Persona non grata

перед глазами танцпол плывёт и рассыпается сотней красок. всё это – на грани реальности, когда мозг сам рисует крохотные детали, дополняющие пространства. сухо думает, что сошёл с ума благодаря сегодняшнему бесконечно долгому дню, когда оглядывает людей вокруг, осознавая, насколько они разные, а парень там, на краю толпы и вовсе до безумия похож на человека, которого он видеть не желал бы даже под страхом смерти. хватит, насмотрелся. и всё равно медленно пробирается через десятки потных тел, руша биение сердца клуба в клочья, к одинокой кукле, тоскливо покачивающейся в такт музыке на краю вселенной в свой единственный выходной. не церемонится, хватая за руку, когда оказывается почти вплотную – сегодня, кажется, аншлаг, и в спину дышат, как родные, господи. бомсок перед ним выглядит ещё хуже, чем в зале, совсем на себя не похож – сухо искренне сомневается в правдивости происходящего, интуитивно разглядывая расстегнутую на чужой груди рубашку, её закатанные рукава, оголяяющие тощие запястья, вверх, к тонкой, длинной шее и взлохмаченным волосам. и нет в нём ничего привлекательного. бомсок же не поднимает взгляда, внимательно глядя то на сцепленные руки, то на оголённый торс, будто решает что-то для себя. не допускает даже мысли о сомнении, припадая к полуобнаженному телу, стоит музыке стать лишь громче в одно мгновение – или так лишь кажется? не вырывает руку, не скандалит, не пытается сбежать вновь. почти пугает. – you are hot... – и язык заплетается, мурлыкая слова на чужом языке, на родном будет лишь хуже. по спине пробегает лёгкая дрожь ни то от голоса у самого уха, ни то от сквозняка, пролетевшего мимо. – what is your name? бомсок выглядит чрезвычайно спокойным – не тот, что был днём. пахнет одеколоном, алкоголем и совсем неуловимо чем-то ещё. действительно не узнаёт или лишь притворяется? – тони. – подыграть не значит поддаться, простая истина. сухо намерен закончить начатое, когда всё уже сложилось так легко. – what is you..? – м-м... – улыбка призрачная, едва уловимая на грани флирта, абсолютно точно его. – call me tiffany. всё это похоже на игру, в которой победа заведомо означает проигрыш. притворяться чужими, не быть собой. сухо – теперь тони – принимает правила, не в состоянии больше думать над тем, как будет лучше. злости в нём уже не осталось. не осталось ни чести, ни совести – покинули загнивающий разум с последним бокалом алкоголя. и теперь поверить в то, что перед ним незнакомец, проще, чем поверить в себя. бомсок – или тиффани? – едва ли опасается человека перед собой, льнет ближе, и сухо почти уверен – нет, не узнаёт. и дыхание обжигает кожу, и руки – ледяные касания к пылающему телу. все они – противоположности, что притягивают друг друга и убивают друг друга. вот только речи о возвышенном быть не может. всё оно какое-то чудовищно низменное, людское и похотливое, скрывающееся за маской напускного безразличия – и на себя похуй. бомсок ведомый. опирается, виснет, и сухо уверен, что не чувствует биение сердца через толщи рёбер. едва замечает, как толпа окружает их – так амеба обтекает пищу собственным телом, чтобы жить, так и танцполу нужно питание, чтобы выживать. вот оно как – плыть по течению. в туалете темно, неон и редкие белые лампы освещают помещение совсем слабо. пахнет сыростью. тесно и душно. тиффани о главных правилах шлюхи знает, как никто другой – в губы не целуй и не привязывайся. свободной рукой цепляет украдкой, тащит головной убор. совсем не мило. надевает на себя, скрывая алые глаза за длинным козырьком. ни ласковых прелюдий, ни страстных поцелуев, хотя оба почти голые – сердцем тоже. у тиффани глубокая глотка и жалкий вид. он – однодневка, так же, как и большинство здесь существующих. тиффани сосет умело и влажно, не стесняясь блестящих истрескавшихся губ. то, насколько долго он был одинок, сухо осознаёт лишь теперь, вдавливая ладонь в дверь кабинки до ноющей боли выше локтя. не смотрит вниз, не хочет казаться конченным, зажимая рот рукой. мерзко и сладостно, стоит лишь отключить разум на долю секунды. тиффани его, кажется, даже не включает, насаживаясь ртом на член лишь сильнее. сухо хватает трёх минут – черт, он ведь держится ещё, оставаясь в разуме после всего выпитого. сбежать, наверное, будет неприлично, но едва ли сейчас можно размышлять о приличиях. вывалиться из кабинки, на ходу заправляя обмякший член в бельё, означает проиграть, но для сухо всегда главным было участие. и нет больше ни тони, ни тиффани. напор воды шумит, заглушая чужой сиплый кашель лучше, чем гремящие басы вдалеке. тиффани не было – он сдох, не родившись. и за дверями сейчас хуево не ему – хуево молодому господину о, что блюёт в унитаз по пьяни, и всё это довольно печально. и от рвотных звуков самому блевать хочется не меньше. за бомсока – драгоценного маминого сынка, неприкосновенного и любимого, – голову открутят уже завтра, если не сегодня. и без неё было бы проще. – господин пак? – сухо искренне мечтает звучать трезвым, заслышав грубый мужской голос по ту сторону. – это офицер ан. я нашёл бомсока. адрес вышлю в смс. дрожь по телу бежит от холода. стоило бы вновь надеть кофту, но сухо жарко – бунтующий желудок разгоняет огонь по затекшим мышцам, не давая сдохнуть пошикарнее от обморожения. и стена холодная, и свет в фонарях – тоже. хентак рядом, кажется, о чём-то глубоко думает, сидя у обоссанной посетителями клуба стены и касаясь обветренными губами фильтра сигареты – не курит, но пачку с собой носит про запас, как бы на всякий случай. на такой случай. не осуждает, не спрашивает, не желает даже мысли допустить о том, что там произошло за час на танцполе. и всё равно допускает, и кривится, и обещает себе никогда больше не давать обещаний, не брать за кого-то ответственность. – дай сигарету. – сухо себя паршивее не чувствовал уже давно, обкусывая губы до открытых ран. – ещё чего? – хентак вредничает из принципа, но пачку всё же протягивает, взгляда не поднимая. огонёк загорается прямо перед глазами. первая тяга обжигает глотку и лёгкие горечью. кашель душит, точно впервые. – ширинку застегни, ромео. – хентак тушит окурок о здание и наконец поднимается, брезгливо ступая с одной ноги на другую, как кошка, наступившая в лужу. бомсока выводят под руку, почти тащат, точно тряпичную куклу, не имеющую внутри ни стержня, ни сердца – или оно уже не бьётся. опьяненный разум невольно дорисовывает картину чужих кишок, привязанных к люстре за маленькую оплошность. сухо выдерживает сей вид с трудом. отводит взгляд, кашляет. лучше бы не видел вовсе. господин пак сажает – нет, бросает, – мальчишку на заднее сиденье безупречной черненькой бэхи, хлопая дверью с завидным грохотом. сухо морщится. – спасибо за работу. – господин пак подходит ближе. вынимает с внутреннего кармана пиджака мятую пачку «richmond», не заботясь о том, чтобы выглядеть презентабельно. – подсоби. – мужчина кивает на тонкую зажигалку в чужих руках и придерживает сигарету зубами. сухо быть вежливым и не намеревается. поднимает руку, чирикает колёсиком пару раз, обжигая кончик раковой палочки. мужчина на это не обижается вовсе, принимая, как должное. затягивается. и выглядит, как герой нуарных детективов, выдыхая дым в свет фонаря – слишком выбивается среди светящихся вывесок и ярких малолеток, снующих туда-сюда в поисках места поспокойнее. – надеюсь, всё, что было сегодня, останется между нами. – господин пак тушит окурок уже после второй затяжки, оставляя золото среди обычного мусора. – об остальном я позабочусь сам. кивает головой как бы прощаясь. отходит к машине, когда сухо наконец набирается смелости – ни то никотин ударяет в голову, делая опьянение сильнее, ни то совесть вгрызается в глотку, не позволяя вздохнуть. – а я вас узнал. – ступает ближе, смотрит сверху вниз почти угрожающе. – я помню, как вы приходили ко мне и бабушке, когда я только вышел с комы. помните? – сухо едва ли может назвать себя сентиментальным, но сейчас ком в глотке душит и блевать хочется не от алкоголя. – как вы купили наше молчание помните? с другими поступите также же? сколько можно его опекать?! он продолжает барахтаться в куче собственного дерьма, а вы закрываете нос и думаете, что это шоколад. и, поверьте, это ничем не лучше, чем то, что делает он! это мерзко. – твоя бабушка подписала контракт, это был равноценный обмен. – господин пак не тушуется, готовый выслушать очередного недовольного бывшего. – ты был несовершеннолетним, чтобы подписать самому. – моя бабушка умерла в прошлом году от проблем с сердцем. – сухо понижает голос, шипит, впервые чувствуя яд, сочащийся из собственных клыков. – контракт больше не имеет силы. мужчина на выпад не реагирует вовсе – яду сквозь толщу кожи не пробиться, не ранить. вновь прощается, садится за руль. машина отъезжает от клуба, оставляя всё это в прошлом. сухо выдыхает, но облегчения вовсе не чувствует – жизнь кажется бесконечно тяжелой.