stay and don't be a stranger

О родственных душах любили петь музыканты из Двенадцатого дистрикта. У народа Кови хранилось немало преданий на эту тему, и местным, особенно молодёжи, такие мотивы очень нравились. Поэтому в последнее время многие песни, что исполняла Ленор Дав, звучали именно о поиске истинных пар и неразрывной связи между ними. Сама она, конечно, предпочитала более насыщенные на события и действия тексты, положенные на музыку. Хеймитч приходил на выступления любимой девушки и не мог дождаться того момента, когда они останутся наедине. Волосы Ленор Дав на солнце блестели, напоминая всполохи пламени, в котором можно с лёгкостью сгореть, — и это сводило с ума. Возникало желание прикоснуться к мягким локонам, пропустить их сквозь пальцы. Однако стоило ей запеть куплет о тех, кто связан судьбой и может слышать мысли друг друга, внутри чёрной лентой все сковывала тоска. Не то чтобы Хеймитч свято верил во всю эту ерунду. Родственная душа… Само сочетание слов звучало очень поэтично, но голос разума твердил: всё это — байки. Красивые выдумки, которые необходимы бардам и артистам, чтобы радовать простых людей. Счастье так необходимо в их сумасшедшем, неправильном мире! Однако многие знакомые Хеймитча — одноклассники, близкие люди, мать и отец — доказывали обратное. Они действительно находили друг друга, когда родной голос звучал в голове. Этому способствовали разные обстоятельства. Недавно Бердок упомянул, что Астрид призналась ему: стоит ему запеть, как слова его размышлений о разных вещах моментально начинают эхом отдаваться в её голове. А он, в свою очередь, всегда становился невольным свидетелем того, куда уходит поток мыслей Астрид, когда та ласково беседовала с больными, которым пыталась помочь. Многие сомневались, что Бердок Эвердин — своенравный мальчишка из Шлака — и Астрид Марч — прилежная городская девочка из семьи аптекарей — будут счастливы вместе. Однако их чувства не оставляли сомнений: такие совпадения явно неспроста. Так происходило и с остальными. Моменты для возникновения родства душ были разными: кто‑то мог всего лишь весело рассмеяться или терзаться из‑за сомнений и переживаний. Эта связь, в итоге, оказывалась неизбежной и неотъемлемой частью жизни. Благословение или проклятье — возникновение соулмейтов? Мнения на этот счёт расходились. Но в отличие от большинства Хеймитч не слышал ничьих голосов в своей голове. Хотя они с Ленор Дав были вместе уже не первый год, и у них всё серьёзно. В теории они должны были стать идеальными родственными душами. Но Ленор Дав тоже несколько раз упоминала, что никогда не слышала чужих размышлений. Наверное, всё это было жутко странным, но не мешало им быть счастливыми — ведь они любили друг друга. Так думал Хеймитч, хотя тень сомнения всё равно не оставляла его, когда Ленор Дав делилась некоторыми своими идеями. В такие минуты она для него была настоящей загадкой, которую отнюдь не просто разгадать. Всё изменилось незадолго до его шестнадцатилетия и начала квартальной бойни. Хеймитчу «повезло» родиться в день Жатвы, до которого оставалось не так много времени. Не хотелось печалиться, но хандра всё равно то и дело готовилась одержать победу. Так всегда бывало накануне ежегодных Голодных игр, и даже работа у Хэтти не помогала отвлечься. Она даже пошутила, предложив Хеймитчу выпить, чтобы не выглядеть таким удручённым и задумчивым. Тогда‑то он и решил, что нужно перестать зацикливаться на завтрашнем дне. Всё не так плохо. Дел оставалось не так много, и скоро он пойдёт домой, а по пути поговорит с Ленор Дав. Наверняка она пасла гусей неподалёку отсюда. После встречи с ней настроение, без всяких сомнений, улучшится. Но когда Хеймитч шёл по дороге, в его голове вдруг зазвучал незнакомый и чересчур взволнованный девичий голос. Он обернулся, решив, что кто‑то идёт рядом, но не увидел никого из прохожих. Тем временем поток слов не прекращался, и Хеймитч не понимал, о чём шла речь. Что‑то о каких‑то семейных проблемах. Сквозь бодрые и жизнерадостные интонации он сумел понять: та, чьи мысли он подслушивал, была явно чем‑то расстроена, но из последних сил пыталась успокоиться и настроиться на что‑то хорошее. «Не нужно думать о провалах и зацикливаться на этом! Всё получится, не слушай, что они говорят про твою семью», — звучал голос. Хеймитч не успел толком осмыслить происходящее, потому что поток мыслей прекратился так же спонтанно, как и начался. Он замер, пытаясь уловить эхо голоса, но в сознании вновь воцарилась тишина. «Кто это? Почему я слышу её мысли?» — пронеслось в голове. А на следующий день, когда поезд стремительно приближался к Капитолию, Хеймитч размышлял о другом, пытаясь свыкнуться с тем, что теперь он, как и Мейсили, Вайет и Луэлла, — трибут Двенадцатого дистрикта, который в скором времени умрёт на арене и никогда больше не увидит тех, кто ему дорог больше всего на свете: маму, брата и Ленор Дав. И, конечно же, при знакомстве с Эффи Тринкет — старшей сестрой Прозерпины, которая была приставлена к их дистрикту в качестве одной из членов команды подготовки, Хеймитч не подумал о том, что ее голос уж больно похож на тот, что буквально недавно звучал в его голове. А позже, время от времени продолжая слышать мысли Эффи, когда та пыталась решать свои проблемы и сохранять «позитивный настрой» вопреки пронзающей её грусти, он всё ещё не связывал эти голоса. Первый год в качестве эскорта Двенадцатого дистрикта явно давался ей нелегко, но Хеймитч слишком сильно пристрастился к алкоголю, чтобы подолгу думать об этом. А во время новой встречи, когда нужно было отправляться в традиционный тур победителей, ему хотелось только одного — игнорировать попытки Эффи помочь ему.

***

Эффи Тринкет выросла в Капитолии, где сценарий жизни многих людей был расписан на долгие годы вперёд. Всё зависело от разных обстоятельств, огромную роль в которых играли знакомства и статус. Каждый занимал особую нишу в обществе. В столице из всего несущественного любили устраивать грандиозное представление. Последние несколько лет особенно полюбилась тема соулмейтов. Истинные парочки любили выставлять всем напоказ. Их наряжали в парные костюмы, у них брали интервью и организовывали шикарные свадебные шоу. В детстве, до того как Эффи столкнулась с проблемами семьи, связанными с испорченной репутацией, она находила тему родственных душ весьма занимательной. Однако никогда не слышала голоса своего предполагаемого соулмейта. Сначала это жутко разочаровывало и расстраивало. Эффи даже боялась, что с ней что‑то не так.Потом мысли о родственной душе перестали её волновать. Она смирилась с тем, что рядом не будет человека, который понимал бы её и всецело поддерживал. Признаться, это обстоятельство даже дарило облегчение: Эффи могла без зазрения совести сосредоточиться на себе, заботиться о младшей сестре, а затем строить карьеру. Когда она познакомилась с трибутами из Двенадцатого дистрикта, то не могла представить, что в следующем году станет эскортом. И уж точно не допускала мысли о том, что Хеймитч Эбернети — парень, который любезно помог собрать ей косметику и вёл себя довольно учтиво, несмотря на обстоятельства, — окажется её истинной парой. Об этом стало известно внезапно, после его возвращения домой. Эффи понятия не имела, что происходило с Хеймитчем, но его мрачные мысли, помноженные на чувство вины, атаковали её почти каждый день. Размышления звучали всегда так отстранённо и невнятно, словно он был пьян. Эффи надеялась, что ошибается. Но, увы, её гипотеза подтвердилась во время тура победителей. Эффи осознала, что больше волновалась не о том, как справиться с возложенными на нее новыми обязанностями, ее мучило совсем иное, когда она встречалась взглядом с Хеймитчем, чьи глаза казали неживыми. Хеймитч выиграл в Голодных играх, но шрамы, оставшиеся не только на теле, но и на душе, никуда не исчезли, угрожая сломать его ещё сильнее. Он пил, чтобы забыться, и Эффи никак не могла этому помешать. Она продолжала улыбаться, слыша его мысли особенно ясно и чётко, — и это стало для неё настоящим испытанием. Поезд снова мчался сквозь ночь. За окнами мелькали мелкие стволы деревьев, мерцали редкие огоньки станций, но в вагоне царили полутьма и тишина. Эффи сидела в своём купе, смывая с лица макияж. Голова болела, и она чувствовала себя крайне удручённо. Сняв парик, она позволила светлым волосам отдохнуть от резинок и шпилек, разложила украшения на столик — аккуратно, словно порядок мог уберечь её от распада. Тур шёл своим чередом: разные дистрикты, потухшие взгляды родителей трибутов, карточки с текстами, которые приходилось писать, чтобы Хеймитч мог прочитать вступительную речь на сцене, и множество вспышек камер. Сейчас они приближались к Капитолию, чтобы через несколько дней присутствовать на помпезной вечеринке. Эффи выполняла всё, что от неё требовали, и мистер Хевенсби сказал, что она отлично справляется. Она была с ним не согласна, но пришлось учтиво улыбнуться. Она все не могла перестать думать о том, что раньше в ее голове была тревожная тишина. А теперь все так сильно изменилось. Какое обстоятельство повлияло на то, что Эффи стала слышать мысли Хеймитча? Теперь это случалось всякий раз, как он притрагивался к алкоголю. Почему между ними возникла такая прочная связь? На эти вопросы не находилось ответа, и Эффи впервые не знала, как ей действовать. В вагоне было слишком много спиртных напитков, и она никак не могла контролировать желание Хеймитча напиться. Знал ли он о том, что между ними установилось родство душ? Скорее всего, нет. Вряд ли он вообще хотел иметь что-то общее с кем-то из Капитолия. Хеймитч редко говорил с ней в последние дни и становился крайне раздражительным, когда речь заходила об Играх. Эффи сидела, сцепив руки в замок. Наверное, следовало поговорить с ним об этом. Стоило только подумать, как она снова услышала его мысли — глухо, будто сквозь плотную вату: «Они все мертвы. Моя мать и брат. Ленор Дав. А я — победитель. Ха. Победитель чего?» Эффи вздрогнула. Голос Хеймитча был хриплым и разбитым. Не в силах оставаться в купе, она вышла в коридор. Свет был тусклым, поезд слегка покачивался. Она шла по мягкому ковру, преодолевая это незначительное расстояние. Дверь оказалась приоткрыта. Хеймитч сидел на кровати, прислонившись к стене, держась за голову и глядя в одну точку. Светлые волосы растрепались, лицо было бледным, а в глазах отражалась пустота. Он не замечал её, продолжая терзать себя угрюмыми размышлениями. «Лучше бы я остался на арене вместе с остальными призраками, которые теперь не оставляют меня в кошмарах». Эффи медленно опустилась рядом, словно всё в мире стало хрупким. Его рука дрожала, и она дотронулась до неё. Хеймитч резко повернулся. Её появление явно застало его врасплох. Впервые Эффи увидела перед собой человека, который сумел выжить, но почти потерял всякий смысл к существованию. — Эффи? — спросил Хеймитч. — Зачем ты здесь? Она не ответила. Вместо этого просто обняла его — без лишних слов, не спрашивая разрешения. Хеймитч вздрогнул от удивления и внезапно обрушившегося на него тепла. Он хотел отстраниться, оттолкнуть Эффи, но… не смог. Позволил себе прижаться лбом к её плечу, будто от этого могло стать чуточку легче, и из него вырвался беззвучный вздох. — Это ты, Хеймитч, — призналась она. — Всегда был ты. И впервые за всю жизнь Эффи поняла, что она оказалась на своём месте.