"Чего хочет ведьма?"

Когда Гермиона добралась до своих комнат, усталость дня легла на её плечи тяжёлым дорожным плащом. Она потянулась за палочкой, но замерла на месте: прямо у её двери стоял Рон. — Рон? — голос её дрогнул от удивления. — Что ты здесь делаешь? Он поднял на неё взгляд, такой знакомый, чуть виноватый, с оттенком той самой упрямой решимости, которая всегда предшествовала его эмоциональным выпадам. — Я ждал тебя, — сказал он просто. — Нам нужно поговорить. Гермиона устало опустила плечи. — Рон… Он сделал шаг вперёд. — Пожалуйста. Она помедлила, вздохнула и, не говоря ни слова, отперла дверь. Они вошли внутрь. Комната встретила её привычной тишиной и цепкой прохладой. — Я скучал, — наконец произнёс он, когда напряжённое молчание стало почти невыносимым. — Я хотел прийти раньше, но нам с Гарри поручили дело. Наше первое, по-настоящему взрослое задание, понимаешь? — Поздравляю, — отозвалась она, снимая пальто и аккуратно вешая его на крючок. Тон её был не холодным, не отстранённым, а мягким, искренне доброжелательным. Теперь, когда её больше не сковывали путы угасающей любви, она не ощущала боли от его отсутствия. Не ждала писем, не ловила каждое слово с затаённой надеждой. В её сердце воцарилась тишина — спокойная, ясная. Без тревожных стуков, без неуверенности, без ревности, что прежде шептала на ухо сомнения. Теперь, когда чувства не заслоняли разум, она могла по-настоящему радоваться за него — без горечи, без тайной обиды, искренне. Просто — как старый друг, как человек, которого ты когда-то любил, а теперь отпустил. — Но я писал тебе. Столько раз писал… Почему ты не ответила? Ни разу. Она повернулась к нему. Глаза её потускнели. — Рон, — тихо сказала она. — Мы расстались. Между нами, всё кончено. — Вот так просто? — он смотрел на неё в полном замешательстве. — Гермиона, послушай… Да, я был дураком. Я оплошал. Но я люблю тебя. Его признание будто ударило её в живот. Губы дрогнули, но она не отступила. Просто смотрела на него — с болью, но без колебаний. — Рон, я… — Давай куда-нибудь сходим, — перебил он с какой-то наивной надеждой. — Как раньше. Джордж изобрёл новую штуку — тебя бы это развеселило… Рон всё говорил — возбуждённо, торопливо, как будто надеялся выстроить мост из слов, перекинуть его через пропасть между ними. Но его голос становился всё более отдалённым, словно доносился из глубокой воды. Гермиона не слышала уже ни смысла, ни интонаций — только отголоски. «Как раньше?» — эхом отозвались в её памяти его слова. Были времена, когда он заставлял её смеяться так, что сводило живот. Когда его плечо было опорой, его уверенность — тихим щитом. Когда его неловкое прикосновение к её пальцам вызывало в ней дрожь, сладкую и щемящую. Но это было тогда. В другой жизни. В том самом безмятежном «раньше», которое теперь казалось ей сном, угасшим на рассвете. И она знала: какими бы сильными ни были воспоминания, назад дороги нет. Никогда уже не будет «как раньше». — Я больше не люблю тебя, — произнесла она. Слова вырвались прежде, чем она успела их обдумать. Повисли в воздухе, тяжёлые, как обух, и оглушили их обоих — такими страшными они были. Она ведь любила его с самого детства. С ума сходила от ревности, когда он встречался с Лавандой. И вдруг… И вдруг всё это перестало иметь какое-либо значение. Стало далёким эхом, пылью на страницах, которые она больше не хотела перечитывать. Рон застыл. Лицо его будто опустело — побледнело, потеряло краски, выражение. Он словно не услышал, а пережил удар. В глазах его смешались недоверие, растерянность и бессилие. Всё, что он собирался сказать, рассыпалось в прах — и он молчал. — Прости, — торопливо сказала она, чувствуя, как её голос дрожит. — Но тебе лучше уйти. — Гермиона… Она отвернулась и направилась в спальню. Он последовал за ней, как потерянный ребёнок. Она подошла к комоду, открыла нижний ящик и достала перевязанную лентой пачку писем. — Вот. Возьми их. — Я… не понимаю, — едва слышно прошептал Рон, растерянно уставившись на стопку писем в её руках — перевязанных аккуратной, почти траурной, чёрной лентой. Он взял их как-то неловко, будто боялся обжечься. Губы дрожали, словно он пытался найти слова — те самые, которые могли бы всё исправить, всё вернуть. Но слов не было. Гермиона смотрела на него, и сердце болезненно сжималось. Она знала, как он теряется, когда волнуется — теряет уверенность, путается в собственных чувствах, как мальчишка, каким он когда-то и был. И от этого становилось невыносимо тяжело. Жалко было его — со всеми его смешными фразами, с грубоватой нежностью, с искренней, порой неуклюжей, но настоящей любовью. Жалко было себя — ту, прежнюю, что смеялась с ним до слёз, прятала лицо у него на плече, спорила, сердилась, мирилась. Он был её другом. Её Рон. Первая любовь, тёплая, как лето, беспокойная, как весна. И всё же — это лето давно прошло. Крупные, тяжёлые слёзы скатились по щекам, и что-то внутри неё будто треснуло. В груди зияла пустота, но она уже не могла остановить боль. — Уходи, — прошептала она, голос срывался, дыхание рвалось на всхлипы. — Пожалуйста, Рон… просто уйди. — Гермиона… — Уходи! — вскрикнула она, голос сорвался, как натянутая до предела струна. — Оставь меня! Рон вздрогнул, словно от пощёчины. Он знал этот тон — отчаянный, на грани. Знал, что когда Гермиона доведена до такого состояния, её невозможно утешить, невозможно переубедить. Всё, что он мог сейчас — это не причинять ей ещё больше боли. И как бы тяжело ему ни было, он отступил. — Мы ещё поговорим, — глухо сказал он, не в силах посмотреть ей в глаза. — Обязательно поговорим… в другой раз. Он вышел почти бесшумно. Или, может быть, она просто не услышала — слёзы душили её, и мир за стеной рыданий казался приглушённым, будто под водой. Гермиона осталась стоять, не в силах пошевелиться, схватила первое, что попалось под руку и вытерла глаза. Бесполезно. Слёзы всё лились и лились, не спрашивая разрешения, не подчиняясь разуму. Она села на край кровати, сжалась в комок и уткнулась лицом в ладони. А потом разрыдалась по-настоящему — тяжело, беспомощно, с хрипами, будто выдыхала из себя всё: любовь, боль, воспоминания. Всё то, что когда-то связывало её с Роном Уизли. Всё то, что уже не вернётся.

***

Снейп вошёл в свои покои, не зажигая свет. Мрак не мешал — он чувствовал здесь каждый угол, каждую щербинку на каменном полу. Скинул мантию, небрежно повесив её на крючок, и устало опустился за стол. Пальцы почти машинально взялись за перо, но он даже не знал, что хотел написать. Мысли путались. На краю стола, как будто специально подложенная судьбой, лежала цепочка. Та самая, что мисс Грейнджер дала ему на время. Он долго смотрел на неё, будто в её звеньях можно было отыскать ответы на вопросы, которые он не осмеливался сформулировать. «Мы ведь друзья», — сказала она в поезде. Слово отозвалось глухим эхом внутри — слишком большим, слишком личным. У него было мало друзей. Почти не было. Возможно, дело было в его резком, колючем характере. Возможно — в бедности, в неприязни окружающих, в запоздалом, болезненном стыде. Но на самом деле — всё было гораздо проще. Он просто не умел. Лили… Она была его единственным настоящим другом. А он… он предал их дружбу. Не только словами, не только глупым упрямством, но всем, что было в нём худшего. И теперь, когда он слышал подобное от мисс Грейнджер — от гриффиндорки, такой же умной, яркой, живой — страх сжимал нутро. Он не был уверен, что способен не повторить ту же ошибку. Не испортить. Не раздавить чужую доброту своей тяжестью. Может быть, для неё это были просто вежливые слова. Мол, посидим за чаем, поболтаем. Но для него… для него дружба значила куда больше. Это не прогулка до «Трёх мётел». Не короткая фраза в коридоре. Это доверие. Это молчание, когда говорить невозможно. Это знание, что ты не один, даже когда остаёшься в тишине. Он взял цепочку. Покрутил в руках. Она упрямо блеснула в полумраке. «Нужно вернуть её», — решил про себя Снейп, поднимаясь. Он направился к её покоям. Дверь была приоткрыта. Это его насторожило. Он постучал, раз, другой… Тишина. Снейп медленно шагнул внутрь. И тогда услышал — не громко, но с отчаянной искренностью — чьи-то всхлипы. Он подошёл ближе, почти крадучись, и остановился у порога спальни. На кровати, свернувшись в комок, сидела Гермиона. Лицо её было скрыто за сложенным шейным платком — его платком. Она даже не заметила, что он вошёл. — Что произошло? — спросил он, и голос его прозвучал не так, как обычно — без яда, без раздражения. — И почему вы сморкаетесь в мой галстук? Не было никакой реакции. Он подошёл ближе, присел рядом и, поколебавшись, осторожно коснулся её плеча. Она вздрогнула, подняла на него глаза — в них стоял испуг и стыд, всё перемешанное с мокрыми ресницами и невыносимой усталостью. — Что случилось? — повторил он, тише, мягче. — Что могло заставить вас так плакать? Слова застряли у неё в горле. Она лишь опустила голову ему на грудь и расплакалась с новой силой — так, будто больше не могла держать это в себе, будто слёзы были единственным языком, на котором она могла сейчас говорить. Снейп застыл. Мгновение он не двигался, не зная, что делать — это было слишком непривычно, слишком… интимно. Но инстинкты, те, что остались от человека, а не от профессора, взяли верх. Он обнял её. Неуверенно, сначала одной рукой, потом обеими. Осторожно, словно боялся, что она рассыплется, если сжать сильнее. — Ну же… тише, — прошептал он. — Не надо так плакать. Когда вы так плачете, я не знаю, что делать. Она не ответила. Только вцепилась пальцами в его мантию, как утопающий цепляется за спасательный круг.

***

Время текло медленно, почти вязко. Гермиона всё ещё прижималась к нему, но её дыхание стало ровнее, а рыдания постепенно стихли. Снейп осторожно отстранился и посмотрел на неё. Глаза её были красными и опухшими, губы дрожали, но в них уже не было той боли, что рвалась наружу прежде. Лишь усталость, глубокая и без остатка. — Оставайтесь здесь, — тихо сказал он, поднимаясь. — Я приготовлю вам чай. Он ушёл, и вскоре из-за двери донёсся лёгкий стук посуды и тихое бурчание. Гермиона закрыла глаза. Ей казалось, что она прожила целую жизнь за один вечер. А теперь её вновь окутало это странное, тёплое чувство — покой. Тот, что приходит после грозы. Или, быть может, благодаря тому, кто не ушёл, когда гроза началась. Когда Снейп вернулся, в руках он держал две кружки. Она приняла одну и обхватила её ладонями, будто пытаясь согреться изнутри. — Простите, — хрипло прошептала она. — Простите, что вам пришлось видеть меня такой. Он сел напротив, устало вздохнув. — Значит, мистер Уизли всё-таки был здесь? Она кивнула, не отрывая взгляда от чая. Сделала глоток. Горячий, терпкий, как нужно. И почему-то именно этот вкус вернул ей способность говорить. Он наблюдал за ней. С мокрыми ресницами, смятой одеждой и потрескавшимися губами, она напомнила ему самого себя — тем вечером, когда он узнал, что Лили погибла. Такое же чувство полной опустошённости, такая же беззащитность. Только он тогда был один. А она — нет. — Мне всегда казалось, что наша любовь продлится вечно, — сказала она, усмехнувшись, но в голосе слышался горький привкус. — И что мы даже умрём в один день, как в глупых романах. — Первая любовь всегда несчастливая, — спокойно заметил он. — У вас было так же? — спросила она, подняв на него глаза, всё ещё влажные, но уже прояснённые. Он отвёл взгляд, как будто окно напротив было куда интереснее. — Разве не у всех так? Она не настаивала. Знала, что его память хранит слишком многое, чтобы всё это можно было излить в одном разговоре. Она знала… и потому решилась на большее. — Вы так никого и не встретили, — сказала она, почти шёпотом, но каждое слово прозвучало отчётливо. В них не было осуждения. Только понимание. Он усмехнулся — сухо, безрадостно. — Ни одна женщина не мечтает провести свою жизнь с угрюмым зельеваром, чей шарм ограничивается мастерством варить антидоты от яда. — Тогда давайте заключим сделку, — предложила Гермиона, ставя кружку на стол и вытирая последние слёзы с лица. — Если через двадцать лет мы всё ещё будем одиноки… женитесь на мне? Снейп бросил на неё взгляд, полный усталого недоверия. — Мисс Грейнджер… — Я ужасно готовлю, — перебила она, рассмеявшись. — А вы отменно ворчите. По-моему, мы прекрасно скрасим друг другу старость. — Сначала этот чёртов антиквар, теперь вы, — пробурчал он, массируя висок. — Дайте мне яду. Причём двойную порцию. — Вы сегодня прямо нарасхват, — хихикнула Гермиона. — Но честно, спасибо вам. Он не ответил, только чуть склонил голову — своего рода молчаливое «не за что». — Отдыхайте, — сказал он, поднимаясь. — Говорят, утро вечера мудренее. Гермиона проводила его до двери. Он остановился в проёме, глядя в коридор, окутанный вечерней тишиной. — Доброй ночи, — тихо сказала она. Он кивнул, но не сразу ушёл. Лишь через несколько секунд шагнул в темноту замка. Шёл, не глядя по сторонам. Каменные стены отражали его шаги пустым эхом. И всё же её слова не отпускали его. «Женитесь на мне». Она, конечно, шутила. Но даже шутка задела его сильнее, чем он хотел бы признать. Семья. Это слово звучало для него чуждо. Почти пугающе. В его собственном доме, в доме, где он вырос, не было тепла. Отец, вечно пьяный, срывался на крик и кулаки. Мать — сгорбленная, выцветшая женщина, у которой не осталось ни воли, ни надежды. Любви в их доме не было. И Снейп рано усвоил: семья — это ссоры, унижения, страх. Это место, откуда мечтаешь уйти и не возвращаться. Нет. Он не хотел семьи. И всё же, почему-то… почему-то он не мог перестать думать о её словах. И о том, как она смотрела на него, когда смеялась сквозь слёзы. Он задержался у поворота. На мгновение замер. Потом всё же пошёл дальше, но уже медленнее.

***

Комната вновь опустела. Её больше не наполняли шаги, ни тяжёлые, как у Рона, ни осторожные, как у Снейпа. Гермиона осталась одна. Тишина вернулась, словно оберегая её остатки спокойствия. Она взглянула на остывший чай. Осторожно поднесла кружку к губам и сделала последний глоток. Горьковатый вкус настоя, оставшийся на языке, как будто возвращал к реальности. Она поставила кружку на прикроватную тумбочку и опустила взгляд вниз — на галстук, всё ещё лежавший на кровати. «Он безнадёжно испорчен, — подумала она, проводя пальцами по мятой, влажной ткани. Края были пропитаны слезами, местами — смяты, словно кто-то вцепился в него в отчаянии. — Нужно будет купить ему новый.» Она взяла галстук в руки, медленно разглядывая его. Строгий, чёрный, с почти незаметной диагональной полоской — такой мог бы носить человек, который не любит лишних деталей, но ценит порядок. Такой, как он. Ткань приятно скользила между пальцев, прохладная и гладкая, как шёлк. Гермиона вдруг поняла, как много глупостей наговорила. Пусть даже в шутку. Даже предложила ему жениться на ней. Она прикусила губу, вспоминая его взгляд — в равной степени озадаченный и усталый, как будто он не был уверен, всерьёз ли это сказано или от отчаяния, из переутомления. И как же глупо всё это звучало теперь. Выйти замуж. За Снейпа. Да ещё через двадцать лет. «Ты просто хотела разрядить обстановку, — попыталась оправдать себя Гермиона. — Пошутить, увести разговор. Вот и вырвалось.» Но внутри всё равно ворочалось неловкое чувство. Она редко позволяла себе говорить первое, что приходило в голову. А теперь позволила. Позволила себе слабость. И не перед кем-нибудь, а перед ним. Снейп. Он был человеком, к которому сложно было приблизиться, и тем более — невозможно было завоевать его расположение. Слишком замкнутый, слишком холодный, слишком… проницательный. Он не делал вид, не подыгрывал, не притворялся. И, быть может, именно потому в его присутствии хотелось быть честной. Даже если это означало говорить странности. Даже если это означало — показаться уязвимой. «Почему я так легко открылась ему?» Гермиона перевела взгляд на галстук, лежащий рядом. Теперь, когда слёзы высохли, ткань казалась чуть шершавой, словно запомнила боль, которую в себя впитала. Она провела по нему ладонью, как будто пыталась загладить вину — перед ним, перед собой. «Зачем он приходил?» Воспоминание о том, как он появился в её спальне, как сел рядом, как коснулся плеча… Всё это вдруг обрушилось на неё лавиной. А потом — объятие. Не неловкое, не поспешное, не формальное. Настоящее. Такое, каких ей давно не хватало. Простое человеческое тепло. Ни намёка на желание, ни двойного смысла — только молчаливое сочувствие. Она вздохнула и села на постели, подтянув колени к груди. Голова всё ещё болела, внутри будто что-то распухло от не выговоренных чувств. «Я не должна так к нему тянуться, — подумала она. — Не должна, потому что знаю, как это кончится. Он отдалится от меня, как только почувствует, что я переступаю черту. Или я испугаюсь и отступлю первой.» И всё же — было уже поздно. Гермиона потёрла виски — голова гудела от слёз и переутомления. Казалось, она могла уснуть прямо здесь, сидя. Не раздеваясь, она забралась под одеяло. Потянулась к выключателю, свет погас. В темноте остался только ровный, прерывистый звук её дыхания. Сон пришёл не сразу. Но когда всё же накрыл — был глубоким, тяжёлым и почти без снов.