"Чего хочет ведьма?"

Гермиона чуть наклонилась, читая дальше. Под заголовком — текст, написанный всё той же игривой, вызывающей каллиграфией: Эксклюзивный квест ко Дню святого Валентина. Игра для двоих. Выполняйте задания до заката, чтобы открыть главный приз. Каждое следующее задание проявится на странице лишь после завершения предыдущего. — Кажется, мы были правы, — взволнованно прошептала Гермиона, оборачиваясь к Снейпу. Тот склонился над страницей, губы его скривились: — Это что официальная инструкция? Или попытка редакции превратить трагедию в фарс? — Он отозвался, — воодушевилась Гермиона. — Это подтверждение. Ответ на нашу записку. Наша догадка была верна — Лео Беккет не исчез бесследно. Он застрял в пространстве, которое они создали вместе с Прюиттом. Мы должны вызволить его оттуда. Она провела пальцами по бумаге — ощущение было странным, будто поверхность слегка подрагивала. Магия была живая, как механизм, только что приведённый в движение. Ниже, как будто журнал выждал эффект, появилась новая надпись: ❣️ Первое задание: Вам нужно прокрасться на кухню и украсть пирожное в форме сердца. Пусть этот маленький акт шалости добавит вашему дню немного веселья. Съесть торт нужно в старом танцевальном классе. Не забудьте покормить друг друга с ложечки, наслаждаясь сладостью и моментом. Снейп выпрямился и некоторое время просто смотрел на текст, как на очень запутанное и крайне сомнительное зелье. — Полагаю, это та самая часть, где начинается унижение? — Это та самая часть, где начинается взаимодействие, — спокойно ответила Гермиона. — Если это действительно система триггеров, как я предполагаю, то только выполнение заданий будет её активировать. Как зачарованный квестовый пергамент. Без первого шага — нет следующего. Он покачал головой. — И вы, конечно, предлагаете исполнить этот цирк? — Я предлагаю проверить, — твёрдо ответила она. — Мы не знаем, насколько журнал связан с пространственной петлёй, где застрял Лео. Но он ответил. Он реагирует на наши действия. Если это магическая система триггеров — значит, нужно активировать хотя бы один. Она выдержала паузу. — Я понимаю, это звучит… глупо… — Что, если это всего лишь забава? — сухо бросил Снейп. — Чья-то прихоть? Вы всерьёз готовы участвовать в этом фарсе ради чьего-то развлечения? Гермиона замолчала. Не потому, что не знала, что ответить, а потому что он попал в самую суть её собственного страха. Всё это действительно могло оказаться ловушкой, изощрённой игрой, в которой им отведены роли. — Вы правы, — сказала она наконец, тихо, но твёрдо. Он удивлённо взглянул на неё. — Мы не должны бездумно выполнять всё, что нам велят. Она осторожно провела рукой по пергаменту. — Но я всё ещё думаю, что Лео жив. И что это — его след. Его способ связаться с нами. — Я не отрицаю этого, — медленно произнёс Снейп. — Я лишь не хочу оказаться в ситуации, где наше сострадание будет использовано против нас. Между ними повисла тишина, и в этом молчании было больше откровенности, чем во всех сказанных ими до этого словах. — Тогда давайте установим правила, — сказала Гермиона. — Если хоть одно из заданий покажется опасным, унизительным или… слишком личным, мы прекращаем. Снейп чуть наклонил голову, будто соглашаясь — и с её словами, и с собой. А потом взглянул на неё долгим, чуть усталым, но мягким взглядом. — Итак, мы подходим к ключевому вопросу, — сказал он. — Кто из нас отвлекает домовых эльфов, а кто крадёт пирожное? Гермиона улыбнулась и с невинным видом ответила: — На мой взгляд это вполне очевидно. Вы обладаете природной способностью внушать… трепет. Даже если не открываете рта. Это — редкий дар. Он смерил её ледяным взглядом, который, к её удовольствию, не имел ровно никакого устрашающего эффекта. — А вы, полагаю, настаиваете, чтобы воровство пирожного доверили именно вам? — с холодной иронией спросил Снейп. — Безусловно, — невозмутимо ответила Гермиона. — У меня лёгкая рука. — Ах, да. Я уж и запамятовал, — протянул он, прищурившись, — что вы отточили это мастерство, подворовывая из моей кладовой. — Исключительно в благих целях, — парировала она. — Как же, — фыркнул он. — Мою мантию вы тоже подожгли в припадке добродетельности? Гермиона замялась. — Вы тогда вели себя… крайне подозрительно. Что мне оставалось? — Как насчёт… — произнёс он медленно, — не поджигать мою мантию. — Вы такой злопамятный, — вздохнула Гермиона. Снейп скрестил руки на груди, глядя на неё с величественным выражением вселенской обиды. — Я предпочитаю называть это хорошей памятью и осторожностью. Особенно в обществе людей, способных в порыве морали устроить небольшой костёр из преподавательской мантии. — Это было всего один раз, — напомнила она. — И, кстати, никто не пострадал. — Напомните мне, — холодно произнёс он, — почему я согласился участвовать в этом безумии? — Потому что вы хотите спасти Лео, — с мягкостью, не лишённой твёрдости, сказала Гермиона. — И, возможно, потому что вам любопытно, чем всё это закончится. — Любопытство — это начало большинства катастроф, — отрезал он. — Особенно когда оно ведёт на кухню в сопровождении гриффиндорки с сомнительной репутацией воришки. — А вы, как человек, предпочитающий порядок и дисциплину, будете идеальным сообщником. Мы дополним друг друга: я заберу пирожное, вы заставите всех поверить, что его никогда не существовало. Снейп закатил глаза так, что, казалось, они вот-вот уйдут в астрал.

***

Кухня Хогвартса встретила их ароматом тёплого хлеба, топлёного масла и шоколада. Вдоль стен стояли длинные дубовые столы, на которых сверкали горы десертов, всюду сновали десятки домовых эльфов — в белых наволочках, с торопливыми лапками и искренним энтузиазмом. Снейп остановился у входа, оглядел это месиво глазами полевого медика, впервые попавшего на сладкий фронт, и сдержанно вздохнул. Он сделал шаг вперёд. Не торопясь. С прямой спиной. В развевающейся мантии, будто это не кухня, а судебное заседание. Он не сказал ни слова — просто появился в дверях, и этого оказалось достаточно, чтобы половина домовиков замерла. Один выронил ложку, другой поскользнулся на собственном фартуке. Третий, самый молодой, пытался незаметно натянуть шапочку ровнее, будто от этого зависела его жизнь. Через мгновение главный домовик — седой, с серьёзным выражением лица и ложкой за ухом — уже стоял перед ним, расправляя наволочку. — С-сэр… — он низко поклонился и заговорил: — Добро пожаловать, профессор Снейп! Что вам будет угодно? Гермиона, оставшаяся у дверного косяка, наблюдала, как Снейп начал говорить — тихо, сдержанно, чуть наклонившись вперёд. Она не слышала слов — да это было и неважно. Она втянула воздух, бросила быстрый взгляд на столы и скользнула вглубь кухни — вдоль полок с засахаренными фруктами, мимо кипящих медных котлов и башен из безе. Домовики были заняты, разговор у входа становился всё оживлённее, несколько помощников уже стояли в ряд, кивая и что-то лихорадочно помечая на пергаменте. Приметив праздничное пирожное, Гермиона в который раз воровато огляделась, затем вытащила из кармана платок и ловко накрыла им шоколадное сердечко. Пряча его в складках мантии, она поспешно ретировалась с трофеем к боковому выходу — с тем напряжением в плечах, которое всегда бывает у человека, несущего на себе сладкое доказательство преступления. Через минуту Снейп нагнал её в коридоре. — У вас получилось? — спросил он, не глядя. — Да, — прошептала она, как разведчица. Они миновали узкую галерею, чьи окна были наглухо зашторены, прошли под низким сводом, обвитым паутиной, и свернули в боковой коридор, где давно не горели факелы. Воздух там был холоднее, тише — будто сам замок не дышал в этом крыле. Дверь в конце отозвалась долгим, вкрадчивым скрипом. За ней оказался заброшенный танцевальный зал — просторный, с высоким потолком и арочными окнами, в которые золотым углом скользил свет заходящего солнца. Паркет был старый, с выщербленными пятнами в местах, где, возможно, слишком рьяно репетировали вальс. В дальнем углу стоял покосившийся рояль, покрытый полупрозрачной тканью. Вдоль стен ютились стулья с белыми накидками, хранящими пыль и воспоминания. На потолке, в паутине, мерцал старый хрустальный светильник, давно не горевший, но всё ещё величественный. Гермиона откинула ткань с ближайшего стула, сдула пыль и уселась. Снейп опустился рядом, поправляя складки мантии с видом человека, которого привели на репетицию спектакля против его воли. Гермиона достала пирожное. Салфетка прилипла к потёкшей глазури; шоколад слегка расплавился, крем чуть сместился. Оно выглядело так, будто пережило небольшое землетрясение, но пахло по-прежнему неприлично аппетитно. — Здесь сказано: «покормите друг друга», — произнесла она, сверяясь с журналом. Снейп ответил гробовым молчанием, лишь его верхняя губа слегка приподнялась в раздражении, высказала всё, что он думает о текущем положении вещей. — Скажите «а», — невинно протянула Гермиона, поднося ложку к его лицу. Он медленно повернул к ней голову и обдал её ледяным взглядом. — Вижу, вам весело, — процедил он. — Не буду врать — немного, — улыбнулась она. — Ну же! Это не смертельно. Чем быстрее мы начнём, тем быстрее с этим покончим. Снейп открыл рот. Механически, будто готовился проглотить не пирожное, а фразу «я это запомню». Он жевал с таким видом, будто его насильно кормили червями. — Тошнотворно, — произнёс он. — Ваша очередь, — сказала Гермиона, вручая ему ложку. — Давайте. Спасение мира требует равенства в дурацких поступках. Снейп взял ложку. Осторожно отделил другой кусочек и поднёс её к приоткрытому рту Гермионы. Та прыснула со смеху. — Что на это раз? — забрюзжал Снейп. Гермиона прикрыла рот рукой, но это не спасло ситуацию: её плечи подрагивали от смеха. — Простите, — выдохнула она наконец. — Просто у вас такое лицо… Она сглотнула остатки веселья и с искренним усилием собралась. — Я больше не буду. Снейп изучал её пару секунд — долго, выжидающе. Потом, медленно поднёс ей ложку. В отличие от него, она ела с наслаждением, прикрывая глаза от удовольствия, как человек, умеющий быть счастливым даже в странных местах. В зале стояла тишина, и только эхо улавливало их дыхание и шорохи. И в этот момент журнал у неё на коленях медленно засветился и на странице проступили чернила: ❣️ Следующее задание: Отправляйтесь в заброшенную теплицу, где шепчется мох. Сядьте на скамейку влюблённых и признайтесь, что вам нравится в друг друге. Повисла пауза. Снейп молча уставился на страницу. Брови медленно сдвинулись. Его губы сжались в тонкую, прямую линию. Ложка в руке дрогнула, едва слышно чиркнув по тарелке. — Превосходно, — процедил он. — Просто замечательно. Он резко поднялся. Его мантия взметнулась, как раздражённый ворон. — Я вас предупреждал, — сказал Снейп, сдерживая голос, но не гнев. — С самого начала. Я говорил вам, что это игра. Развлечение. Придуманный кем-то сценарий, рассчитанный на то, чтобы мы выставили себя дураками. Он начал шагать по залу, не глядя на неё: — И вот — пожалуйста: скамейка влюблённых, признания, шепчущий мох. И, вероятно, где-то рядом кукарекающий купидон. Вам этого достаточно? Или дождёмся, пока он потребует, чтобы я спел серенаду под лютню? — Не нужно… драматизировать, — спокойно сказала Гермиона, поднимаясь следом. — Это всего лишь просьба сказать что-то хорошее. Никто не требует от вас признания в вечной любви. Снейп метался у рояля, потом повернулся к ней, во взгляде всё ещё кипело раздражение: — Не приписывайте мне паранойю только потому, что я не стремлюсь обнажать личное на потеху магической бумаге. — Профессор… — Я отказываюсь в этом участвовать. Гермиона чуть вскинула подбородок. — Неужели… во мне нет ничего, что вы могли бы признать достойным? Ни одного качества? Ни одной черты, которую вы могли бы назвать… хотя бы сносной? Он молчал. Долго. Тишина в зале стала почти звенящей, как будто само пространство затаило дыхание, ожидая чего-то, что так и не произошло. Гермиона смотрела на него ещё несколько секунд. В её взгляде не было ожидания — только тихая, упрямая попытка понять: что именно мешает ему быть… хотя бы немного человечным? Хотя бы на мгновение честным? В ответ — ничего. Ни жеста. Ни взгляда. Только глухая, непроницаемая тишина. Гермиона поджала губы, проглотила обиду. Не гнев, не боль — тяжесть от того, что тебя будто не видят вовсе. Она аккуратно завернула остатки пирожного, поправила накидку на стуле, как будто хотела вернуть вещам порядок, которого не чувствовала в себе. Когда она вышла за дверь, шаги её были тихими, но уверенными. Она не плакала. Не дрожала. Но внутри что-то осело. Не из-за того, что он ничего не сказал. А потому, что… он мог бы. Но не захотел. Коридор встретил её прохладой и равнодушием. Она остановилась у окна. Подержалась за подоконник. Где-то вдалеке едва виднелся стеклянный купол старого зимнего сада. «Был ли в этом ещё смысл?» — думала про себя Гермиона. За окном густела синяя вечерняя тень — зимой солнце садилось рано. Но если поторопиться, она ещё успеет добежать до теплиц. Сжав в руках журнал, она зашагала по боковому коридору, туда, где почти никто не ходил. Стены были влажными на ощупь, а ступени скользкими — старый, забытый путь к теплицам, которые уже не числились в учебном плане. Она расположилась в тени северной стены, за растрескавшейся дорожкой, где камни вросли в землю, а мох заполнил каждую щель. Её стеклянный купол был покрыт пылью, трещинами и следами старого дождя. Некоторые панели лопнули, перекосились, обросли тонкими вьющимися ветвями, будто сама природа решила вернуть себе то, что когда-то отдали магии. Металлический каркас местами проржавел, створки окон перекосились. Сквозь трещины и щели проникал холодный воздух, а внутри висела вязкая, тёплая тишина, полная влажных запахов земли, старых трав и чего-то почти древнего. Когда Гермиона вошла, дверь подалась с лёгким скрипом, как будто сама теплица нехотя впустила её — но не с враждебностью, а с ленивым любопытством. Внутри воздух был влажным, пах мхом, корнями и листвой. Свет проникал сквозь мутное стекло тускло, рассеянно, создавая ощущение вечного вечера. Между плитами пробивалась мягкая зелень, ветви дикого винограда оплетали старые балки, спускаясь вниз, как потухшие гирлянды. Где-то в углу шуршали листья — или, может быть, это был ветер, пробравшийся сквозь разбитое стекло. Мох здесь действительно шептал. Не в буквальном смысле, конечно — но каждый её шаг отзывался под подошвой мягким звуком, будто зелёный ковёр пытался ей что-то сказать: не спеши. Центральная дорожка вела к скамейке. Старая, с облупленной спинкой и затёртыми резными краями. На ней сохранилась одна выцветшая подушка — некогда бордовая, теперь почти серая от времени и пыли. Она казалась одновременно заброшенной и выжидающей — словно надеялась, что кто-то всё-таки придёт. Сядет. Скажет то, что давно должен был сказать. Над скамейкой клонилась старая глициния, её тонкие плети всё ещё цеплялись за стеклянную арку. И всё это — тени, зелень, шорох, дыхание земли — создавало ощущение, что теплица живая. Гермиона опустилась на скамейку, открыла журнал. На странице всё ещё пульсировали строки, как будто ждали подтверждения: ❣️ Признайтесь, что вам нравится в друг друге. Гермиона фыркнула. — «Что нравится в друг друге», — пробормотала она с раздражением и уставилась на текст, как будто он был лично виноват во всех эмоциональных катастрофах последних дней. — Что мне может нравиться в человеке, который… который разговаривает, как будто у него вместо языка наждачная бумага? Который смотрит на всех как на слизней? Который умеет сказать «доброе утро» так, что хочется извиниться за то, что ты вообще проснулся? Пауза. Она подняла глаза. За мутными, покрытыми инеем стёклами лениво проплывали облака. Гермиона вздохнула. Медленно. Шумно. Как перед тем, как всё-таки признаться в чём-то важном. И добавила тише: — Который никогда не говорит лишнего. Она провела пальцем по краю журнала. Бумага была прохладной, чуть влажной от воздуха. — Который, несмотря на свою холодность и резкость, может быть удивительно преданным. Она замолчала на секунду, не потому что искала слова, а потому что чувствовала, как внутри них нарастает что-то нежелательно настоящее. — Мне нравится, что он не врёт. Ни себе. Ни другим. Голос её стал мягче. — Мне нравится, что он не старается быть удобным. Не пытается понравиться всем. Тишина в теплице чуть изменилась. Листья перестали дрожать. Мох как будто притих, вслушиваясь. Гермиона закрыла глаза. Глубоко вдохнула. И добавила: — И ещё… мне нравится, что с ним нельзя притворяться. Он видит тебя насквозь. Она выдохнула — неуверенно, но честно. — Вот это… мне и нравится. Она открыла глаза. Села ровнее. — Ну вот, — прошептала. — Сказала. И в этот момент, совсем неслышно, дверь теплицы скрипнула за её спиной. Гермиона не обернулась. Только спросила: — Что вы здесь делаете? Голос её звучал ровно, но пальцы крепче сжали край скамейки. — Разве не вы сказали, что не собираетесь участвовать в этом фарсе? Раздались шаги. Медленные. Сдержанные. Он подошёл ближе, и, не говоря ни слова, сел рядом. Не слишком близко — но и не отстранённо. Повисла пауза. — Вы… — начал Снейп, будто пробуя каждое слово, — до невозможности наивны. До безумия упрямы. Это… раздражает. Почти физически. Он выдержал паузу. И добавил уже тише: — Но у вас… доброе сердце. Гермиона медленно повернула к нему голову. Ничего не сказала. Только смотрела. И в этот момент страницы журнала дрогнули и вспыхнули тускло-фиолетовым светом. Строки проявлялись медленно, будто с особым трепетом: ❣️ Финальное задание: Встаньте под дерево любви и обменяйтесь тем, что всегда будет напоминать вам друг о друге. Снейп долго смотрел на страницу. Потом сказал негромко, почти нейтрально: — Более театрального завершения придумать сложно. Он скривился. — Дерево любви. Что за бестолковая метафора? — Это липа, — спокойно ответила Гермиона, уже поднимаясь. — Та, что за старой оградой, в стороне от дорожек. Она посмотрела в окно. — Нам нужно торопиться. Солнце уже садится. Снейп молча кивнул. Лучи ложились длинными золотыми тенями на землю, когда они вдвоём направились в сторону старой липы — одинокой, почти одичавшей. Подойдя к дереву, Гермиона остановилась первой. Она расстегнула застёжку и сняла с шеи золотую цепочку с кулоном. — Мне её подарила мама, — сказала она просто. — Когда я уезжала в Хогвартс. Она протянула украшение Снейпу. Он не сразу отреагировал. Долго смотрел на её руку. — Мисс Грейнджер… — произнёс он медленно. — Я не могу это принять. — Я вам её не дарю, — мягко уточнила она. — Вернёте, когда всё закончится. Снейп выдохнул. — У меня с собой ничего нет. — Совсем ничего? — переспросила Гермиона, приподнимая бровь. — Ничего. Гермиона чуть склонила голову, разглядывая его. — Тогда… — сказала она почти невинно, — дайте мне свой галстук. Он моргнул. — Простите? — Галстук, — повторила она, стараясь выглядеть совершенно серьёзной. Снейп глубоко вздохнул через нос, как будто собираясь сдержать раздражение. Медленно, почти небрежно, он развязал галстук, снял его и протянул ей. — Спасибо, — сказала она. Страницы журнала вспыхнули в последний раз: «Редакция поздравляет вас с завершением нашего маленького квеста ко Дню всех влюблённых. Ваш приз: прогулка среди гаргулий на четвёртом этаже». Снейп фыркнул — коротко, насмешливо, почти раздражённо. — Что я вам говорил? Мы только зря потратили время. — «Прогулка среди гаргулий»… — пробормотала Гермиона, не отрывая взгляда от блекнущих букв на странице. — Это может быть и метафора, и указание на вполне конкретное место. Давайте всё же проверим. Снейп лишь усмехнулся, но спорить не стал. Они вернулись в Хогвартс, когда уже стемнело. На четвёртом этаже было тихо. Шаги гулко отдавались под сводами, стены тут казались чуть старше, чем на других уровнях, а воздух был прохладнее, с запахом пыли и камня. Вдоль стены выстроились шесть каменных гаргулий — каждая с разным выражением морды. Одна зевала, другая скалилась, третья моргала лениво, будто и правда наблюдала за прохожими. — Может, в одной из них есть тайник? — предположила Гермиона, заглядывая в пасть чудовищу. — Или вы ищите смысл там, где его нет, — сухо заметил Снейп. Он стоял чуть в стороне, скрестив руки на груди, и в его голосе сквозила привычная ирония. Пока он брюзжал, Гермиона приблизилась ко второй гаргулье — той, что зевала. Присмотрелась. Внутри пасти виднелась неестественно глубокая тень. — Подождите… — сказала она. — Здесь… есть ниша. Снейп подошёл неохотно и вгляделся. Гаргулья осталась безмолвной, но внутри её пасти что-то действительно было. Что-то узкое и тёмное, едва видимое сквозь магическую тень. — Lumos, — прошептала Гермиона. Свет осветил тонкий прямоугольник, лежащий в глотке статуи. Снейп молча протянул руку и вынул его. Это была тонкая записная книжка в потемневшем кожаном переплёте. — Похоже на дневник, — пробормотала Гермиона, напряжённо следя за его руками. На корешке вспыхнули защитные руны — серебряные, будто вырезанные светом. — Нужен пароль, — произнёс он. — По-другому его не открыть. — Есть идеи? — тихо повторила Гермиона. — Никаких, — глухо отозвался Снейп. Они оба замолчали, глядя на дневник, в котором, возможно, хранился единственный ключ к спасению Лео Беккета. — Но вы правы, — произнёс Снейп спустя короткую паузу, не отрывая взгляда от дневника. Его голос был тише обычного, почти задумчив. — Он действительно пытается с нами говорить. Он провёл пальцем по заглушённым рунам, будто считывая не только символы, но и намерения. — Полагаю, из-за специфики самого журнала, — продолжил он, — он не может обратиться к нам напрямую и вынужден прибегать к хитрости. Это магия формы — и, к сожалению, весьма капризная. Снейп на мгновение прищурился, будто взвешивая что-то у себя в голове, затем добавил — тихо, почти неохотно: — Надеюсь, я не пожалею, что позволил себе в это поверить.