Солнце Цишань Вэнь

–Вэй Усянь!– крик, разорвавший умиротворяющую тишину Облачных Глубин, словно треснувшее стекло, разлетелся диссонансом по обители клана Лань. –Не позорь клан Лань! – обычно непроницаемый, Лань Цижэнь, обуреваемый гневом, отбросил в сторону маску невозмутимости, что всегда отличала его. Напряжение, густое и ощутимое, наполнило Зал Ордена, зловещим контрастом врезаясь в привычную безмятежность и дисциплину. Вэй Ин, неугомонный Вэй Усянь, был ошеломлен. То, что начиналось как обычный отчет об успешно завершенной миссии, обернулось яростной отповедью Лань Цижэня. Бросив взгляд на собравшихся в зале старейшин клана Лань, он понял – они пришли лишь затем, чтобы стать свидетелями очередной порции нравоучений, предназначенной для его непокорной головы. – Учитель Цижэнь, я не понимаю причины вашего гнева. Мы только что с успехом завершили поручение, даже ваши драгоценные нефриты в целости и сохранности! – воскликнул Вэй Ин, заметив, как на лбу Лань Цижэня забилась пульсирующая вена при упоминании любимых племянников. – Учитель Лань, что я должен был сделать? Мы успешно завершили охоту, и ваши… два нефрита в полном порядке! — Ты отступник, ты позорище, как и твоя мать, бесстыдник! Да как ты смеешь так хвастаться?! — выплюнул Лань Цижэнь с такой ядовитой злобой, что привычная улыбка мигом слетела с лица Вэй Усяня, словно осенний лист, сорванный порывом ветра. Упоминание матери, эта незаживающая рана, отозвалось в душе Вэй Усяня острой болью. Растерянный, он искал поддержки в глазах Лань Чжаня, но натолкнулся на ледяное равнодушие. Его возлюбленный молчал, словно каменное изваяние. Лишь Лань Сичэнь, казалось, был слегка обескуражен гневной тирадой дяди. Первый Нефрит, нарушив тягостное молчание, произнес: — Дядя, простите, но в чем причина столь резкого гнева? Господин Вэй прав, пропасть, которую мы обнаружили сегодня, была успешно устранена. Не могли бы вы объяснить нам, что вызвало ваше раздражение?— спросил он с мягкой учтивостью, присущей ему одному. — Раздражение? Да, это подходящее слово, но сегодня всему этому будет положен конец! Старейшины ордена более не желают терпеть в наших рядах человека, практикующего темные искусства! — провозгласил Лань Цижэнь, повышая голос до громовых раскатов. – Более того, он использует свои мерзкие трюки, прикрываясь именем Ордена Лань! Это возмутительно! Учитель Цижэнь выглядел так, словно готов был вырвать свою холеную бородку в приступе бессильной ярости, которую он судорожно поглаживал, тщетно пытаясь обуздать свой гнев. –Как орден Лань, чьим правилом является искоренение зла, может позволить отступнику решать вопросы ордена?! Если ты хочешь остаться здесь, ты должен затвориться в уединении, пока не откажешься от своих темных практик! — отрезал старик. — Затвориться в уединении? Ты хочешь меня запереть? – Сердце Вэй Усяня болезненно сжалось от невыносимого напряжения, усугубленного безразличием любимого человека. — Лань Чжань… Ты слышишь, что говорит твой дядя? Он хочет меня запереть!— с натянутым смехом произнес Вэй Ин. –Ты ничего не скажешь, Лань-эр-гэгэ?– В присутствии старейшин ордена, пристально наблюдавших за каждым их движением, Лань Ванцзи чувствовал себя словно загнанный в угол зверь. В жестокой борьбе между долгом и любовью Лань Чжань сделал свой выбор. –Это лучшее для Вэй Ина — произнес Лань Чжань с ледяной отстраненностью, повергшей Вэй Усяня в полное замешательство. –Тёмная энергия вредит телу и разуму. — Ты думаешь, что я представляю для тебя опасность? Или боишься, что я опозорю орден Лань? —… –Ханьгуань-цзюнь! — отчаянно выкрикнул темный заклинатель. — Молодой господин Вэй, не стоит отчаиваться, мы должны… — Лань Сичэнь попытался смягчить удар, но Вэй Усянь оборвал его на полуслове. — Ты тоже так считаешь, Цзэу-цзюнь? — Голос Вэй Усяня дрогнул, а сердце, казалось, рассыпалось на тысячи осколков. — Неужели ты тоже думаешь, что сила, которую я использую, настолько порочна, даже после того, как я спас их, низвергнутых в бездну, отправив на дно озера Билин? Ханьгуан-цзюнь, скажи же что-нибудь! Прошу… хоть слово… дай мне повод остаться. Если ты этого хочешь, я, возможно, смогу выдержать даже язвительные упреки Лань Цижэня. —… Ожидание оказалось тщетным. Лань Чжань хранил молчание, всем своим видом демонстрируя поддержку позиции дяди. Старейшины, наблюдавшие за этой сценой, самодовольно переглядывались. — Вот как… Ну что ж… — Надежды Вэй Усяня развеялись, словно горсть песка, выпущенная на волю ветру. — Чего ты ожидал? Мои племянники – моя гордость, они воспитаны в лучших традициях нашего клана. Они никогда не поддержат отступника! — Лань Цижэнь не унимался, извергая слова, словно кипящую лаву. — Неважно, что, по-твоему, чувствует Ванцзи. Правила клана Лань священны, и он следует им безукоризненно! Если ты все же осмелишься остаться здесь, тебя ждет заточение! Для Вэй Усяня это было подобно агонии. Лица старейшин выражали лишь отвращение, а Лань Цижэнь кривил губы в привычной гримасе гнева, которую тот неизменно демонстрировал при виде Вэй Усяня. Цзэу-цзюнь оставался невозмутимым, его глаза были закрыты, словно он предпочитал отгородиться от происходящего. И, наконец, тот, кто пробудил в его сердце чувства привязанности и тоски, застыл на месте, словно окаменевшая статуя. Даже когда человека, которому он, пусть и безмолвно, признался в любви, подвергали нападкам, он не шелохнулся. Вэй Усянь больше не мог выносить этот град несправедливых обвинений. С него довольно. Довольно для Вэй Усяня, который всегда стремился жить, не зная сожалений. Как я мог позволить им сломить меня? Позволить этим ханжам, чья справедливость — лишь позерство, подчинить мою волю? Никогда! Я не склоню головы перед этими людьми, предпочитающими невежество прозрению, слепо следующими догмам, которые сами же и нарушают, когда им это выгодно. Лицемеры! Они извращают правила, как им вздумается, а когда преступают их — делают вид, будто ничего не произошло. Какой "праведный" Орден! –Если так, то я ухожу! – выплюнул Вэй Усянь, разворачиваясь к выходу. Сорвал с пояса нефритовый жетон, символ его пребывания в Лань, он с яростью швырнул его на пол и растоптал. Хруст разломанного нефрита стал финальным аккордом его решения. Жетона больше нет, пути назад тоже. Человек, который любит, должен поддерживать, а не позволять своей семье попирать твою душу. Вэй Усянь – вольная птица, и клетка, сотканная из их правил и предрассудков, не для него. Слезы? Нет, я не позволю себе этой слабости. Плакать из-за тех, кто так поступил со мной? Они этого не заслуживают. Слезы – это святыня, их нельзя проливать перед недостойными. Но сердце все равно сжималось от тяжести… Он покинул Лань… И теперь – пустота. Куда идти? В Ордене Гусу Лань после ухода Вэй Усяня образовалась зияющая брешь, ощутимая в каждом уголке, в каждом коридоре. Тишина, оставшаяся после его шагов, стала давящей, словно вместе с ним ушла сама жизнь, та искра радости, что прежде наполняла это место. Но они были слишком слепы, чтобы это увидеть. Старейшины клана были ошеломлены. Они ожидали ожесточенного сопротивления, бунта, скандала. Они даже предвидели гнев Лань Ванцзи, который не захочет отпускать его. Лань Чжань стоял неподвижно, как изваяние, устремив взгляд в пустоту, где только что был Вэй Усянь. На его лице не дрогнул ни один мускул, но в глубине глаз бушевала буря, которую не мог не заметить Лань Сичэнь, с тревогой наблюдавший за братом. — Успокойся, Ванцзи. Он вернется. Ему просто нужно понять, что темный путь – это ошибка, и тогда он вернется к тебе, — тщетно пытался Лань Цижэнь успокоить племянника, готового броситься в погоню за беглецом. — Мгм. Лань Сичэнь, осмелившись, коснулся плеча брата. — Ванцзи, все в порядке? Лань Чжань едва заметно кивнул. Уход Вэй Усяня оставил в нем глубокую рану, несмотря на внешнее спокойствие. В его глазах плескалось раздражение от случившегося. Тем временем Лань Цижэнь, хотя и был уверен в своей правоте, не мог отделаться от сомнений. Он знал, что энергия, которую использовал Вэй Усянь, опасна, но он также помнил, сколько раз этот юный некромант спасал орден. Напряжение в Гусу Лань было ощутимым, и Лань Цижэнь чувствовал тяжесть ответственности за будущее ордена, который он должен был передать Лань Сичэню в целости и сохранности. День догорал, и косые лучи солнца пронзали окна, вытягивая тени в пустынных коридорах, словно призрачные руки. Для Лань Цижэня стало неприятным сюрпризом, что этот возмутитель спокойствия не объявился. Некоторые заклинатели исподтишка заключали пари, гадая, сколько времени понадобится Вэй Усяню, чтобы с покаянным видом вернуться в орден и мольбами выпросить прощение. Всем было очевидно – Вэй Усяню больше некуда податься. Лань Чжань хранил безмолвие, но в его пустом взгляде читалась отрешенность, будто мысли его блуждали в далеких краях. Лань Сичэнь, обеспокоенный состоянием брата, решился прервать тягостное молчание. — Ванцзи, я знаю, что эта ситуация тебя сильно задела. Вэй Усянь был твоим другом, и тебе, должно быть, больно видеть его уход, – произнес Лань Сичэнь с присущей ему мягкостью. Лань Чжань едва заметно кивнул, не отводя взгляда. Лань Сичэнь, всегда сдержанный в проявлении чувств, умел читать между строк, понимая особую связь, что связывала его брата и Вэй Усяня. — Ванцзи, ты хочешь поговорить об этом? – спросил Лань Сичэнь, сохраняя в голосе спокойствие и сочувствие. Лань Ванцзи отрицательно покачал головой. Лань Сичэнь попытался утешить его, повторив слова, сказанные ранее дядей: – Успокойся, Ванцзи, он вернется. Никто в ордене Гусу Лань и представить не мог, что этот день станет последним днем, когда они видели Вэй Усяня на очень и очень долгое время.