"Чего хочет ведьма?"

«Мне удалось привлечь ваше внимание?» Снейп в который раз перечитал эти слова. Чёрные, жирные, нахальные. Он стоял, опершись ладонями о мраморную раковину, над которой висело зеркало. Журнал лежал рядом, раскрытый на той самой странице. Её невозможно было игнорировать — изображение слишком точное, слишком реальное. Он поднял взгляд. Перед ним — он сам, отражённый в стекле. А за спиной — та самая стена, что фигурировала в иллюстрации. Тёмная плитка, медный смеситель для душа, даже полка с банками — всё сходилось. До дьявольской точности. Кто-то был здесь. Мысль эта билась в висках, как оса под стеклом. Кто-то не просто проник в его личные покои, кто-то подглядывал за ним. В самый неприемлемый, самый уязвимый момент. Снейп провёл рукой по волосам, сдерживая порыв смести всё на своём пути. Он не имел права на панику. Только холодный анализ. Только логика. Мантия-невидимка? Слишком тесно. Ванная маленькая. Если бы здесь кто-то прятался, он бы это почувствовал. К тому же подобные артефакты редки и почти все под контролем Министерства. Да и кто вообще мог бы прокрасться сюда, минуя защитные чары? Его личные комнаты запирались заклинаниями, к которым не прикасался никто, кроме него. Даже домовики не имели доступа. И всё же, кто-то не просто видел его. Кто-то прикоснулся к его прошлому, к тем пластам памяти, которые он считал давно погребёнными. Он стоял, опершись о раковину, и в отражении видел себя не только настоящего — с впалыми щеками, с хищным блеском в глазах. Он видел и себя тогдашнего — шестикурсника, загнанного в угол разочарованием, болью, стыдом. Это случилось после Лили. После того, как она — уже навсегда — отвернулась от него. Её звали Ханна Ферн. Хаффлпаффка с бледными волосами и большими голубыми глазами. Как-то она села рядом с ним на зельеварении. Обычно она молчала, но в тот день вдруг наклонилась и, слегка коснувшись его локтя, прошептала: — Хочешь… конфету? Он посмотрел на неё, прищурившись. Конфеты были странные, вернее… маггловские. Но он не отказался. Потом она начала садиться с ним всё чаще. Спрашивать о зельях, записывать его пояснения. Потом были вечера в библиотеке. Пары по трансфигурации. Она смеялась, когда он раздражённо бурчал на других студентов, и всегда говорила, что у него «красивая, грамотная речь». Он чувствовал себя рядом с ней… значимым и живым. Он даже начал думать, что она ему нравится. Всё изменилось незадолго до рождества. Он собирался пригласить её на праздник, поэтому решил подождать её после отработки у профессора Флитвика. В классе она была не одна. — Тебе правда нравится общаться со Снейпом? — спросила подруга. — Он такой… жалкий. — Ты права, он жалкий, как слизень, но, Моргана мне свидетель, он очень полезный, — ответила Ханна и звонко рассмеялась. — С ним я без труда сдам экзамен по зельеварению. Снейп не сомкнул глаз той ночью. Он сидел у себя в комнате, глядя, как пламя поглощает её записки. Каждая сгорающая строчка пахла предательством. Потом коробка тех самых маггловских конфет, которыми она его вечно пичкала. Он долго держал её в руках, как будто раздумывая, оставить ли на память. А потом стиснул пальцы и швырнул в камин. Так он вычеркнул из своей жизни Ханну Ферн. С тех пор он больше не позволял себе привязанностей. Не позволял слабостей. Всё тёплое, живое, что ещё оставалось в нём, обратилось в пепел вместе с теми записками. И вот теперь — десятки лет спустя — кто-то напомнил ему об этом. Расковырял старую рану. Снейп перевёл взгляд на страницу. «Мне удалось привлечь ваше внимание?» Нет, это не было простым совпадением. Не фантазия художника, не жанровая эксцентричность. Это — провокация, тщательно выстроенная и адресованная ему. Он не мог даже назвать это шантажом. Шантаж — это про деньги, власть, тайны. А здесь — другое. Это — игра. Игра с правилами, которых он не знал. Северус чувствовал, как над ним сомкнулось невидимое око. И он не знал, где оно. Он обернулся к зеркалу. В отражении — он сам: глаза, в которых клубилось яростное бессилие. И только один вопрос в голове: Кто играет с ним — и зачем?

***

Снейп исчез. Не буквально. Его мантия всё так же мелькала в коридорах, он вёл уроки, назначал отработки, снимал баллы. Но из её мира он исчез. Превратился в пустоту, холодную, упорядоченную и безразличную. В Большом зале — ни взгляда, ни тени насмешки. В учительской — ни единого замечания, даже небрежного. Даже случайные встречи в коридоре оставляли после себя не раздражение, а пустое, гулкое… ничего. Гермиона не винила его. Она понимала. Понимала, что сцена из журнала стала для него не просто позором. Это было покушением на его личные границы. Но вместе с этим она не могла перестать чувствовать этот внезапный разрыв. Эту тишину, словно он закрыл за собой дверь и выбросил ключ. Она всё чаще ловила себя на том, что ждёт. Взгляда, короткого слова, даже ироничной насмешки. Но ничего не происходило. А Снейп тем временем работал. В его личных покоях теперь царил хаос. Пыльные фолианты, раскрытые альбомы, записи, размеченные чернилами и закладками. Он поднял архивы, извлёк выпускной альманах Хогвартса за 1937 год — первый выпуск года, когда вышел номер «Чего хочет ведьма?». На титульном листе — выцветшая подпись Арчибальда Прюитта, гриффиндорского старосты. По официальной версии он был основателем журнала. Но Арчибальд умер в Румынии — это они уже выяснили. От драконьей оспы. С расспросами туда было не обратиться. Снейп выписал имена всех выпускников — факультет, должности, призы, текущие места проживания, если были известны. Сравнивал почерки, искал связи, пытался найти хоть намёк на редакторов, художников, кого-то, кто мог продолжить дело Прюитта. Одержимость медленно точила его. Он плохо ел, спал урывками, бродил по коридорам с записной книжкой.

***

Библиотека была почти пуста. Зимнее солнце пробивалось сквозь витражи, оставляя тусклые блики на деревянных столах. Гермиона искала справочник по преобразовательным чарам, когда увидела знакомую фигуру у дальнего окна. Снейп сидел, склонившись над кипой бумаг. Лоб нахмурен, пальцы нервно касались краёв страницы. Она осторожно приблизилась, стараясь не потревожить, но он всё же её заметил. Захлопнул журнал, как будто его поймали на чём-то запретном. Схватил пергаменты, чернильницу, быстро собирая всё в кучу, готовясь уйти. — Подождите, — тихо сказала она. Он остановился, но не посмотрел на неё. — Вы продолжаете расследование, — произнесла она, сдерживая дрожь в голосе. — Без меня? Он не ответил. Только подбородок напрягся. — Профессор… — Она подошла ближе. — Мы же команда. Я думала… мы вместе хотим докопаться до истины. Он повернулся медленно. Взгляд — колючий, отстранённый. — Мне не нужна помощь, мисс Грейнджер. Ни ваша, ни чья-либо ещё. Не лезьте. — Я понимаю, как вы должны себя чувствовать после того, что… — Ни черта вы не понимаете! — резко оборвал он, так, что у неё в груди всё сжалось. Пауза. Он смотрел на неё, как на докучливую ученицу. А потом отвернулся и пошёл прочь, его шаги гулко отдавались между книжных полок. Гермиона осталась стоять среди теней, дыша тяжело, будто из неё вышибли воздух. Внутри жгло — от невозможности что-то изменить, достучаться, вернуть то, что, казалось, уже начинало рождаться между ними. После сцены в библиотеке Гермиона чувствовала себя раздавленной. Он не просто оттолкнул её — он отгородился стеной. Но она не могла просто отступить. Она слишком хорошо знала, каково это — замыкаться в себе, когда внутри буря. Знала, что за его холодной отчуждённостью может прятаться не злость, а страх. Она должна была найти способ поговорить с ним. Вечер опустился над Хогвартсом. В коридорах уже мерцали свечи, окна были затянуты инеем, а из кухни тянуло гвоздикой и корицей. Гермиона знала расписание Снейпа. Знала, что он возвращается в свои комнаты в одно и то же время, после вечернего обхода. Она поджидала его у лестницы, ведущей к подземельям. Когда он появился, его шаги были, как всегда, точными, уверенными. Он заметил её сразу, но не сбавил темпа. Только угол его рта чуть дрогнул. Раздражение? Усталость? — Профессор, — твёрдо сказала она, преграждая ему путь. Он остановился. — Уйдите с дороги, мисс Грейнджер. — Нет. Вы выслушаете меня. — Мне нечего обсуждать с вами. Это не ваше дело. — Это моё дело, — перебила она. — Потому что я тоже была в том выпуске. Она сделала шаг ближе. — Не отталкивайте меня только потому, что вы злитесь. Потому что вам… стыдно. Я не враг вам. Я пытаюсь помочь. Снейп медленно выдохнул. И в этом выдохе — боль, усталость, бессилие. На долю секунды — только секунду — он выглядел не как мастер зелий, не как страшный профессор, а как человек, слишком давно тащивший тяжесть, о которой никто не знал. — Помощь, — тихо повторил он. — Скажите, мисс Грейнджер… зачем вам это? Сострадание? Любопытство? Или, может, искупление за то, что вы увидели меня в момент слабости? — А по какой из этих причин вы решили помочь мне? — спросила она с вызовом. — Ведь вы первым увидели меня в момент слабости. Он отвернулся. Пальцы — напряжённые, белые — сжались на перилах лестницы. — Это другое, — тихо сказал он. — Ни черта подобного! — разозлилась она. — Ваш член видела только я, а вот мою грудь, на минуточку, — чуть ли не весь Хогвартс! Он вскинулся. В его взгляде бушевало что-то опасное — почти как в тот вечер, когда он увидел журнал впервые. Но теперь — не только гнев. Что-то ещё. Стыд? Уязвимость? Он стоял перед ней молча, не в силах подобрать ответ. А она дышала тяжело, щеки горели от гнева, обиды и боли, которые наконец прорвались наружу. — Вы не понимаете, — наконец сказал он глухо. — Вы не можете… понять. — Тогда объясните, — выдохнула она, делая шаг вперёд. — Потому что я устала гадать. Устала чувствовать, что виновата в том, что увидела то, что мне никогда не предназначалось. Я не просила об этом. И вы это знаете. Он молчал. Её слова падали, как капли воды в пустую чашу. Ничего не меняли. Или… нет. Что-то всё-таки менялось. Невысказанное дрожало между ними, как натянутая струна, и Гермиона впервые почувствовала — он почти готов. Почти. — Вы же сами хотели узнать, кто за этим стоит, — продолжила она, тише. — Мы работали вместе. Мы были… командой. А теперь вы держитесь так, будто я часть заговора против вас. Но я — не враг. И вы это знаете. Снейп медленно выпрямился и посмотрел на неё. — Я знаю, — сказал он. Его голос был хриплым. — И именно поэтому я не позволю вам быть рядом. — Почему? — выдохнула она. — Потому что вам неловко? Потому что это унизительно? — Потому что, если нечто подобное повторится… — Он замолчал, отвёл взгляд в сторону. — Я не уверен, что переживу это ещё раз. Она замерла. А потом шагнула ближе. Их разделяло всего несколько ступеней. — Тогда давайте переживём это вместе, — сказала она. — Потому что одному с этим не справиться. Ни вам, ни мне. Он не ответил сразу. Просто стоял, глядя на неё — молча, пристально, будто пытался разглядеть, есть ли в её словах подвох. Но в глазах Гермионы не было ничего, кроме честности и боли, которую она больше не скрывала. И впервые за долгое, мучительно долгое время он не отвёл взгляда. Не скрылся за иронией. Не уколол в ответ. Он просто прошёл мимо, почти касаясь плечом. Но на прощание тихо бросил: — На рождественских каникулах я собирался навестить одного человека… Если хотите, можете составить мне компанию. И ушёл. А она стояла одна посреди гулкого холла — растрёпанная, раскалённая изнутри. Сердце колотилось так, будто она только что выиграла дуэль. И, может быть, так оно и было.