А вы знаете легенду о Мегалодоне?

Безукоризненно мертв — Lodoss

      — С пути-то долго шёл? Или с угла? — голос хриплый, словно песок на языке. Тэхён моргает, не сразу вкуривает, чешет затылок. С какого, нахрен, угла?       — Ну, если углом у вас тут зовут болото — тогда да, с угла.       С Тэхеном за столом мужики. Он сам к ним подсел. Скучно пить одному. А эти-то переглядываются. Кто-то хмыкает, кто-то машет рукой в сторону стойки.       — Пиво нальют. Жрать принесут. Голодными не держим.       Отлично. То что нужно. Тэхён корчит ухмылку, разваливается на лавке, кидает взгляд по сторонам. Всё тут как в музее ведьм. Дерево, веники, какие-то узлы на стенах, резные чертополохи на столах. Орнаменты — сплошь и рядом, словно тут не пьют, а молятся.       Ким прикусывает губу, залипает взглядом на амулет, который качается над головой. Интересно…       Это тут у всех? Или только в этой дыре? Тэхен устраивается поудобнее, шарит глазами по стенам, делает вид, что разглядывает резьбу, но на самом деле мерит мужиков глазами.       — А вы тут все местные? С детства? — бросает как бы между делом, будто ни к чему не клонит. Мужик пощёлкивает пальцами по столу, хмурится, словно всё это слышал тысячу раз. Один — тот, что постарше, не сразу отзывается.       — Куда ж тут не местные-то? Ты ж не первый день живёшь, видать… Сам знаешь. Тэхён кивает, делает вид, будто всё понял:       — Ну да… Место у вас… Интересное, — он прикусывает губу, засовывает руки в карманы, наклоняется чуть ближе, — Забрёл. Случайно. По тропе шёл — а тут, глядь… Деревня. Маяк. Подумал, хоть передохну.       Ким не смотрит прямо, делает вид, что любуется амулетом над стойкой: — Слыхал тут ещё… Мегалодона какого-то ищут… Чё за бабайка такая? Мужики снова переглядываются, младший хмыкает, старший постукивает по столу. Кто-то поскрипывает лавкой, чешет щёку. Задумался:       — Слыхал, значит, турист, — хмыкает в нос, будто не верит ни слову. — Куда идешь то хоть? Часом не Трясовку ищешь?       Тря.. Что? Тэхён не думает даже, кивает так, для приличия:       — Ага. Туда, — лишь бы отъебались с этими названиями. Он не путеводитель приехал писать по местным достопримечательностям. Хотя нет. Только по одной. Ему Мегалодона подавай.       И тут — грохот. Кто-то швыряет на стол деревянную миску. Густая, тёмная каша с чем-то, пахнет рыбой, дымом и травами. Следом — глиняная кружка, на четверть вымытая, на три четверти покрытая налётом от всех, кто пил до него.       Мужики подталкиваю мол:       — Ешь. Пей, турист. Чем горазды. Потом байки будут.       Тэхён смотрит на эту хрень, пытается угадать, что это вообще такое. Каша серого цвета, пахнет так, что желудок сжимается, но руки сами тянутся, он не ел с ночи. Ким берёт кружку, отхлёбывает маленький глоток, и в тот же миг… Мать вашу…       Жжёт горло, ломит язык, словно глотнул растворителя. Глаза на лоб, а внутри — пожар. Мину сто процентов скукуризил такую, что глянуть страшно. Хоть сейчас в цирк уродов.       Мужики едят как кони. Ложки гремят по дереву, каша улетает в пасти, будто это лучшее блюдо в мире. Один отхлёбывает из кружки, второй сразу следом, словно это не огненная отрава, а глоток родниковой воды.       Тэхён краем глаза косится, поджимает губы, морщится, но не отстаёт. Берёт ещё ложку, ещё глоток. Каждый раз перекашивает, будто жрёт цемент вперемешку с керосином, но кивает, делает вид, что так и надо. Прекрасно привается в местный быт. Еще бы премию за это. Младший ставит кружку, вытирает рот рукавом, облокачивается на стол, щурится.       — А чё ты, парень, про Мегалодона сразу… У нас тут и попроще страшилок хватает.       Он ковыряет ногтем скол на кружке, будто вспоминает неохотно и вдруг выдаёт, не глядя в лицо:       — Слыхал, небось, как девку тут вода унесла? — Старший тихо хмыкает, но не перебивает. — Года… Этак четыре назад. Или пять. Осень тоже была. Туман стоял как молоко. Тихо. Птицы не орали. Вообще никто не шумел. Как сейчас, когда штормом воняет.       Он на секунду замирает, ловит взгляд Тэхёна:       — Шла домой, вечером, с пирса. Одна. Сети помогала тащить, — голос становится ниже, словно щекочет пространство. — И всё. Не дошла. Пропала. Ни следа. Ни крика. Ничего. Только следы на глине и платок на воде.       Тэхён не усмехается. Не шутит. Не сыплет остротами. На секунду замирает, слушает тишину, как будто ощущает туман и слышит шорох глины под ногами. Живую картинку. Как девчонка идёт домой. Как кто-то ждёт её на пороге. Как не дождался.       Ким проводит языком по губе, отрывает взгляд от кружки, шевелит пальцами по столу. Тихо выдыхает:       — Это… Вы её знали? Ну, кто она была? Чья?.. Старший медленно выдыхает, не сразу, но всё-таки говорит:       — Знавали… Как же не знали. Ещё пацанами по двору за ней бегали, — он почёсывает шею, будто зудит память. — Внучка бабки-Знахарки. Тётка старая, с травами все носилась. Жива, кстати, ещё. Слепая правда… Но… — он шмыгает носом, словно жалеет, что вспомнил.       — Хорошая была девка. Работящая. Жаль.       Тэхён берёт кружку, покачивает в руке. Смотрит в тёмную жижу. Выдыхает в нос.       — Ну чё… Помянем.       Мужики переглядываются, кивают почти одобрительно и вторят:       — Помянем…       Все пьют молча. Не чокаясь. Как надо. Тэхён делает глоток и вдруг ловит себя на мысли — не дерёт больше так, заходит как надо. А значит все, приехали. Он ставит кружку, откидывается на спинку, выдыхает, разглядывает таверну.       К вечеру становится шумнее. Сколько он уже тут? Люди заходят, тянут доски, стулья, садятся целыми семьями. Кто-то приносит рыбу, кто-то тащит сухие лепёшки. Многие со своими харчами. Не как в городе, мол, нет-нет, только покупайте.       Кто-то открывает дверь, кто-то подтягивает скамью, кто-то пихает соседа локтем, устраиваясь поближе к огню. Смех ползет по стенам, пахнет жареной рыбой, дымом, пережаренной луковой шелухой, какими-то травами, такими горькими, что Тэхён невольно морщится, вдыхая их.       Женщины шуршат тряпками, разворачивают узлы, выкладывают на столы лепёшки, какие-то тёмные корки, что-то мясное, запечённое в соли. Мужики наливают, шлёпают ладонями по столешницам, трещат пальцами, будто время здесь считают не по часам, а по гулу разговоров. У всех руки шершавые, пальцы кривые, ногти обломанные до мяса.        Тэхён смотрит и будто чувствует это под кожей — как будто всё здесь живое. Да – натянутое, грубое, но тёплое, настоящее. А он кто? Белоручка. Городской. Кожа чистая, ногти целехонькие. Даже вонючий рюкзак за спиной — и тот дорогой. Он проводит пальцем по краю кружки, не спеша делает глоток, и только тогда понимает — бормотуха больше не лезет как яд, наоборот… Плавится на языке, как будто всегда пил только это.       Глаза замыливаются, фокус плывёт.       Кажется… Точно мир становится мягче. Как будто не зря пришёл. Будто в другой жизни он бы мог родиться тут же. Среди них.       И вдруг кто-то наклоняется к столу ближе. Тот самый, постарше. Пальцы короткие, в шрамах, кажется не руками работает, а ломает что-то каждый день. Стучит костяшками по дереву.       — Мегалодона ищешь… Значит, — не вопрос. Констатация. Наконец-то. Ким только этого и ждал.       Он отрывается от кружки. Щурится. Остатками трезвого сознания пытается запомнить важную информацию. Но, как то неожиданно понимает, что притихли все — даже те, кто только что жевал, хохотал, орал через весь зал. Становится глухо. Не по-настоящему — просто шум будто гаснет на заднем фоне, как звук в воде.       Мужик вытаскивает из кармана маленький нож, снимает с пальца грязный лоскут ткани, разворачивает — там кусок высушенной травы. Мятый, серый. Как засохший мох. Выглядит как мусор. Но мужик кладёт на стол аккуратно. Почти бережно.       — Пятьдесят лет назад… — тихо, почти шёпотом. — Была тут ночь. Точно такая же. Собрались тогда тоже вот так — пили, смеялись, жрали… А потом загорелся свет. Красный. Видал такой?       Тэхён молчит. Кивает.       — Значит, знаешь, — он хрустит пальцами, давит сухую траву в крошку. — Мы тогда не сразу поняли. Поздно. Вода потекла вспять, куры сбились в кучу. А когда шторы закрыли все до одной, узлы на верёвках — в каждую избу повесили. Не помогло. Мегалодон уже был тут.       Мужик замолкает. Кто-то из-за спины поддакивает:       — А еще в тот дикий год был тут один. Как ты. С рюкзаком. Так, он и не вернулся. Тэхён хмурится:       — Подождите… Я ж читал. Приезжали уже. Репортажи были. Съёмки. Статьи. Все уехали потом. Живые.       Мужики переглядываются. Старший поворачивается к нему медленно, хрустит шеей.       — Репортажники… Те галдят, да уезжают. А этот… искал. По-настоящему.       Тэхён чуть выпрямляется:       — Кто?       — Говорил — "Хтонь ищу, легенды люблю", — мужик усмехается пусто. — Сидел так же. Кривился вот так же, но пил. И слушал.       За столом молчат. Только один кивает, будто подтверждает каждое слово.       — Всё лазил, допытывался. Про маяк спрашивал. Про красный свет. Про соль на тропах, — он скребёт ногтем по столу. — В море ушёл потом. На лодке старой. У деда Харлы выменял её. На что-то… то ли часы, то ли зажигалку…       Кто-то перебивает, цокает языком:       — Говорили ему тогда — штормом пахнет. А он смеялся. Море ж гладкое было как стекло. Тихое совсем.       Мужик наклоняется ближе, палец упирается Тэхёну в грудь:       — А ты знаешь, что это значит? Море ждало. Завлекало, как девка блудная. Тихо… Чтобы до конца затащить. Тэхён проводит пальцем по краю кружки. Смотрит в пустоту. И давит:        — А когда ж он?.. — Голос срывается. Слишком тихо выходит. Он хмурится, глотает воздух, и добавляет чётче: — Когда ж этот Мегалодон приходит-то?       Мужики снова переглядываются. Тот, что постарше, усмехается уголком губ. Медленно. Почти с жалостью. И вдруг:       — У, раз ты пришёл... Значит, скоро.       Не понял. Что значит скоро? Как то, что Ким рвал жопу в кустах в лесу, пока сюда перся связано с тем, что Монстр вдруг соизволить появиться? Унюхает? Он реально откровенно охуел от такого заявления. Да, конечно. Щас ещё напишут в прогнозе по телевизору: "Прибытие Мегалодона — ожидается с минуты на минуту, следите за новостями". Прекрасно.       Мужик вдруг кривится, будто вспомнил что-то важное. Притихает. Говорит глухо:        — Ты, это… Ближе к деревне держись. Не суйся в море, — остальные поддакивают, кто-то качает головой, кто-то снова глотает это чёртово пойло. И тут… Тэхён отвлекается.        Дети. Двое мелких пацанов, лет по пять, может, шесть. Подбегают к нему, суют что-то в ладонь. Ким морщится, разворачивает пальцы. Травинка. Высохшая. Скрученная в узел. Смешно. Почти трогательно. Оберег, что ли? Заботятся. Мило. Старший за столом облокачивается на спинку скамьи, как будто вот-вот добавит что-то еще, а Ким не успевает даже сказать спасибо мелким. Не сразу вкуривает, что происходит.              Кто-то рядом ставит ложку в миску. Громко. Глухо. С таким мерзким “тук”, что он вздрагивает, как бы кто-то выстрелил. Ким мотает головой, хочет уже выдохнуть, но тут — вторая. Третья. Глухо. Громко. Глухо. Стук ложек по дереву разлетается по залу, будто по цепочке. Сначала медленно. Потом чаще.             Тук. Тук. Тук. Тук.       Будто кто-то завёл чертову шкатулку без музыки. Пара секунд — и всё замирает. Тэхён переводит взгляд на стол. Каждый — оставил по ложке в миске.       Ровно одну.       Ровно по центру. Он сначала думает — послышалось. Просто кто-то закончил жрать. Но нет. Все.       Абсолютно все.       По очереди. Ставят последние ложки в свои миски. В каждую — только по одной. И тут первые подрываются дети. Хватают миски, тащат их к старой деревянной бочке у стены. Бегут цепочкой. Весело. Будто игра.             Жутковато. Но никто не шепчется. Никто не боится. Наоборот — смеются, треплют друг друга по плечу. Хохочут, швыряют туда еду, бросают лепёшки, кто-то даже специально плюёт в миску, как будто так надо. Кто-то показывает пальцы "рога" — складывает их на голове, корчит рожу. Их уже больше.       Десятка два, наверное. Разного роста. В разном тряпьё. Кто в старых, залатанных штанах, кто босиком. Грязные локти, колени в синяках, слипшиеся чёлки. Один в вязаном свитере с обвисшей пряжей, будто не по росту. Девчонка с растрёпанными косичками, носом шмыгает — сопли блестят на свету.       Они снуют туда-сюда, перебрасываются обрывками слов, смеются странно — как будто хрипло, как будто курлыкают как чайки. Мисками гремят, хлеб кидают с размаху, крошки летят в разные стороны. Кто-то специально бросает так, чтобы еда отскочила от края бочки и рухнула на пол. Хохочет, как малёк на крючке. Веселятся. И пахнет от них — не грязью даже, а чем-то… Как от травы, высохшей на солнце. Горько. Так, будто эти дети сами — часть этой земли.       А взрослые… Смотрят. Серьёзно. Спокойно. После встают сами. Идут следом. Берут свои миски. Кто-то кидает туда кусок хлеба. Кто-то ломоть рыбы. Но главное — тишина пропадает сразу. Словно и не было того жуткого ритма. Разговоры возвращаются. Продолжают шутить, смеяться. Обычное дело.       Тэхён щурится. Переводит взгляд на бочку. На еду в ней. Ну… Логично, да? Наверное, удобрение. Ну, типа перегной там какой-то. Для земли. Для огородов. Наверное. Явно земля тут не очень. Справляются хотя б так.       Только вот нахера тогда это делать так. Неужели нельзя было просто. Ну. Доел — подошёл — выкинул. По-тихому. По-человечески. А тут — по часам. Развлекаловка для туриста? Вряд ли. Все так четко. Каждый день так делают. Все уже встали. Уже дошли до бочки. Уже, кажется, закончили.        А Тэхён — всё сидит. Как дурак. Щурится, переводит взгляд с одного на другого. Он сглатывает. Медленно выдыхает. В голове крутится только одно: "не выделяйся". Уже залез за забор к мертвому старику, уже обосрался в лесу, уже нарывался на "Фею-Крёстную". Хватит. Притормозит хоть тут.       Он хватает со стола кусок лепёшки, ломает его пальцами, будто так и задумано. Будто знает, что делает. Словно понимает, зачем. Ха. Конечно. Тэхён вообще нихуя не понимает. Но руку тянет — кидает хлеб туда же, в бочку. Поверх остального. Желудок скручивает узлом. Как идиот. Как последний дурень. Он выдыхает, сгибает пальцы в кулак, оборачивается ко всем, натягивает самую широченную ухмылку из всех, что у него есть.       Типа "свой".       Типа "посмотрите на меня".       Типа "правильно сделал". И получает хлопок по плечу. Сильный. Прямо в лопатку.        — Молодец, турист — ухмыляется кто-то сбоку, будто Тэхён правда заслужил это слово.       Проходит еще пару часов прежде чем Ким остаётся сидеть за пустым столом, даже когда все уже расходятся. Кто-то ещё у стойки бухтит про сети и ветер, кто-то вытаскивает из-под стола какую-то тряпку — видимо, будет ночевать прямо тут, как есть.       Тэхён шарит взглядом по таверне. Спать, конечно, в обнимку с табуретом — не самая блестящая перспектива. Но переться пьяным обратно к маяку — ещё хуже. Уверен, сломает себе шею где-нибудь на склоне. Или вырубит прямо в поле. Тогда уж точно хрен застанет Монстра. Да и страшновато, мало ли какие звери шарятся в высокой траве.       На лавке? Похер. Раз никто не гонит — значит, можно. Он не один тут такой “бездомный”. Покурить бы только. Хоть и бросил уже давненько. Но сейчас прям тянет.       Пачка наверняка мокрая после болота, но вдруг высохла? Была не была.       Выходит на улицу.       Воздух — как нож. Холодный, будто насквозь. Достаёт смятый бычок из кармана, щёлкает зажигалкой — три раза мимо. Руки трясутся, но всё-таки загорается.       Затягивается.       Гадость. Но хоть что-то. Темно. Как в жопе. Фонарей нет. Ламп нет. Вообще ничего. Да и какие фонари? Непонятно даже есть ли электричество где-то кроме маяка. А здесь только хриплый свет из приоткрытой двери таверны да еле заметный запах гари.       Ветер шевелит мёртвую траву. Шуршит в сухих зарослях. Где-то далеко перекликаются звери. Тонкие, чужие звуки. То ли лес, то ли поле. Ворочаются тени. Где-то ухает сова — глухо, тяжело. Странно. Дико. Но свободно.       Совсем не как ночью на берегу, в той каменной западне. Там давило. Там — будто море дышало тебе в затылок. А здесь… Воздух пустой, не цепляется за кожу. Можно дышать. Почти спокойно.       Тэхён вжимает руки в карманы, щурится в темноту. Поднимает голову. И тут его будто пробивает.       Небо. Чёрное, глубокое, кажется кто-то вылил туда чернильную банку. Такое… живое. Как будто смотришь не вверх, а вниз. В воду. В тёплый, тягучий океан. Звёзды там как рыбки. Маленькие, светящиеся, медленно плавают по чёрной глубине.       То вспыхнут ярче.       То исчезнут, словно ушли ко дну. Тихо резвятся в этом небесном море. И только одинокий свет маяка режет это спокойствие. Как гарпун. Как страшная рука, что лезет в воду, чтобы выловить их всех. Звёзды будто морщатся, разбегаются по небу, как мальки под ногами.       Маяк.       На самой верхушке скалы. Медленно, равномерно, без устали режет светом тьму. Словно проверяет — всё ли ещё на месте. Все ли видят, кто тут главный. Свет крутится ровно. Медленно.       Ким выдыхает дым в небо. И, кажется…       Кажется, под фонарём кто-то есть. Силуэт — тонкий, живой. Мелькает в тени как призрак. И когда свет снова выхватывает фигуру — в темноте вспыхивает крошечная искра.       Сигарета.       Кто-то стоит. Точно так же, как он. Смотрит на деревню. Тэхён сжимает зубы. Плюёт в сторону. Ну, конечно.       Смотрят. Хоть и далеко. Словно прямо в душу. А есть ли душа? Может смотреть-то некуда уже.