Persona non grata

холодно. тело знобит до дрожи. сердце гулко колотится под рёбрами. каждый стук молотом по наковальне. вена на виске пульсирует и обещает лопнуть. проступает испарина. на голове ощутим каждый волос – солома, торчащая из рыхлой земли. органы слишком тяжёлые, кишечник перекатывается вместе с ним набок, будто привязанная к животу гиря. кровь слишком мокрая. глаза слишком инородные. всё это – слишком. во рту гаденький кисловатый привкус рвоты, сухости и песка. каждый звук в округе – призыв к блевотне. раздражает всё, вплоть до собственного дыхания. воздух в номере воняет, кислород слишком ощутимо цепляется к эритроцитам где-то внутри. кожа раздражается даже от шёлковых нитей халата – касание тысяч раскалённых игл. свет ощущается тоненькими лазерами, выжигающими мозг. не спасают даже тяжёлые шторы . мысли жужжат и роются – осы в гнезде. он помнит вчерашний вечер. не помнит только как снял одежду. не удивится даже, если сделал это не сам. так плохо не было уже давно. хочется рыдать, но слез не осталось. как и алкоголя. залить сейчас обиду и тошноту новой порцией очередного разведённого спирта кажется хорошей идеей. сбежать от себя, запереться за барной стойкой и никогда не стать лучше. как и всегда. вот только раньше было проще. раньше все было чужим, там, заграницей. корея же, напротив, будто назло пронизана нитями воспоминаний, плотно вплетенных в его судьбу. раздражает всё – корейский язык, вывески на магазинах, бесконечные холмы родной страны. раздражают даже одинаковые лица на улицах, среди которых нет разнообразия. корея не америка, как ни крути. корее бомсок чужой. она – хуже родной матери. бомсок хочет в нью-йорк – тот познакомил его с коаксилом, показал, что такое в мире красивых быть некрасивым. но сейчас нет возможности даже уйти, сейчас он лишь придаток огромной трёхместной кровати. впрочем, если задуматься, то плевать, где прожигать остатки времени. на реабилитацию и реализацию не осталось ни терпения, ни сил. и все эти попытки оградить его от алкоголя почти смешные – пьёт он последние лет пять, не просыхая вовсе. терпеть свою жизнь трезвым стало невозможно уже в пятнадцать, но держался ещё, верил. сейчас в прошлом. наверное, ещё лет через пять беспробудное пьянство отразится на лице и теле сильнее, и тогда путь в моделинг будет закрыт навсегда. впрочем, только этого и ждёт. надоело. повезло ещё, что не сел на тяжёлые – вовремя стащили, натыкав в дерьмо, как котёнка. от порошка был насморк и болели ноздри – отвлекало. от иглы остался шрам на сгибе локтя – в вену так и не попал, а рана гноилась ещё неделю, едва не подхватил заражение крови. продолжил бы из вредности, из бунта, да самому не понравилось – убеждает себя по сей день. были проблемы со съемками и блядями-репортерами. так вывел собственный рецепт саморазрушения: алкоголизм и расстройство сексуального поведения – самый безопасный и действенный способ сойти с ума. боли бомсок не любит. и всё равно отчего-то сейчас страдает, распластавшись на морозной одинокой постели цвета льна вчерашний день зудит в мозгах, и впиться в них хочется лишь сильнее, расцарапывая извилины отросшими ухоженными ноготками – обгрыз их ещё в самолёте, оставляя окровавленными подтеками. тоже мне, поиграть в грустных геев сумеет каждый дурак, а напиться так, чтоб не сдохнуть от боли, но ощутимо польстить мазохизму в груди на следующее утро, – надо быть настоящим ценителем, добавлять в чай вино и ругаться покрепче него самого. до «невозврата» чуть-чуть не хватило. «представляешь?» – насмешливо звучит не своим голосом в ушах, выбивается из гула. наверное, седативные подействовали бы лучше, если бы не член, щекотливо касающийся нëба, набухающий прямо во рту, что дышать трудно – вряд ли это было худшим моментом в его жизни, но и лучшим назвать нельзя. стонать хотелось, как последней суке, а ведь рот даже не его эрогенная зона. это был сухо. определенно точно он. наверное, стало бы мерзко, если бы не было так похуй. привкус спермы раздражал зудящие глотку – припасть к ободку туалета сразу после минета не было самым унизительным, что случалось в жизни. без лишних грамм жидкости в организме стало свободнее. удалось наконец вынуть телефон из кармана, а язык – из задницы, трясущимися руками зажимая кнопку включения. сигнал «sos» отправился господину паку уже через восемь с половиной секунд, напоминая о всей его никчемности. прохладная перегородка тихо убаюкивала воспаленное сознание. стыда не осталось – только бесконечная жалость к себе самому и тому разлагающемуся нечто, засевшему глубоко внутри. день больше не имел значения. от щелчка двери ухо дёргается само собой, вызывая очередной приступ мигрени. тяжелый болезненный стон заглушает стук чужих каблуков. номер наполняется запахом острого бульона, и бомсок, честное слово, едва держится, чтобы не оставить пятно блевотины прямо на кровати. впрочем, было бы чем, ел он в последний раз дня два назад, когда так же не дали выбора. бомсок определённо замерзает, зарываясь в лоснящийся халат поплотнее. садится. за голову держится так, будто та вот-вот рванёт, окрашивая стены и потолок остатками его пульсирующего мозга – двадцать секунд посмертия, чтобы осознать, что лучше уже не будет. – тебе нужно поесть. – господин пак звучит пугающе спокойно, доброжелательно даже, и бомсок ежится, мечтая сейчас слиться с одеялом в одно целое. – у меня диета. – в оправдании ни капли лжи, лишь сокрытая правда. – я не могу такое есть. бомсок с трудом помнит заданные ему параметры. диета и правда была когда-то, вымощенная ему благими намерениями в ад навсегда без трудностей выточить его тело в конченный стиль «героинового шика», так тщательно возрождаемый брендами, точно сделка с дьяволом. брошюрку бомсок помнит плохо, но звучала она как что-то вроде «нельзя всё, можно – ничего», но её придерживаться он даже не намеревался. справлялся и сам, попросту игнорируя концепцию пищи, как данность. чувство голода исчезло ещё лет десять назад, приближая его бренное тело к нирване – жаль, буддистом он не был. в бога не верил и подавно, но вот тот в него, кажется, да. вот только один из них точно ошибается. – диета из рома? – в голосе тут же чувствуется лёд, будто дуновение промерзлого ноябрьского ветра. – ты пират? в ответ лишь неоднозначное фырканье. идти на поводу бомсок не хочет. с приходом господина пака голова начинает гудеть сильнее. воспоминания напоминают всплывающие набухшие трупы в солёной воде – бомсок видел такие на филлипинах, сбегая от себя самого на заброшенный пляж, напичканный битым стеклом и окурками. у сухо был громкий голос, очень непривычно. говорил что-то о дерьме и смерти. говорил... – аджосси. – бомсок поднимает взгляд, замечая, как тут же напрягаются чужие плечи. это обращение никогда не несёт за собой ничего хорошего. – расскажи мне о нём. господин пак молчит, не желая обрекать на муки. надо признать, человек он хороший, не смотря на всё то дерьмо, на которое он способен ради денег. присматривать за проблемным подростком с признаками пары десятков психологических расстройств и не сойти с ума самому – надо уметь. расхлебывать и прикрывать, быть хоть какой-то опорой даже когда команды «фас» не было. бомсок осознаёт в полной мере – если бы не господин пак, то сам он давно бы ушёл в эскорт, вебкам или ещё куда похуже, так далеко, чтобы кровавые белоручки его семьи не дотянулись. – выпей. – мужчина оставляет на тумбе бутылку воды, блистер с таблетками рядом в дополнение. – должно полегчать. бомсок наконец поднимает взгляд, но лучше выглядит едва ли – краснеющие белки глаз и слезы, проступающие в уголках. – пожалуйста... мольба, обращённая в никуда. бомсок ведом жаждой – иссох, истосковался за годы в неведении. и вот вода совсем близко, но сделать глоток невозможно. бомсок касается руки, тянется, скользит, поднимаясь на ватные ноги. льнет ближе, но хватает шага назад, чтобы всё рухнуло. земля уходит из-под ног, заставляя вновь жалко пасть на колени – который раз за последние сутки, глупец? – вам же всё известно. – протрезвей. руку вырывает, лишая надежды на выживание – смерть от обезвоживания ведь одна из страшнейших? тишина гложет сильнее, чем оглушающий крик. *** отдел шумит, кишит, дышит. сухо лавирует меж столиками, улыбаясь коллегам ярче солнца – за улыбкой не видно похмельного душка, который преследует его всё утро. наверняка, коробочка напитков решит его проблемы, скрывая от начальства опоздание на долгих два часа – котак, придурок, не разбудил его вовремя, сам благополучно съебавшись на работу к нужному времени! сухо тормозит у рабочего стола своего дражайшего коллеги, приземляя стеклянную бутылочку с завидным грохотом. хентак и близко не выглядит запуганным, отвечая тем же – сухо и не подозревал, что ручка может быть такой громкой. – ай, всё, тише. – сухо тут же идёт на попятную, расслабляя лицо. – какого чёрта ты не толкнул меня утром? – я толкал. – хентак шипит, но искренней злости в этом шипении нет, лишь дружеский подъеб. – но тебе видимо сладко спалось после мине... – заткнись! – сухо тут же зажимает чужой рот руками, воровато оглядываясь по сторонам, убеждаясь, что никто не слышал. – заткнись, идиот что ли совсем? заткнись блять. – повторяет для надежности, опускаясь ближе, будто пытаясь скрыться за перегородкой от всеведущих глаз. хентак щипит и цыкает, брезгливо шлепая по чужим рукам, успевая между делом звать их грязными и противными. сухо с ответом не медлит, шлепая в ответ, и со стороны это выглядит, как драка двух ленивых обозленных мартовских котов, вот-вот зашипят. – ан сухо! – голос командира проносится раскатом грома по всему отделу, привлекая внимание каждого здесь присутствующего. – где этот малолетний паршивец?! сухо тут же пялится на хентака, крепко ухватившись за его руки – сцена из драмы. и глаза у обоих одинаково испуганные. ясно, как день, если влип один, то и второму долго не жить. – меня тут нет, нет меня... – сухо сипло шепчет, опускаясь ниже, мечтая спрятаться под столом. – скажи, меня нет. – ан сухо! – начальник звучит опасно близко, сухо чувствует сквозняк его крика шеей. – я здесь, капитан! – сдаётся, выпрямляясь и выпрыгивая из-за перегородки, точно черт из табакерки. – клянусь, что бы там ни было, я к этому не причастен! – за мной, быстро! – капитан вновь поднимается к своему кабинету, и сухо остаётся лишь бежать следом, краем глаза улавливая «крещение» его хентаком. – бестолковая твоя башка, вечно от тебя одни проблемы... сухо бы обиделся на все эти слова, но свыкся с ними быстрее, пропуская мимо ушей – собственное спокойствие дороже чужих нервяков. капитан говорит и говорит, но не от злости, у него это в характере – попиздит и перестанет, зато пострадавших не будет. путь дро кабинета – хождение по мукам. сухо не идёт – ползёт как на каторгу. скрип двери и вот оно, так близко. за столиком в кабинете сидит мужчина – нет, парень, ровесник. строгий костюм, укладка, парфюм. сухо помнит этого человека совсем иначе. – адвокат ли джунчан. – парень поднимается, протягивает руку, слегка склонившись в уважительном поклоне. – я здесь от имени директора о. – вот оно что, так вот откуда эта незапланированная встреча одноклассников. – дир–? – сухо и сам не замечает, как удивление срывается с губ, но всё же мозг успевает среагировать быстрее, напоминая, что братец бомсока теперь ходит под громким званием директора. – да. – джунчан неловко убирает руку, не замечая интереса к своей приветливости. – присаживайтесь, пожалуйста. сухо искренне желает скрипнуть зубами – да чтобы этот утырок ему указывал! и всё равно опускается на стул напротив, всматриваясь в наглое лицо. надо же, семейка о и сейчас решила достать его, никакого стыда или хоть капли совести. – директор о выражает искреннюю благодарность за вашу работу. – джунчан улыбается из вежливости. – вы прекрасно показали себя в экстремальной ситуации. копошится в своём деловом портфельчике – совсем взрослый, целый адвокат! вынимает конверт, скользит им по столу, оставляя его перед носом молодого офицера. сухо косится так, точно увидел перед собой дерьмо на тарелке. кривится точно так же. – адвокат ли, скоро обед. – сухо улыбается вскользь, рассматривает лицо напротив. – поедим вместе? – с удовольствием. – джунчан с трудом скрывает своё оскорбление до глубины души, пытаясь быть хорошим сотрудником. – вы угощаете. – сухо не теряется. – я знаю одно вкусное место поблизости. поднимается со стула, игнорируя конверт вовсе, не желает и пальцем коснуться. капитан успевает лишь шикнуть, когда подчинённый поклоняется ему, прежде, чем выскочить прочь, безнаказанно сбегая с рабочего места. адвокат следует примеру, поблагодарив за организацию вновь, ускользает из-под носа, а командиру остается лишь ругать молодое поколение за полное неуважение к старшим. ресторанчик пахнет перцем и наваристым говяжьим бульоном. джунчан выглядит почти несуразно в деловом костюмчике среди ярких старомодных картинок. сухо же чувствует себя, как в своей тарелке, дожидаясь свой любимый похмельный суп – ест редко, а от того вкус помнится, как приятная острота, колющая и согревающая изнутри. заказ не заставляет себя долго ждать, но ожидание всё же есть. сухо сказал бы, что тишина и человек напротив его угнетают, вот только кажется наоборот – здесь он хозяин сложившейся ситуации, а молодой адвокат угнетенное меньшинство, совершенно отвыкшее от подобных мест, будто само давно вырвалось из них. сухо не хочет говорить о вчерашнем, а о том, что случилось почти десять лет назад, не хочет тем более, но осознаёт, что от этого не уйти. нет, можно было бы оставить делового человечка в дураках, ссылаясь на неотложное дело и сбегая обратно в участок, но ведь если драка неизбежна, то бить нужно первым? глубокую миску супа опускают на стол. аромат сразу же ударяет в ноздри, будит голод – зверь где-то внутри издаёт протяжный рык, напоминая о себе. сухо разрешения не спрашивает, приступая к еде. – вы могли выбрать любой ресторан, но выбрали это? – джунчан звучит несдержанно и недоуменно, всё же прекращая разглядывать всё вокруг и опуская взгляд в тарелку перед собой. – ты просто не ел местный суп. – сухо о вежливости даже не думает, наконец сбрасывая маску прилежного служащего, здесь быть в ней незачем. – и оставь формальности, мы одногодки. – сухо отвлекается на милую официантку, забирая свой напиток, но пауза в разговоре ощущается совсем с другой стороны. – или хочешь сказать, что не узнал меня? джунчан молчит ещё секунду, две, будто оценивая размах пиздеца. но всё же выдыхает, расслабляя плечи, как со старым другом. расслабляет галстук, расслабляется и сам, стаскивая пиджак с плеч. – что вы хотите от меня? – сухо в тоне меняется, звучит серьёзно, почти угрожающе. – ты и сам знаешь. – джунчан вновь щёлкает портфелем и вынимает второй конверт, заметно толще первого, протягивает так же, как и первый, через стол. – тебе выражают благодарность и надеются, что болтать ты не станешь. сухо даже взгляд не опускает на белесое пятно где-то внизу. всматривается в чужое лицо, пытается найти в нём хоть каплю той самой хваленой совести. неужели за все эти годы они тупо сгнили? так закончилась история? – вот как. – сухо почти смеётся, оголяя клыки. – так они и делают, затыкают рты деньгами, закрывают ими глаза... – тяжёлый вздох в пустоту, будто его способен понять хоть кто-то за этим столом. – с тобой они сделали то же самое, не так ли? закрыли рот? – ты ошибаешься. – джунчан отзывается почти сразу, готовил ответ заранее, не меньше. – мне дали шанс. превратили ошибку в удачу. – и верит же, сука, сам себе в попытке убедить других. сухо пялится совершенно бестактно – едва ли понимает о чем говорит адвокат. нет, факты – они на лицо, но что насчёт его веры? что за точка зрения, в которой он видит правду? – семья о подарила мне образование и дала работу взамен на услугу. – джунчан продолжает, без труда считав вопрос в чужих глазах. – я могу обеспечить себя и своего старого отца сейчас без потерь. знаешь, как он счастлив? – опускает взгляд, не в состоянии выдержать этот флер осуждения. – я работаю, я зарабатываю... я женюсь в следующем году, а всё благодаря семье о. – выдыхает, постукивает ногтем по столу. – ты видишь в них злодеев, а я вижу благодетелей. – они не злодеи. – сухо качает головой, на секунду вызывая проблеск надежды в чужих глазах, но тут же тушит его. – они виновные в десятках преступлений, но оставшиеся безнаказанными. так не должно быть. – господи, да хватит. – джунчан звучит твёрдо и отчаянно. – десять лет прошло, а ты всё за что-то цепляешься. у тебя давно другая жизнь, забудь и живи. – как ты? – как я! тишина вновь воцаряется на долгие секунды. кажется, любой из них готов нанести удар, но всё равно молчит, не намереваясь даже пытаться понять другого. джунчан сдаётся первым – пара за соседним столиком заметно косится на их маленькую перепалку. – не приближайся больше к бомсоку. – ни то просьба, ни то очередной приказ тех, кто много на себя берёт. – отпусти его. он мучается. – джунчан собирается с мыслями, желает рассказать страшную тайну. – он только решился на то, чтобы порвать с прошлым. только начал отходить от него крохотными шагами, а тут снова ты. – обвиняет, раздражается. – ты убиваешь его. – это он чуть не убил меня. – сухо исправляет как бы между делом, как если бы услышал неправильное ударение в слове. – заткнись и ешь, хватит. сухо опускает взгляд в остывающий бульон, не желая более продолжать этот бессмысленный, глухой разговор. чувствует, будто сбегает, а от того становится лишь паршивее. аппетит пропадает, оставляя вместо себя чёрную дыру. джунчан к еде притрагиваться даже не намерен. – сухо, ты не герой детективного романа. – выдуманная точка в разговоре, прежде, чем подняться из-за стола. – остановись. – я, может, и не герой, но вот ты точно прихвостень злодея. – сухо отшучивается, но истины в шутке больше, чем во всём этом бросании колкостями, что так и не стало иметь смысл. – прощайте, адвокат ли. – до встречи, офицер ан. джунчан тянет конверт себе вновь, пряча его в кармане пиджака. сделка не удалась. идти на неё должен был не он.