А вы знаете легенду о Мегалодоне?

Сегодня я снова увидел его. Не “этого” — того, кто был раньше. Был первым. У него всегда одни и те же глаза. Это ведь нормально, да? Только тень другая. У меня наоборот. Я сам уже не помню, как звали меня. 1?75/??/23

День первый: “День глины” Тэхён очухивается от того, что кто-то тычет ему в бок. Не нежно. Не аккуратно. А прям так — нагло, целенаправленно, с такой силой, будто пытаются нащупать кнопку "вкл" где-то под ребром.       Он дёргается, мотает головой, сквозь ресницы — свет.       Солнце. Дневной. Ага, заебись. Вот и утро. Голова гудит, как трансформатор на вокзале.        Во рту — пустыня, и будто кто-то туда настриг мокрого войлока. Разомкнуть губы не то что тяжело — нереально. Под язык будто залез кто-то, кто жрёт железо. Он приподнимается, скамейка под ним скрипит, как старая шлюха.        И вот снова — тык. Пальцем. В бок. Тэхён откровенно бесится:       — Ты чё, блять? Совсем ахуел? — верх дружелюбия. Ким по утрам явно не лапочка. Особенно с похмелья. Особенно после той бойды, что делил вчера с мужиками.       Он приоткрывает один глаз. Опускает взгляд — перед ним стоит пацан. Лет шесть. Лохматый. С козявкой под носом и с выражением лица, как у налогового инспектора.       — День глины, дядя, — говорит пацан, будто это всё объясняет. — Пойдём.       И хватает за руку. Просто. Без права вето.       Тащит. Хватает же силы у пиздюка. Тэхён спотыкается, матерится себе под нос, на ходу застёгивает куртку. Пальцы ломит от холода, башка всё ещё гудит, а идут они долго. Через деревню, мимо заплатанных домов, где дым из труб воняет гарью и чем-то рыбным, через тропу, где трава спрессована в кашу, и всё под ногами скользит как жир.       Пацан тащит уверенно — как будто всю жизнь знает эту тропу, каждую кочку. А Тэхён — как городская шавка на даче: ботинки вязнут, ветки лезут в рожу, одна рука в кармане, вторая в цепких ладонях ребёнка, который, видимо, решил, что ему выдали нового питомца на утро.       Наконец, поднимаются на гребень. Сверху видно — под ногами резкий обрыв, а внизу — берег, серый, длинный. Море плещется далеко, но вся линия усыпана движением. Бегают дети. Много. С десяток. Два. Может, больше. Мелкие, лохматые, кто босиком, кто в сапогах, кто с глиной по локоть. Собирают её прямо с отмели, как будто золото моют.       А чуть ближе к обрыву — костры. Прямо на камнях. Дым ползёт вверх, едкий, тянется к небу, как будто не хочет быть частью всего этого. Вокруг костров — взрослые. Кто сидит, кто машет палкой, кто подкладывает в огонь. Видно, как в пламени лежит что-то — мелкое, неровное. Похоже на фигурки. Лепят, сушат, обжигают — типа местный арт-фестиваль на Краю Света.       Пацан тащит дальше — вниз по тропке. Камни шатаются под ногами, песок скользит, и Тэхён в какой-то момент чуть не навернулся на задницу. Вцепился в плечо мелкого — тот не жалуется. Стальной, блять, ребёнок.       Наконец, они добираются до пляжа. Глина — чёрная, вязкая, тянется как смола. Дети сидят на корточках, хрюкают от удовольствия, мнут её, лепят. Перед каждым — своя работа. Фигурки. Тэхён подходит ближе. Смотрит.       И сначала — даже мило. Какие-то уродцы, акулы с ногами, крокодилы с жабрами, будто лепили по памяти с плохого сна. А потом он присматривается. Все фигурки с зубами. Острыми. Как лезвия.        У всех глаза — человеческие. Местами даже знакомые.        Один ребёнок лепит акулу, у которой вместо рта — ровный, гладкий шов. Как будто рот зашили. Не может сожрать. Только глядеть.       — Это маленькие мегалодоны, — говорит пацан с козявкой, не отрывая взгляда от своей работы.       — Ну, ты это… молодец, что ли, — выдавливает Тэхён. Да, верно. Молодец. Отличное слово, чтобы описать вот этот пиздец. Классное, универсальное — и когда ребёнок нарисовал домик, и когда вылепил акулий гибрид со взглядом мертвеца.       Он трет лицо, вдыхает поглубже. Надо, бляха, понять, что происходит. Найти кого-то вменяемого. Задать пару вопросов. Узнать, какого хуя у детей вместо утренней зарядки — лепка демонов с человеческой мимикой.       Тэхён встаёт, обходит костры. Родители — сидят молча, как будто им это всё в кайф. Один мужик методично ворошит угли, другой что-то бормочет себе под нос. Женщина в платке поправляет фигурку, прежде чем закинуть в пламя — легко, словно в печь кладёт пирог, а не ритуальный артефакт уровня «адский натюрморт».       И вот она. Сидит, вросла в камень. Платок сползает, пальцы узловатые, взгляд не мигает. Рядом — фляга, запах которой даёт по мозгам сильнее, чем вчерашняя бормотуха. Ким мнётся. Подходит, но не сразу садится. Чешет затылок. Ковыряет подошвой землю. Выдаёт что-то между "гм" и "бля".       — Э… Простите… — кивает в сторону детей. — Это у вас тут… конкурс по Лавкрафту, или как?       Ноль реакции. А как иначе? Только глаза. “Глубокие”, как лужа, в которой стопроцентно утонешь. Водянисто-голубые, как у всех, кроме Смотрителя. У того черные как ночь. Тэхён поджимает губы. Хочет вставить ещё одну недошутку, но внутри что-то сжимается. Он садится рядом со старухой. Осторожно. Она конечно не укусит, но рисковать не хочется. Смотрит на костёр, будто там найдёт смысл безумия.       — Просто… — начинает, потом запинается. — Хочу понять..       Но женщина не дослушивает. Говорит. Сама прекрасно знает. Не первый день живет на свете. А говорит не ему. Нет. В огонь. Как будто рассказывает пеплу, почему он должен греть.       — Рыбак был, — начинает. — Безрассудный. Сердцем горел, башкой не думал. Влюбился в русалку. Каждую ночь — к ней. А днём — пахал в деревне. Только вот мужики смеялись. Предупреждали. Он не слышал. Только морю верил.        — Носил ей чудовинки, — старуха морщит лицо, словно свечку держала. — Гребни, кольца, зеркальца. Всё с земли — туда. А она радовалась.        — Он звал её к себе. Говорил — место найду. Жить будем. Людей убедим. Хотел кров делить с ней, как с женщиной земной. Но не понимал. Что у земли с морем — разная плоть. Разная кровь.       Тэхён не перебивает. Смотрит в огонь. У костра шипит очередная фигурка.       — Однажды пошёл за ней. Вглубь. Сам. И случилось то, чего не бывает. И бывать не должно. Смешалась соль и людское семя. Появилось нечто. Плод их любви. Мерзкой. Противоестественной.       — Люди узнали. Убили обоих. Выкинули. В море. А плод остался. В её утробе. Рос. Жрал мать изнутри. И стал тем, что мы зовём — Мегалодон.       Тишина. Только ветер по берегу. Сказать нечего. Тэхен лишь кивает. Старуха делает глоток из деревянной фляги. Морщит губы. И говорит тихо, почти ласково:       — Вот и лепим. Чтобы не забыл. Чтобы знал: мы помним. А он — жрёт только тех, кто забывает.       Тэхён молчит. Долго. Смотрит в огонь. Смотрит, как трещит глина в костре. Как один за другим облезают зубы у фигурок. Пахнет гарью, грязью и чем-то… странным. Как будто мясо. Сырое.       Он выдыхает. Хочет вставить шутку. Что-то про «Disney бы охуел», или «великолепная сказка на ночь, спасибо, бабуля. Моя такие же травила». Но не выходит.       Потому что в этом пиздеце есть структура. И это — пугает больше всего. Не из-за того, что она страшная. Или мерзкая. Или наркоманская, в духе "трахался с русалкой, заделал демона, а потом деревня стала чистилищем".       А потому что она — живая. Часть быта. У селян не стоит вопрос "было это или нет". Они лепят. Сжигают. Помнят. Передают истории. Для них — это не фольклор. Это инструкция по выживанию.       Смотрит на море. Оно чёрное. Спокойное. Безмолвное. Но во взгляде Кима появляется что-то новое. Небольшая складка между бровями. Не страх. И не интерес.       Одержимость. Потому что, блять, ну серьёзно:       на кой хуй он притащил сюда свою жопу? В деревню, которой нет на картах. К маяку, что был только частью детских сказок.       К свету. Красному.       К мифу, в который он сам не верит — и всё равно тянется.       Тэхен сглатывает. Кивает в сторону моря.       — Значит, по-вашему, Он там?       Бабка не смотрит. Только шепчет:       — Не по-нашему. По-своему, — Кима такой ответ не устраивает. Вообще. Он хочет узнать. Кто. Что.        А главное — зачем?       В голове зудит, как рана под бинтом. Он встаёт. Быстро. Маяк стоит вдали, как торчащая кость. Мёртвая, одинокая, с занозой наверху. И если уж кто-то тут знает больше остальных — то это Смотритель. Сука с чётками и рожей "отъебись, я работаю". Тэхён сжимает зубы. Значит, надо до него добраться.       Или — к его дому. Ким успел сделать пару шагов по глине, как мысль щёлкает в черепе, словно пробка из бутылки: А что, если того типа нет на месте? Что, если он ушёл, к примеру, наблюдать за волнами, или там, пересчитывать гальку на берегу? Кто ж знает, какие у Смотрителя заботы.       Что ж. Тогда… тогда можно пробраться внутрь.Посмотреть, как он живёт. Что прячет. Как выглядит Маяк изнутри. Понять, что за хуйня с этим светом. Как Смотритель знает, когда его включать? Откуда? Кто его предупреждает? Но что если никто? Красный свет — это не просто лампа. Он горит не когда хотят. А когда надо. А кто решает, когда надо? Ким криво усмехается.       Нет, он не детектив. Не ищет истины. Он ищет Монстра. И если для этого надо влезть в чужую хату — что ж…       Он влезет.       Тэхёну понадобилось ещё добрых сорок минут, чтобы дойти до маяка. «Добрых» тут, конечно, чисто формально. Для красивого словца. Потому что ни один момент в этом пути добрым не был. Ветер бил в лицо. Камни под ногами — как лезвия. Глина — скользкая, вязкая, будто кто-то сверху специально вылил бадью соплей под кроссовки.       Плюс вечно ебучий склон. Сперва вверх, потом вниз. Лезешь, как проклятый. Как будто не к маяку идёшь, а в пасть собственного психоза.       Он пыхтит, матерится. В какой-то момент чуть не падает, срываясь со склона, ловит равновесие, как кот на каблуках. Выдыхает сквозь зубы:       — А всё, блять, ради одной лампочки.       Наконец — добирается. Смотрителя нигде не видно. Ни чёткого силуэта. Ни намёка на Фею-крёстную.       Тэхён останавливается, прислушивается. Тишина. Только ветер скребёт уши и гудит в башке, как с похмелья. Либо тип дома. Либо упиздовал в деревню. И пусть Ким не суеверный. Не верит в чудовищ, не боится сказок — но так, как сейчас он хочет, чтобы это был второй вариант, — не хотел даже диплом получить. Потому что если Смотритель сейчас дома… Он влетит туда, как мышь в капкан.       А ему нужно всё осмотреть. Внутри. Без свидетелей. Но как понять? Как, чёрт побери, понять — вернётся он через десять минут? Или топчется где-то у костров, попивая самогон? Тэхён глядит на маяк. Сквозь щель в двери — темно. Не слышно ни шагов, ни звона чёток, ни криков в стиле "Самоубийца?"       Тэхён мнётся на месте. Ну да, конечно. Прекрасная идея. В стиле плана Уолтера. Ладно. На цыпочках. Осторожно. Типа: "я тут мимо шёл, заблудился, дверь сама открылась, решил погреться. Уж извиняй, друг”. Он подходит ближе. Дверь деревянная. Криво покрашенная, облупленная, как спина у старого дракона. Ручка — ржавая, но не заперта. Щёлкает тихо, будто шепчет: "ну давай уже, чего ты, турист".       Ким замирает. Прислушивается. Тишина. Но дверь открывает. Темно. Пахнет солью, сыростью и железом. Где-то вдалеке капает вода. Под ногами — пыль. И деревянный пол.       Тэхён делает шаг. Один. Второй.       Он внутри.       — Ну, Тэ… — шепчет сам себе, — добро пожаловать в логово Мегалодоновой мамки.        Внутри слишком обыденно. Даже разочаровывающе. Никаких черепов. Никаких пентаграмм. Даже дерьма на стенах — и того нет. Он обходит первую комнату — вроде склад. Полки. Банки. Сухпай. Пара старых рыболовных сетей. В углу заваленные ведра.       Проходит дальше. Лестница наверх. Скрипит, но держит. Маяк изнутри — не так уж велик, но этажей три точно есть. На втором — что-то вроде кухни. Небольшой зал. Стол. Пара стульев. Диван, на который не то что прилечь — упасть с горя. Тарелка на столе. Пустая, но чистая.       Кружка. Кофейная. Прям уют навёл. Осталось только скатерть с мишками. Ким идёт дальше. Справа — закуток. Спальня. Кровать застелена. Не идеально, но… аккуратно. На прикроватной тумбочке — книга. Не дневник. Не проклятая Библия. Просто сборник мифов.        Тэхён скользит взглядом по стене. Карты. Схемы. Рисунки течений. Метки. Ничего, что вопило бы: "я маньяк-касатка, приношу жертвы в море".       Он хмыкает. Чешет затылок. Уже почти собрался скинуть с себя этот мандраж, как взгляд цепляется за лампу над лестницей.       Горит. Тэхён щурится. Подходит ближе.       — Так… стоп…       Никакого гула.       Никакого дрожания.       Никаких проводов вдоль стены. Ни розеток. Ни щитков. Он поднимается на третий этаж — туда, где должна быть сигнальная лампа.       Там — она. Огромная. Тяжёлая. На вращающемся основании. Не мигает. Не включена. Рано еще — день в самом разгаре. Но… работает. Тэхён делает круг. Нигде — ни следа электрики. Ни трансформатора. Ни запасного генератора.       — Эй, алло… — он касается стены. — Где розетки, блять?       Тишина. Только ветер гудит где-то в трубах, как голос утонувшего. Он вдруг чувствует, как кожа на спине натягивается. Не от страха. А от логического несоответствия       Свет горит. Но почему? Он опускается на корточки. Прислушивается. Щёлкает пальцем по стене. Тишина.       — Окей… — шепчет он, криво улыбаясь. — Ставлю на то, что в подвале у нас стоит хомяк на кокаине и крутит динамо.       И вот теперь — ему реально становится не по себе. Потому что это уже не хоррор. Это архитектурный пиздец. А такие вещи просто не должны работать.       И всё же — работают.       Тэхён разворачивается — идёт вниз. Медленно, но уже с другим настроем. Он не просто лазит по чужому дому. Он вычисляет. Спускается обратно на второй этаж. Осматривает всё заново. На столе — рабочая лампа. Такая, знаете, обычная. С железным основанием и гусиной шеей.       Горит. Без выключателя. Без провода. Тэхён поднимает голову. Осматривает стену. Подходит ближе. Ведёт пальцами по штукатурке. Никаких швов. Никаких гвоздей.       — Где, блять, проводка? — шипит он в пустоту.       Проводов нет. Это начинает жутко раздражать. Ким обходит стену по периметру. Ничего. Ни щитка, ни ящика, ни автоматики.       — Блядство, да быть не может…       Он почти уже срывается. Мотает головой. Выходит из кухни-зала — на лестницу.       — Окей. Где тут сраный подвал?       Последний вариант. Находит дверь под ступенями. Узкая. Почти скрытая. Пахнет… плесенью. И… чем-то ещё. Мокрое дерево, старая ткань, соль. Ким дёргает ручку. Тугая. Скрипит.       Спускается.       Темно.       Берёт со стены старый фонарь. Включает — слава богу, работает. Подвал… обычный. Почти. Ящики. Веники. Какой-то сраный матрас. Канистры. Но никакого трансформатора. Ни одного чёртова провода.       — Да вы издеваетесь…       Он шарит по углам. Заглядывает в каждый закуток. Ищет распределитель. Генератор. Аккумулятор. Хоть что-то, что объясняет. Нихрена.       Ничего.       Тэхен выныривает из подвала с шумом — как будто держал дыхание всё это время. Воздух внутри тяжёлый. Стены будто давят. Он должен понять, должен разобраться в чем дело. Мозг сигнализирует, что времени остается не много. Хотя откуда ему знать?       Ким снова в той самой комнате — «гостиная-кухня-ад в одном флаконе». Подходит к рабочему столу. Там, где горела лампа. Открывает ящики. Первый — пусто. Второй — ножи, карандаши, какой-то свёрнутый шнур. Третий… пачка старых, обмякших бумаг. Тэхён разворачивает их. Чертежи? Нет. Бред.       Он опускается ниже. Рукой нащупывает под крышкой что-то… шероховатое. Наклоняется.       На столешнице. Насечки. Тонкие, аккуратные, как от ножа.       Считает.       Раз. Два. Три… Сорок девять. И рядом — место для пятидесятой. Он замирает. Это не просто "вырезал от скуки". Это счёт. Но счет чего? Дней? Людей?       Отстраняется. Поднимает глаза.Оглядывает комнату.       И тут… замечает. За картой побережья. За старой фотографией маяка. За облезлой картиной — всё в насечках. Протягивает руку. Отдёргивает карту. Там тоже насечки. В хаотичном порядке. Местами ровно, местами с перебоями. Целые линии.       Он дёргает другую. Потом ещё одну. За каждой — следы.       Он считает на глаз.Не выходит. Их слишком дохуя. Он присаживается. Смотрит в тёмный угол. Даже на стене, где обои местами отсырели — и там есть. Царапины. Мелкие. Едва заметные.       Рука дрожит. Тэхен сглатывает. Не считает. Потому что уже не хочется. Потому что если он посчитает… Если вспомнит сколько дней в году — станет не по себе. И вдруг маяк перестаёт быть романтикой. Быть убежищем для потерянных кораблей.       Комната кажется уже другой. Не уютной. Не жилой. Следящей. Наблюдающей за ним через щели. Тэхен трёт лицо, выдыхает.       — Ты ёбнулся, Ким, — шепчет сам себе. — Это просто маяк. Просто чувак с бзиком. Просто ему слишком скучно?       Но под ногами — пол скрипит. А в животе — холод. Тэхен не понимает. Не может объяснить сам себе. И от этого — страшнее.       Но еще страшнее, когда затылком чувствует взгляд со стороны лестницы. Он даже не услышал. Не сразу понял. Оборачиваться совсем не хочется. Но тело двигается не спрашивая разум. По наитию.       В дверях — Он.       Смотритель. Стоит. Молчит. Руки в карманах. Глаза — ровно в глаза. Чернота не только в зрачках. В радужке. Говорит просто:       — Удобно устроился, да? — голос сухой. Как соль. Как бетон. Тэхён выдыхает.       — Я… — Ким ищет, что сказать. Но даже его мозги, не могут соображать так быстро. "Заблудился" — уже не прокатит. "Дверь была открыта" — звучит, как у школьника, спиздившего журнал.       — Ты… — он машет рукой, как будто указывает на весь этот ад. — Тут… у тебя…       Смотритель всё ещё молчит. Потом делает шаг внутрь.       — Да. Тут. У меня.       Особенный акцент на “меня”. Явно намекает. Да нет, куда там. Прямо говорит о том, какого хуя приперся. Что делаешь в моем доме.       Пауза.       — И теперь ты тоже здесь.       И, кажется, только сейчас Тэхён понимает, что конкретно происходит. Это не он залез узнать информацию “о легенде”. Нет. Ему позволили зайти. Он внутри маяка. Внутри чужого мира. И выход — за спиной того, кто в нём живёт.       А тот просто идёт. Медленно. Не торопясь. И с каждым шагом — давление.       — И что ты тут искал, Ким Тэхён? — говорит так громко, что перепонки лопаются, хоть и нисколько не громче шепота. Но от него по спине пробегает мороз.       Тэхён сглатывает.       — Я… я искал тебя. Поболтать хотел. Познакомиться.       — Нашёл?       Ким моргает. Говорит первое, что приходит:       — Ты был в деревне. Я думал…       — А я думал, ты не вор. Тишина. Тэхён отступает на шаг.       — Слушай, я просто… мне интересно было, что тут.       — Да? — Смотритель делает еще шаг внутрь. До Тэхена осталось пять. Смотрит так внимательно. Но в черных глазах гнев. Скрытая ненависть. Хотя, если Тэхен ее заметил, то не настолько уж и скрытая. — И что ты тут нашёл?       — Ну… — Тэхён резко выдыхает, как будто от этого станет легче. — Пыль. Сырость. Очень гостеприимно.       — Не тебе судить, чужак.       И это "чужак" звучит как приговор. Тэхён отводит взгляд. Всё тело напряжено. Но держит лицо.       — Слушай, мне не нужны проблемы.       — Ты, кажется, сам вляпался. Не я к тебе залез, — он приближается. Еще шаг. Второй.       Расстояние сжимается. В комнате становится тесно. Слишком тесно. Смотритель не достаёт до него рукой. Но вот-вот.       — Знаешь, что бывает с теми, кто лезет, куда не просят?       — Ой, не знаю. У вас тут, может, принято жечь на костре.       — Принято.       Тэхён не знает — шутит он сейчас или нет. Но кажется, тут не шутит никто.       Смотритель почти вплотную. Ни звука. Ни лишнего движения. Только глаза. Как дыры. Без дна. Тэхён выдыхает, чуть срываясь:       — Слушай, чувак, серьезно. Я не уйду. Пока не узнаю все, что хочу. — Не вызывающе. Не дерзко. Просто факт. Только, блять, Ким Тэхен может диктовать условия в чужом доме, при этом жутко ссыкуя, что прямо тут его и порешают. Мозгов-то природа не подарила.       Смотритель замирает. Секунда. Другая. Потом — еле слышно:       — Я и не сомневался, — угол губ поднимается. Улыбкой это не назвать. Это — угроза, натянутая как проволока. Не вспыльчиво — жёстко, ледяно, как кислотой по коже.       — Ты никогда не уходишь. Не из таких, верно? — Он делает шаг ближе. Совсем вплотную. — Ты только приходишь. Смотритель подходит совсем вплотную. Говорит негромко, но всё тело Тэхёна сжимается от этого голоса. Он щурится. Впервые видит этого долбанутого, не считая встречи на пляже. Но, кажется, да — с первого раза урок не выучил, теперь-то точно дойдет. Психов надо обходить за три километра, а не переться к ним в дом.       — Какого хуя ты несёшь?..       Но в ответ — только хриплый смешок. Смотритель отворачивается. Идёт к столу. И, проходя мимо, почти в ухо:       — А я ведь действительно молился, чтоб в этот раз это был не ты.