежит следом за колдомедиками. Туда, где сейчас действительно нужна. Я остаюсь сидеть на полу. Руки трясутся. В ушах всё ещё стоит вой тревожных чар. Дышу через зубы. Взгляд упирается в потолок. Будто там кто-то обязан объяснить мне, какого чёрта всё снова пошло наперекосяк. Выживи, ты токсичный ублюдок. Не знаю, обращаюсь я к Фоули или к себе. Поднимаюсь на ноги. Выхожу из Мэнора. Ночной воздух ударяет в лицо холодом. На гравии снежно и пусто. Только ветер шуршит в кустах и старых деревьях. Через пару минут появляется Поттер. Я уже стою на крыльце и курю. Сигарета горчит или это просто кровь во рту. Гарри выходит молча. Останавливается рядом. Не пытается начать разговор. Просто смотрит куда-то в темноту сада. Какое-то время мы стоим так. — Фоули? — наконец спрашивает он. — Жив. Поттер коротко кивает проводит ладонью по лицу. Усталый жест человека, который последние десять лет только и делает, что считает потери. — Как всё прошло? Я невесело усмехаюсь. — Если отбросить засаду, проклятие, обрушение архива и почти состоявшуюся смерть Фоули — великолепно. — Значит, сработало. — Сработало. Гарри выдыхает. Не с облегчением. Скорее отмечая очередной пункт в бесконечном списке проблем. — Хорошо. Он замолкает. Я замечаю, как его взгляд на секунду цепляется за окна лазарета. Каждый раз, когда кто-то оказывается на грани, он неизбежно начинает считать, что можно было сделать иначе. — Не начинай, — говорю я. Поттер косится на меня. — Что именно? — Всё вот это. Я неопределённо машу сигаретой. — Мрачные стратегические размышления о том, что надо было послать тебя вместо Фоули. На этот раз он усмехается. Через минуту пространство вспыхивает. На гравий буквально вываливаются Рон и Джордж. Грязные в копоти и крови. Потрёпанные так, словно их сначала переехала война, а потом решила вернуться проверить результат. Защитные чары Мэнора вспыхивают вокруг них золотыми нитями. На секунду. Потом узнают своих и гаснут. Рон остаётся лежать на спине, тяжело дыша. Джордж смотрит в небо несколько секунд и наконец выдыхает: — Ненавижу подземелья. На пороге появляется Гермиона. Лицо — как мрамор: бледное, жёсткое, с заледеневшим выражением, которое говорит больше, чем любые диагнозы. На рукаве кровь. Волосы растрепались окончательно. — Где Фоули? — сразу спрашивает Рон, приподнимая голову над землей. — В лазарете, — отвечает Грейнджер, облокачиваясь о стену. Потом добавляет чуть тише: — Живой. Только тогда я замечаю, как напряжение немного отпускает её плечи. Джордж медленно выдыхает. Потом вытирает лицо, но по-прежнему лежит на земле. — А я официально хочу татуировку: «Мы тупые, но крутые», — выдавливает Рон и ухмыляется, несмотря на рану у виска. И в этот момент из глубины дома прозвучал голос.Знакомый. Хриплый. Возмущённый. Громкий, как Бомбарда в библиотеке: — КАКОГО ХРЕНА ТАМ БЫЛА ПЛАВАЮЩАЯ ОГНЕННАЯ ЛОВУШКА, ОНИ ЧТО, ЕБАНУЛИСЬ?! А НЕ ГРЁБАНЫЙ ПОЛИГОН ДЛЯ ИСПЫТАНИЯ ТЁМНЫХ АРТЕФАКТОВ! Фоули. Судя по звуку — пытается слезть с койки, послать колдомедиков к Мерлину. Мы смеёмся. Не из радости, нет. Из облегчения. Из усталости. Из того, что на этот раз смерть всё-таки промахнулась. Как будто вырвали у небытия ещё один день.