Платиновая ревность

Звук ее бега давно стих. А его сердце все еще гремело. Он продолжал стоять в коридоре, кончики пальцев пульсируют. Малфой снова вспомнил, как она дрожала, как вырывалась и ее чертов взгляд. Он перестал соображать, не знал ничего о себе. Ему страшно, что он не сможет остановиться. Будет снова и снова делать ей больно, лишь бы не показать, что сам уже не чувствует себя собой, когда она рядом. Малфой поднимается по лестнице почти бесшумно. С каждым шагом все медленнее. Будто сам тянет за собой что-то тяжелое и грязное: весь сегодняшний вечер. Драко чувствовал, будто это все впиталось в него навечно. Он не пошел за ней. Не крикнул. Просто стоял, сжимая пальцы в кулаки, как будто мог выдавить из них то, что застряло внутри: все, что сказал, все, что не сказал, и все, что никогда не хотел чувствовать. Это была Грейнджер. Та самая. Противная, заносчивая, вечная зануда. Она не должна была пахнуть так. Не должна была дрожать так. Не должна была смотреть, как будто видела в нем нечто большее, чем он есть. Драко злился на себя, на Грейнджер, на весь этот чертов мир. Он не должен был останавливаться, зная, что она не заметит этого и врежется в него. Она не должна была реагировать на его оскорбления так. “Ты изверг. Хуже, чем отец.” “Ты не можешь ее хотеть. Это же Грейнджер.” “Это грязнокровка.” Он выдыхает сквозь зубы, пытаясь избавиться от запаха, который заполнил все его легкие, ее запаха. Когда это началось? Драко не знал ответа на этот вопрос. Он сам не понял, почему она стала вызывать такую злость внутри, что трясутся руки, что оскорбления становятся все жестче, все злее. Она не реагировала на его выпадки, поэтому он вкладывал больше усилий в них, он хотел видеть ее эмоции. Знать, что делает ей больно. Знать, что она не посмеет смотреть на него так, как смотрит Драко, когда никто не видит. Может все началось на паре по зельеварению? Он хорошо помнил тот урок. Снейпа заменял Слагхорн - старый слизняк с гадкой физиономией. Их группы пересадили в пары, зелье варили в центре кабинета, а после каждый подходил послушать запах. “Амортенция, - произнес Слагхорн, - пахнет для каждого по-своему. Она раскрывает ваши самые сильные желания, даже если вы сами не признаетесь в этом.” Отовсюду слышались смешки и шепот. Драко не собирался подходить. Он считал все это глупостью. Что такого может быть в запахе этой жижи, что удивит его? Но Грейнджер подошла. Наклонилась к горшку и сделала короткий вдох. Она так и застыла в этом положении, пока не посыпались грязные шутки от слизеринцев, кто там Поттер или Уизли, а может оба сразу? Драко продолжал смотреть на нее. Она как будто не слышала ничего вокруг, так и уставилась в этот чертов горшок. Неожиданно Гермиона выпрямилась и стиснула кулачки, не смотря ни на кого, прошла на свое место и уткнулась в книгу, пряча свои раскрасневшиеся щеки. Интерес взял верх. Малфой подошел в числе последних. Он не успел наклониться, как запах ударил в нос, от насыщенности в глазах потемнело. Пергамент, кофе с каплей меда, шиповник… И запах ее кожи, разогретой солнцем. Запах, который не похож ни на одну другую девушку, ни на одну его фантазию. Запах, который он чувствовал единственный раз на первых уроках полетов. Все вместе складывалось в картинку, которую Драко мечтал бы не видеть, когда закрывал глаза. Потому что стоило моргнуть, как из темноты на него смотрели глаза цвета лесного ореха, такого теплого оттенка, но при этом где-то внутри виднелись огоньки, которые плясали вокруг зрачка, как бесенята вокруг костра. Взгляд всегда острый, ищущий подвох. Но стоит ей улыбнуться или засмеяться, как он становится мягким, почти как солнечный свет, пробивающийся через кроны осенних деревьев. С того дня Малфой не был спокойным. Его рвало на части от осознания, кем пахнет эта дрянная амортенция, и от ненависти к таким, как она, навязанной отцом и его последователями. Он старался не замечать, как сжимаются его кулаки, когда кто-то прикасался к ней. Особенно, когда это был ебучий Поттер, постоянно пытающийся придержать ее руку, приобнять за плечи или талию. Малфой был в бешенстве, когда на квидиче, она бросилась к упавшему Поттеру, будто тот умирает. Или когда увидел, как на балу она позволяет Виктору прижимать себя ближе. Драко чувствовал себя психически нездоровым, когда пялился на ее спину во время общих пар. Злость на самого себя, на эти ужасные и неправильные желания брала верх, и тогда он срывался на нее. Кричал, оскорблял, унижал, надеясь, что всезнайка Гермиона не увидит за этой стеной злобы его истинные чувства. Он не знал, что хочет от нее. Чего пытается добиться этими словами и последующими взглядами. Когда его вызвали к МакГонагалл на назначение, Драко мог думать только о том, кто будет его напарницей. Целый год жить с ней в замкнутом пространстве. Видеть ее каждый день, чувствовать ее запах. Он шел от кабинета, пока злость закипала. Злость на нее. Гермиона Грейнджер - чертово воплощение идеала. Кому еще доверить перевоспитание Драко Малфоя, отец которого был последователем Темного Лорда, мать лишена любящих чувств. Оба родителя воспринимают ребенка только, как демонстрацию чистоты рода. После того собрания Драко наорал на нее прямо в коридоре, выплескивая всю ненависть к семье, самому себе. А она дала отпор. И что-то зашевелилось под кожей. Стыд? Драко было стыдно из-за обращения к грязнокровке? Он засмеялся. Нет, это просто не может быть правдой. В тот вечер он пришел в башню, не сразу понял, что она тоже там. Драко бесшумно поднялся наверх, увидел свет из ванной и почти прошел мимо, почти. Осталось сделать шаг, чтобы подойти к двери своей комнаты, но вместо этого он сделал шаг к двери ванной. Аккуратно надавил на ручку и она открылась. Черт бы тебя побрал, Грейнджер. Пар висел в воздухе, как завеса. Сквозь него пробивался мягкий свет, отражающийся от светлых мраморных стен. Вода в купальне переливалась за борт. Гермиона стояла в воде с закрытыми глазами у краю противоположной стороны, дыша загнано, как зверек, которого преследует хищник. Линия ключиц, шея, мокрые завитки волос, обрамляющие ее лицо, небольшая грудь, тонкая талия и бедра, которые были видны на долю секунду, когда двигалась пена. Последними крохами разума Драко осознал, что он возбужден. Он практически не помнил, что говорил Гермионе, потому что его больной мозг мог только запоминать каждый миллиметр ее тела. Малфой снова наговорил кучу грязи, молясь всем богам, чтобы она не увидела выпирающий участок в штанах и желание в глазах, чтобы не услышала напряженность в его голосе. Драко успел только закрыть дверь в комнату, прежде чем прикоснуться рукой к себе. Он был прямо на пороге комнаты, буквально навалившись телом на дверь, стоя с расстегнутой ширинкой и приспущенным нижнем бельем, рукой быстро двигал по влажному члену. Драко представил как наклонился бы над Грейнджер, поцеловал грубо и требовательно, чтобы не говорить никаких оскорблений, а наконец дать себе волю. Его руки трогали бы везде, гладили, щупали, он бы обязательно обхватил губами ее соски, а рукой спустился вниз. Грейнджер была бы мокрой и жаждущей, она бы отзывалась на каждое его прикосновение стонами и льнула бы ближе, а Драко бы не мог остановиться терзать ее соски, чтобы на следующей день, каждое движение отзывалось бы сладкой болью и напомнило, кто оставил эти следы. Он кончил позорно быстро, просто представляя, как доводит ее до оргазма пальцами и ртом. В следующий день, он схватил Пэнси и затащил в пустой кабинет. Паркинсон всегда оказывала ему особые знаки внимания, но Драко держал ее на расстоянии, избегая ее влюбленности, привязанности и ответственности. Но сейчас все, о чем мог думать - это вздымающаяся грудь Грейнджер, ее талия, глаза, волосы и как бы все это смотрелось на его теле или под ним, какой взгляд был бы у нее от его прикосновений и поцелуев. Он помешался... Малфой торопливо усадил Паркинсон на стол, девушка сразу поняла, чего хотят от нее, помогла ему расстегнуть пуговицы своей рубашки, обхватила талию Драко ногами, притягивая его ближе к себе. Малфой не целовал ее, не смотрел ей в глаза, а пытался изо всех сил изгнать из мыслей рыжеволосую с приоткрытым кругленьким ртом, припухшими искусанными губами. Драко зарычал куда-то в шею Пэнси. “Не думать о грязнокровке, не думать о ней.” “Смотри на Пэнси, думай о ее груди.” Слишком большой, неправильной, не такой. Драко позволил себе вспомнить еще раз тело в пене, влажное и блестящее… После разрядки Маофой быстро застегнул брюки и ремень, не убедившись даже, что Паркинсон получила хоть какое-то удовольствие. Девушка пыталась сказать что-то, но он ушел, хлопнув дверью. Следующие дни Малфой приводил ее в свою комнату, он хотел, чтобы Грейнджер увидела его с другой, узнала, что он трахает Паркинсон в этой башне. Но Гермиона старательно выполняла обязанности старосты и также старательно избегала его. За исключением того утра, он проснулся после мокрого сна с Грейнджер, где она стояла на коленях перед Драко, обхватывала головку его члена губами, пошло причмокивая. Малфой готов был кончить прямо там в кровати, даже не касаясь себя, когда услышал ее голос. Она была в ванной и тихонько что-то напевала, в тишине утра это было незаметно, только если прислушаться внимательно. Драко снова был в бешенстве, снова накинулся на Грейнджер с упреками. Эта девчонка забралась так глубоко в его голову, не давала покоя даже ночью во снах. Он специально не наложил заклинание. Знал, что Грейнджер услышит. Хотел, чтобы она услышала. Но когда Паркинсон прижималась к его груди и стонала “Ещё.. ещё”, Драко смотрел в потолок и снова видел только ее. “Я отталкиваю ее так грубо, потому что знаю, что иначе потянусь.” Если не будет злости, то останется только желание. А Малфой не имеет на это право, он не заслужил. Он предал семью, предал принципы и ценности, а теперь предает то немногое, что у него осталось от отца. На уроке зельеварения его взгляд постоянно возвращался к месту, где ранее была видна кожа ее бедра. Хотелось вскочить и скрыть его от других глаз, чтобы никогда никто не мог увидеть хотя бы чуть-чуть больше . Ему нужно лечиться. Драко лежит в кровати, ждёт, что она вернется, но дверь не скрипит, в башне тихо. Он не сомкнул глаз до рассвета, боясь пропустить её шаги. Когда усталость пересилила, Драко провалился в тревожный, рваный сон.