"Чего хочет ведьма?"

Уже давно миновала полночь. Окна в коридорах затянуло ледяной паутиной инея, и тусклый лунный свет, пробиваясь сквозь узкие бойницы, ложился на пол холодным серебром, будто сам замок выдыхал стылый свет из своих каменных лёгких. Гермиона шла рядом со Снейпом. Его тёмная фигура почти растворялась в полумраке — казалось, он не столько шёл, сколько скользил вдоль стены, как ожившая тень, оторвавшаяся от самого замка. Лишь шелест мантии да глухой, мерный стук каблуков по камню напоминали, что он — всё ещё человек, а не ночной призрак. Гермиона замедлилась у первого пролёта лестницы и едва заметно поёжилась. Всё внутри неё сопротивлялось — не действию, а ощущениям. В прошлый раз она поднималась в эту подсобку с глухим возмущением, с раздражением. Тогда это место казалось ей логовом глупости, хранилищем эротических фантазий и плохо отредактированных метафор. Сейчас… всё изменилось. С каждым шагом вверх по узкой лестнице в груди нарастало странное, почти суеверное беспокойство. Шкаф перестал быть просто архивом нелепых журналов. Теперь он стал чем-то зловещим, потенциально опасным. Магия здесь словно сгустилась, спеклась, свернулась внутрь себя, как выкипевшее зелье. Гермиона не заметила, как замедлила шаг, будто предчувствуя, что шкаф чувствует её приближение… и перемену в её отношении. — Вам холодно? — неожиданно спросил Снейп, не оборачиваясь. — Нет, — тихо ответила она. — Просто… не по себе. Он кивнул. Он знал это чувство. Подсобка встретила их глухой тишиной и затхлым полумраком. Лампочка под потолком едва теплилась, как тусклый глаз старой магии, дрожащий между сном и реальностью. Шкаф стоял на том же месте — массивный, неподвижный, с тёмной, чуть изогнутой поверхностью. Латунные ручки поблёскивали в тусклом свете, но теперь больше напоминали клыки, застывшие в насмешливом оскале. Гермиона замерла в дверях. Раньше она оставалась равнодушной при виде этого монстра из дерева, а теперь его присутствие вселяло тревогу. Тонкую, вязкую, как дым в старом классе зельеварения. Её кольнуло глубокое, болезненное сочувствие. Она и представить себе не могла, каково было Лео Беккету. Запертый не просто в пространственном кармане, но и в бесконечной петле собственных мыслей. Совершенно один, напуганный и забытый всеми. Снейп осмотрел шкаф, открыл створки и провёл пальцами по внутренней стороне дверцы, в том месте, где ручка была закреплена латунной пластиной. — Здесь есть гравировка, — произнёс он. Гермиона подошла и вгляделась. Там, на тёмной, почти чернёной поверхности, витиеватыми буквами было выгравировано: «Mallebrum & Sons. Fine Magical Carpentry Since 1832» — «Маллебрум и сыновья»?.. — нахмурилась она. — Похоже на малый семейный бизнес. — Будем надеяться, что их мастерская ещё существует, — отозвался Снейп. — А если нет? — спросила Гермиона, поднимая на него взволнованный взгляд. — Можно будет подать запрос в антикварные лавки, — выдержав паузу, задумчиво ответил Снейп. — Достаточно найти экземпляр, сделанный ими по тем же параметрам: тип древесины, лак, формат пространственного запаса. Магические параметры можно адаптировать. — Думаете, в антиквариатах можно найти что-то подходящее? — с сомнением спросила она. — Не думаю, — спокойно ответил он. — Я уверен. В лавке «Абернати и Ко» склад на три подземных уровня, и они торгуют даже тем, что официально не подлежит продаже. Он смерил шкаф задумчивым взглядом: — Если где-то и найдётся дубликат — то там. Гермиона кивнула, чуть медленнее, чем обычно. — Но чтобы быть уверенными, что мистер Беккет действительно там… нам нужно больше, чем гипотеза. Гермиона молча достала свиток и перо, и, на мгновение задумавшись, начала писать. «Лео Беккет, если вы действительно застряли в карманном измерении и вам нужна наша помощь, дайте нам знак.» После чего аккуратно свернула записку, открыла нижний ящик и положила её внутрь. — Теперь нам остаётся только ждать, — тихо ответила Гермиона. — Следующий выпуск должен выйти где-то через две недели.

***

Утро началось с запаха роз и лёгкой тошноты. С первыми лучами солнца Хогвартс погрузился в романтическое безумие. В воздухе закружились бумажные сердечки, некоторые из которых пели приторные серенады, другие — взрывались в конфетти при контакте с полом. Пухлые купидоны в тогах медленно плыли по коридорам, время от времени посылая сверкающие стрелы в случайные пары, а окна затянуло розовато-сиреневым мерцанием, как будто замок оказался внутри гигантской открытки с надписью «Будь моим». Был День святого Валентина. И Северус Снейп ненавидел его всей своей душой — академической, саркастической и слишком рациональной. Он шёл по восточному коридору, окутанный складками чёрной мантии, как тень, пробирающаяся сквозь сахарную бурю. Розовые гирлянды пытались налипнуть на его плечи, но таяли от одного взгляда. Подарочные банты, заколдованные шептать комплименты, в его присутствии замолкали или отклеивались от стен сами. И каждый встречный ученик, державший в руках открытку в форме сердца, автоматически прижимал её к груди и отводил взгляд, будто боялся, что преподаватель превратит её в жабу. — Доброе утро, профессор, — осмелился пробормотать третьекурсник, пряча под мантией коробку шоколадных конфет. Снейп лишь смерил его ледяным взглядом, который сам по себе мог считаться проклятием средней силы. Мальчик мгновенно ретировался, оставляя после себя слабый запах клубники и паники. День любви из года в год начинался как день раздражения. И это было только утро. Снейп направился в учительскую — единственное место, где ещё можно было надеяться на остатки здравого смысла. Хотя и там, вероятно, уже кто-нибудь устроил «стол любви» с розовыми салфетками, магическим фонтаном из сиропа и скатертью с кружевной окантовкой. Он тихо вздохнул, уже представляя, сколько часов ему предстоит терпеть всё это безнравственное театрализованное умопомешательство. И ещё — каковы шансы, что в это розовое месиво вмешается журнал с сомнительной репутацией, чтобы подлить в зелье трагикомедии пару лишних капель.

***

В отличие от большинства учеников, настроение Гермионы не вписывалось в праздничный антураж: не было ни влюблённого трепета, ни сердечных томлений — лишь глухая сосредоточенность и странное ощущение, будто внутри что-то тяжело оседает, как зелье с мутным осадком. Она медленно завязала мантию, поправила воротник и взглянула в зеркало. Отражение смотрело на неё спокойно — чуть строже, чем обычно, с лёгкой тенью под глазами. Не усталость, нет. Скорее — внутреннее напряжение, которое не находило выхода, как заклинание, повисшее на полуслове. Снаружи доносилось хихиканье девочек и стрекот магических перьев, торопливо подписывающих валентинки. Всё вокруг жило своей праздничной жизнью: шуршало обёртками, пело куплеты, размахивало лентами. И это беззаботное веселье казалось ей почти кощунственным. Она думала о Лео. О том, как он теперь, возможно, существует вне времени, вне пространства, вне ощущений в каком-то замкнутом измерении. И если он всё ещё жив, если сохраняет разум… это наверняка хуже одиночества. Это чувство — странное, пронзительное — не отпускало её, даже когда она вышла в коридор. Мир вокруг пел, сверкал и звал к флирту, а она шагала сквозь праздник, как будто двигалась по декорациям к спектаклю, в котором ей не дали роли. Ленты мягко касались лица, конфетти падали в волосы, а она даже не замечала. На подходе к учительской она вдруг поймала себя на мысли, что хотела бы, чтобы Снейп уже был там. Не потому, что он знал, что делать — хотя, возможно, и знал. А потому что только он сейчас тоже чувствовал несоответствие. И — возможно — понимал, каково это: когда все вокруг смеются, а у тебя внутри — тишина. Учительская встретила её запахом кофе, шелестом утренней газеты и едва сдерживаемым возбуждением. Праздник, казалось, пробрался даже сюда — крадучись, деликатно, но неумолимо. У окна Флитвик негромко напевал себе под нос, перебирая палочкой магические ноты. Он явно репетировал к вечернему концерту — и, судя по сиянию в его глазах, делал это с неподдельным удовольствием. Септима и Эшли помирились. Даже Минерва сдержанно улыбалась, читая чьё-то письмо. И только Снейп сидел за дальним столом, отвернувшись ото всех. Весь в чёрном, как всегда, словно специально затемнял праздничную палитру дня. Он пил кофе и смотрел в окно, где, как назло, пролетала гирлянда из чарованных сердец, время от времени складывающихся в слово «ЛЮБОВЬ». Его лицо при этом скривилось от отвращения. Гермиона едва удержалась от смеха. Она налила себе кофе и направилась к нему. — Вы сегодня мрачнее обычного, — сказала она, опускаясь рядом. Он повернулся к ней, сузив глаза: — Если вы подразумеваете, что я мрачнее погоды над Азкабаном, — сказал Снейп холодно, — то спасибо за комплимент. В день всеобщей истерии он особенно ценен. — Даже в день святого Валентина вы остаётесь верны себе, — заметила она с невинной улыбкой. — Ваше постоянство… удивительным образом наводит на мысли о верности. Это почти… очаровательно. Он вскинул бровь. — Грейнджер… — Это был комплимент, — поспешила добавить Гермиона, продолжая улыбаться. — Есть в этом что-то… утешительное. Пока Хогвартс утопает в сахарной пудре и стихах о любви, вы — как надёжный якорь. Мрачный, саркастичный якорь. Снейп фыркнул. — Год за годом этот цирк, — процедил он. — Восьмого февраля — тишина. Девятого — ничего. А четырнадцатого все внезапно чувствуют необходимость громко признаваться в чувствах, посылать цветы и заваливать друг друга конфетами. Эта розовая истерия — форма коллективного самообмана, поддерживаемая промышленностью открыток, шоколада и недостатком здравого смысла. — Я думала, вы любите шоколад, — вставила Гермиона, отпивая кофе. Он смерил её взглядом, в котором сквозила вечная усталость от человеческой природы в целом и её бодрости в частности. — Я люблю только одно — тишину. Но и та, увы, покидает меня, стоит вам появиться. Он хотел было продолжить, но в этот момент его взгляд невольно скользнул вглубь комнаты, и выражение лица мгновенно изменилось. Китти, краснея до ушей, подошла к Невиллу и, смущённо улыбаясь, протянула ему валентинку. Невилл застыл, словно на него наложили заклятие «Петрификус Тоталус», потом взял её двумя руками — осторожно, как ингредиент, который может взорваться. Он что-то неловко пробормотал в ответ. Китти засмеялась. В этот момент между ними повисло напряжение — трогательное, неловкое, искреннее. Гермиона невольно улыбнулась от умиления. Снейп поморщился. — Ради Мерлина… — выдохнул он почти беззвучно. Гермиона чуть отвела взгляд, пряча улыбку в чашке. — Это мило, — заметила она. — Это фарс, — процедил Снейп. — Обряд, в котором кто-то обязательно теряет достоинство. Он вновь повернулся к окну, как будто надеялся, что мир за стеклом окажется менее сентиментальным. Но гирлянда с сердечками только что сложилась в слово «ПОЦЕЛУЙ», и Снейп, кажется, стал ненавидеть всё вокруг с новой глубиной. — Когда кто-то действительно важен… гордость — не главное, что хочется удержать, — тихо произнесла Гермиона. Поколебавшись, она достала из кармана небольшую открытку. — Я… подумала, что это будет забавно, — сказала она, протягивая. — Не сердитесь. Он посмотрел на неё, потом — на бумагу, как будто это был редкий вид гриба, который вот-вот взорвётся. Но всё же взял. Открытка была незатейливая. Только внутри — короткая, каллиграфическая надпись: «Вы единственный, с кем можно встретить День святого Валентина и не сойти с ума.» Снейп не шелохнулся. Лишь чуть заметно выпрямился. Пальцы крепче сжали бумагу, и на долю секунды Гермионе показалось, что он… цепенеет. Молчание повисло между ними. — Это… — начал он и замолк. — Всего лишь открытка, — быстро вставила она. — Не романтический жест. Просто… ну, день такой. Все чем-то обмениваются. Даже Пивз кому-то стих сочинил. Снейп всё ещё смотрел на открытку, будто не знал, куда её девать — спрятать, сжечь или съесть. Кончики его ушей, неожиданно для Гермионы, начали смущённо краснеть. — Вы в порядке? — Я в порядке, — отозвался он ровно, убирая сердечко в карман мантии. — Просто не привык получать признания в форме геометрических символов. — Вы бы предпочли икосаэдр? — Я бы предпочёл военный трибунал вместо этой пародии на сентиментальность. — Да полно вам, — сказала Гермиона и весело улыбнулась. — Признайтесь, вам было приятно получить валентинку. Вы даже улыбнулись. Он бросил на неё быстрый, острый взгляд. — Это была судорога раздражения. Гермиона рассмеялась, но в этот момент часы пробили половину девятого. — Журнал появится в полдень, — сказала Гермиона, бросив на стрелки короткий, но тревожный взгляд. В её голосе прозвучала странная смесь напряжения и решимости. Снейп сразу уловил перемену в ней — настороженность, которую не скрыть ни тоном, ни чашкой кофе в руках. Он не стал комментировать. — Я буду ждать вас в библиотеке, — лишь сказал он, поднимаясь. Гермиона кивнула. Слова были лишними.

***

В полдень библиотека встретила их лирическим шёпотом и сладким ароматом шоколада. Ученики ютились в дальнем углу, перешёптываясь над стопкой любовных поэм и зачарованных перьев, которые писали признания от лица «тайного поклонника». Даже мадам Пинс, хранительница строгой тишины и заклинаний против липких страниц, сегодня выглядела… мягче. Она стояла за стойкой, в пол-оборота к залу, делая вид, что проверяет каталог, но на самом деле тайком читала небольшую открытку. Снейп, скользнув по ней взглядом, едва заметно фыркнул. Он знал точно, от кого открытка. И был совершенно уверен, что подпись под ней — не менее кривоватая, чем роза, которую наверняка Филч пытался нарисовать от руки. — Все точно помешались, — пробормотал он себе под нос. Гермиона сняла с верхней полки тонкий, глянцевый журнал — он был тёплым на ощупь, как будто только что вышел из печати. Обложка оказалась настоящей миниатюрной драмой. На фоне глубокого ночного неба, залитого лунным светом, возвышалась изящная башня с готическими арками. С балкона на третьем уровне, прямо по гладкой, холодной каменной стене, спускался мужчина в распахнутой мантии — уверенно, будто это была лестница, а не обрыв. Его волосы развевались, на шее болтался амулет в форме сердца, а во взгляде застыла смесь триумфа и дерзкой самоуверенности. Наверху, на балконе, из которого он только что ретировался, стояла его любовница — в полураспахнутом шёлковом халате, босая, с дымкой волос на плечах. Она тянулась к нему, с выражением паники и обожания. Она стояла на цыпочках, обхватив перила, почти в слезах, и что-то беззвучно кричала ему вслед. Вся её поза — мольба остаться. Или хотя бы не разбиться. За её спиной, у двери, грохотал кулаком её муж — невысокий, сердитый, в полосатой пижаме и с палочкой в зубах. Его лицо пылало от ярости, волосы стояли дыбом. Но она не обращала на него ни малейшего внимания. Над всей этой сценой — драматичной, безумной, символичной — сияла полная луна. А на её поверхности золотыми буквами было написано: ПОЙМАЙ МЕНЯ, ЕСЛИ СМОЖЕШЬ!