stay and don't be a stranger

Школа «Панем» располагалась чуть в стороне от центральной городской улицы и представляла собой старую кирпичную постройку с фасадом цвета выгоревшего бордо и множеством окон с белыми рамами. Когда ветер усиливался, ставни тихо постукивали, и создавалось впечатление, будто кто‑то выстукивал по деревянному столу ручкой, передавая тайные сигналы. Внутри распространялся аромат кофе из столовой, а проходя по коридору, можно было услышать шелест бумажных листов, разные разговоры и ещё увидеть на стендах множество детских рисунков, графиков смен дежурства и немного перекошенные рамки с фотографиями выпускников. В общем, школа как школа. Мало чем отличающаяся от остальных. Однако в ней начали происходить значительные перемены, когда сменилось руководство. Новоиспечённая директриса Альма Коин придерживалась строгих правил и считала, что успех в первую очередь зависел от дисциплины, которую должны соблюдать как ученики, так и сами педагоги. Альму Коин не устраивала обстановка в учительской, где, по её мнению, царил небольшой хаос: оставленные на проверку стопки тетрадей, кружки с чаем и даже чей‑то забытый ланч загромождали большой стол. Это смотрелось совсем не презентабельно. Какое мнение сложится у учеников об их преподавателях, если они сюда заглянут? Директрисе категорически не понравилось, что это место учителя превратили в личную территорию отдыха. Но, к счастью, на её решение сумел немного повлиять её заместитель, Плутарх Хевенсби. Но некоторые нововведения, в частности те, которые были направлены на создание разных кружков и секций, факультативов и расширение списка праздничных мероприятий, необходимых для повышения рейтинга учебного заведения, были весьма кстати. Школа привыкала к новому порядку, но оставалась полна жизни. На переменах всё гудело: одни ребята спорили о домашней работе, другие — играли в карты, а третьи спешили провести перемену во внутреннем дворе или столовой. Всеобщее внимание уже целую неделю привлекал плакат, который висел на доске объявлений у актового зала и напоминал о грядущем конкурсе талантов. В конце сообщения большими буквами было написано:

«ЗАЯВКИ ОТ КАЖДОГО КЛАССА ПРИНИМАЮТСЯ ДО СРЕДЫ!».

Многие классные руководители решили не затягивать с этим делом и заранее принялись обсуждать со своими подопечными, с каким номером можно выступить, стремясь задействовать актив класса. Самые ответственные и вовсе уже начали готовиться к репетициям. Но находились и те, кто считал подобного рода события пустой тратой времени, которая только мешала учебному процессу и усвоению школьной программы. Такого мнения как раз‑таки и придерживался Хеймитч Эбернети. У него было две страсти в жизни: математика и сарказм. Хеймитч преподавал старшеклассникам алгебру и геометрию, и половина школы любила его уроки за нестандартные методы, а другая половина возмущалась из‑за его постоянных подколов. Тем не менее на уроки к нему ходили все. Кабинет Хеймитча находился в конце коридора третьего этажа и выглядел довольно обыденно: таблицы, доска, проектор и ряды парт. Если приглядеться получше, можно было заметить больше деталей, дополняющих интерьер: на подоконнике, помимо стопки тетрадей, растянулись в ряд геометрические фигуры, а на полке рядом с учебными пособиями хранилась целая коллекция калькуляторов. Ученики знали: мистер Эбернети мог много ворчать по поводу не совсем удачных упражнений, которые составили благодаря изменениям в программе, или сетовать на их элементарные ошибки, сделанные во время контрольных и самостоятельных работ, но в конечном итоге он всё равно старался, чтобы изучаемый материал был усвоен. И Хеймитчу нравилось вариться в этой системе, хоть он предпочитал утверждать обратное, говоря, что школа — это наказание за семь смертных грехов, совершённых в прошлых жизнях. Сегодняшний урок мало отличался от большинства других. На доске то и дело появлялись теоремы, выделенные разноцветными маркерами. За последними партами дремал один ученик, кто‑то рылся в телефоне, а один парень делал вид, что решал задачу, но на самом деле рисовал схематичную битву между синусами и тангенсами. Хеймитч стоял у доски, пытаясь подытожить ранее озвученную информацию. Рукава его рубашки были закатаны, пиджак благополучно остался скучать на спинке стула, а слабо завязанный галстук из‑за частой жестикуляции вот‑вот собирался упасть. Но Хеймитч даже не думал его поправлять. Его раздражало то, что директриса Коин решила, что теперь все должны придерживаться строгому официально‑деловому стилю и запретила появляться в стенах школы в повседневной одежде. — Все записали? — обратился Хеймитч к классу. — Ещё раз повторяю для галерки: без этих теорем вы больше тройки не получите. Просыпайтесь и записывайте активнее! Именно в этот момент дверь открылась, и весь класс, как по команде, встрепенулся. Даже те, кто дремал, поспешили проснуться. Эффи Тринкет, занимающая должность педагога‑организатора, как обычно, выглядела идеально. Ей бы больше подошла роль модели с глянцевого журнала, и, глядя на неё, вряд ли у кого возникали ассоциации со школой. Блузка цвета слоновой кости хорошо сочеталась с юбкой‑карандаш, светлые волосы были собраны в высокую причёску с помощью шпилек. В руках она держала планшет и папку с бумагами. С этими вещами Эффи никогда не расставалась, потому что была крайне дисциплинирована и во всём следовала определённому распорядку. Наверное, поэтому в школе всегда проводили подготовку к праздникам и разным мероприятиям, строго следуя графику. Мисс Тринкет нравилась её работа, и она, как правило, стремилась заражать своим энтузиазмом окружающих. Хеймитч вспомнил, что при первой встрече эта её привычка сильно раздражала его. — Мистер Эбернети, извините, что отвлекаю от объяснения материала, но можно вас на минутку? — обратилась к Хеймитчу Эффи, ожидая, что он как можно скорее выйдет в коридор, однако он не двигался с места. — Что на этот раз, мисс Тринкет? — небрежно поинтересовался Хеймитч, стараясь не разглядывать её столь пристально. Но получалось плохо. Порой у него возникали мысли, что Эффи специально над ним издевалась, появляясь вся такая красивая и нарядная в самые неподходящие моменты. — Вы не могли дождаться перемены, чтобы поговорить в учительской? От Эффи, разумеется, не скрылся его пристальный взгляд, и она демонстративно нахмурилась, поддерживая его игру на публику. Впрочем, им не приходилось особо стараться. Ведь в первые годы работы они в самом деле долго не могли прийти к пониманию и часто препирались друг с другом… Взаимная неприязнь между ними росла с каждым днём, пока однажды во время крупной ссоры, вместо того чтобы повышать друг на друга голос, они стали целоваться. Причём никто из них до сих пор не признался, кто стал инициатором этого бесконечного безумства. А теперь, когда все разногласия утихли и вспыхнуло иное чувство, которое и Хеймитч, и Эффи раньше предпочитали игнорировать, приходилось не афишировать свои отношения на работе. Потому что новое начальство считало недопустимым, чтобы помимо драм, происходящих между подростками, стали активно обсуждать личную жизнь сотрудников. — У меня тоже не так много свободного времени, чтобы разыскивать вас во время перемен, — сухо подчеркнула Эффи, замечая, что старшеклассники, как обычно, внимательно следили за их спором, а потом её взгляд чуть дольше, чем нужно, задержался на Хеймитче, и при виде его небрежного галстука у неё сразу возникло желание поправить его. — Это касается школьного конкурса талантов, мистер Эбернети, о проведении которого распорядилась директриса Коин. Хеймитч едва не уронил маркер. Появилось желание хлопнуть себя по лбу, потому что он напрочь забыл про эту ерунду, несмотря на то что это обсуждалось на недавнем педагогическом совете, и сама Эффи не переставала говорить на эту тему. На неё посыпалось слишком много работы, и она пыталась организовать деятельность как можно более плодотворно. Гораздо сильнее удручал не сам факт, что он и его оболтусы до сих пор ничего не приготовили, а то обстоятельство, что Эффи могла на него обидеться. Наверняка сейчас скажет, что он совсем её не слушает. — Ладно, — кивнул Хеймитч и обратился к классу, — Ребята, пять минут сидим спокойно и не стремимся разнести весь класс. Мадж вместе с Гейлом остаются за главных на правах дежурных. Чтобы к моему возвращению переписали все теоремы и заодно вытерли доску! Когда дверь кабинета закрылась, и Хеймитч подошёл ближе, Эффи притворно улыбнулась, отступая от него на полшага и оглядывая пустой коридор. От волнения она поправила шпильки. — Ты не подал заявку, дорогой, — сразу перешла к сути дела Эффи. — Опять. Почему ты никогда меня не слушаешь? — Может, мне просто нравится, когда ты приходишь ко мне и отвлекаешь от проведения занятий, — прошептал он, склонившись к её шее и обжигая кожу горячим дыханием. — А мне не нравится, что твой галстук снова криво. Прямо как этой ночью, когда ты… — Эффи не стала поддаваться провокации с его стороны и поспешила переиграть Хеймитча. Жаль, манеры не позволяли ей закончить фразу… — Эй, принцесса, — Хеймитч чуть прижал палец к губам, покрытых бледно-розовым блеском, и она отвела взгляд. — Так нечестно. Эффи наградила Хеймитча строгим и немного рассерженным взглядом, тем не менее на лице возникла кокетливая улыбка, когда его ладони опустились к ней на талию, и он украдкой поцеловал её сначала в шею, а потом в губы, и она не смогла не ответить на это трепетное прикосновение. Однако пришлось сдерживаться, чтобы не увлечься. Эффи первой отстранилась, и на минуту между ними повисла тишина. Ей пришлось нанести блеск для губ и несколько раз напомнить Хеймитчу о том, что школа — неподходящее место для того, чтобы портить ей причёску! Хеймитч в ответ только усмехался, после чего ворчал, когда Эффи принялась поправлять его галстук. — Я вовсе не собираюсь тебя придушить! Выслушай меня, Хеймитч. Это серьёзно, у тебя осталось не так много времени. Всего два дня, — строго сказала Эффи, — или я подам заявку за тебя. Будешь сам отдуваться за свой класс. Представляешь, как ученикам зайдёт выступление учителя математики, исполняющего любовную балладу на губной гармошке? Эффи едва не рассмеялась, и Хеймитч закатил глаза. Она умела вредничать, когда хотела. После того как однажды, перебрав с алкоголем, Хеймитч рассказал ей о своей первой любви — девочке с рыжими волосами, которая как раз играла на этом музыкальном инструменте, — Тринкет не упускала возможности всякий раз напомнить о том, что он, оказывается, творческая личность, раз попал под чары своенравной певицы. Она не ревновала к его прошлому, но порою ей хотелось взглянуть на того Хеймитча, который не имел столь сильной тяги к колкостям и привычке остроумно язвить. Для Эффи в первые годы общения такое поведение казалось верхом невоспитанности и в то же время вызывало интерес. — А я думал, что сарказм не по твоей части, солнышко, — Хеймитч развёл руками, — ладно, не буду обещать ничего грандиозного, но кто‑то из моего класса выступит на этом концерте. — Для начала подай заявку на участие, Хеймитч, — улыбнулась Эффи. — Всё, не смею больше отвлекать! Хеймитч смотрел вслед Эффи, пока она грациозно не исчезла за углом. После чего он благополучно вернулся в кабинет, замечая, что его просьбу ученики всё‑таки выполнили. Однако настрой продолжать вести урок напрочь пропал. Эффи всё‑таки специально его отвлекла именно во время объяснения нового материала! Поэтому он решил остаток занятия посвятить обсуждению информации, касающейся конкурса. — Так, гении, у нас есть два дня, чтобы придумать что‑то, что избавит нас всех от публичного позора. Любые идеи, кроме неприличных, принимаются. Хотя… — Он усмехнулся. — Надо будет спросить у мисс Тринкет, одобряет ли она нестандартное креативное мышление. Смеялись даже те, кто обычно не одобрял шуток преподавателя. Тем не менее, как и ожидал Хеймитч, его класс не спешил проявлять инициативу. Он не винил их, понимая, что этот творческий конкурс — меньшее из того, что волновало тех, кому предстояло сдавать экзамены. Но выходить из сложившегося положения как‑то надо было. Хеймитч сел за стол, открыл журнал, заполняя тему урока, после чего открыл мессенджер на телефоне: «Ты безжалостно прекрасна, принцесса. Твои планы не изменились? Приходи ко мне сегодня. У меня остались конфеты с ликёром и ноль самообладания». Ответ от Эффи пришёл почти сразу: «Конфеты с ликёром — очень соблазнительное сочетание, как тут отказаться! Но самообладание тебе ещё понадобится, дорогой. До конца рабочего дня уж точно. И помни: я жду твою заявку». Хеймитч усмехнулся, и внезапно его взгляд остановился на Китнисс Эвердин. В его голове появилась одна идея, и пазл сложился в единую картинку. Не сказать, что эта мысль была очень удачной, и Хеймитч знал наверняка, что Китнисс воспримет её в штыки, но другого выхода у него не оставалось.

***

Класс постепенно опустел. Последний урок подошёл к концу, и все спешили разойтись по домам. Осталась только Китнисс, которой пришлось задержаться по просьбе классного руководителя. После прихода мисс Тринкет и последующего после этого объявления мистера Эбернети о конкурсе талантов у Китнисс сразу возникло нехорошее предчувствие. Их класс никогда не отличался особой творческой активностью, и вряд ли бы кто‑то захотел по доброй воле ввязываться в эту авантюру. Хеймитч закончил отвечать на вопросы Пита Мелларка, который задержался, уточняя вопросы по домашнему заданию. Только после ухода одноклассника преподаватель обратился к Китнисс: — У меня к тебе дело, Китнисс. Буду краток и много времени не займу. Ты будешь участвовать в конкурсе талантов от нашего класса. — Нет, — резко ответила Китнисс, — я не хочу отдуваться за весь класс! — Возражения не принимаются, — спокойно возразил Хеймитч. — Я отправил заявку. — Вы что, с ума сошли? — Китнисс раздражённо цокнула языком. — Я ничего не смыслю в публичных выступлениях. Это… глупо! — А когда ещё совершать глупые поступки, как не в старшей школе? Детка, ты слишком скучно живёшь, — настойчиво продолжал он, — и я знаю, что ты неплохо поёшь. Сам слышал, и Бердок об этом слишком часто говорит. Китнисс нахмурилась. Порою она жалела, что её отец так близко дружил с её классным руководителем, который по совместительству являлся ещё и её крёстным. Правда, в стенах школы они об этом не афишировали. — Я никогда не занималась профессионально музыкой, — продолжила спорить Китнисс, надеясь, что у Хеймитча всё‑таки заработает мозг как надо, и он придумает другой план. — Неважно. У тебя сильный голос, и ты не боишься трудностей. — Он посмотрел на неё уже серьёзнее. — Китнисс, тебя никто не напрягал никакими выступлениями раньше, будь добра, постарайся разок сейчас. — А вы не думали, что меня никто не напрягал выступлениями, потому что раньше ничего такого в школе не проводилось? — раздражённо парировала Китнисс. Хеймитч устало вздохнул и сел рядом за парту. — Это уже не ко мне претензии, а к новой директрисе, — рассудил он, — ты думаешь, мне прям очень хочется всем этим заниматься? Мне за это даже не доплачивают! Китнисс усмехнулась. Тем не менее ей всё равно не нравилось, что мистер Эбернети предпочёл спихнуть всё на неё. — Верно, тебе за это не доплачивают, — согласилась Китнисс, обратившись к Хеймитчу менее формально, — однако это не повод нагружать меня своими проблемами. Ты злоупотребляешь своими полномочиями крёстного. — Ну уж прости, солнышко, — Хеймитч усмехнулся, — но уверен, Бердок будет рад увидеть твоё выступление. Она замолчала. Её отец всегда любил петь, и это занятие ему давалось намного лучше, чем ей. — Ладно, — согласилась Китнисс, — но я не буду гарантировать удачное выступление. — С тобой приятно иметь дело, когда ты не споришь, солнышко, — усмехнулся Хеймитч. — Выбирай любую песню. Даже если это будет что‑то слезливое в духе саундтрека из «Титаника». — Вы слишком много общаетесь с мисс Тринкет, — Китнисс фыркнула, снова возвращаясь к формальному обращению. — Куда уж деваться, — пожал плечами Хеймитч, вставая. — Мы же работаем вместе. Приходится терпеть друг друга. Китнисс едва заметно усмехнулась, застегнула рюкзак и покинула кабинет математики, чтобы поспешить встретить в школьном дворе Прим и вместе пойти домой.

***

Следующие несколько дней прошли крайне суетливо. Мало того, что Китнисс пришлось выбрать песню, которая бы не нарушала устав школы провокационным подтекстом и подходила для прослушивания аудиторией разных возрастов, так ещё и нужно было отрепетировать её, чтобы выступить перед мисс Тринкет, которая как раз и занималась всеми организационными вопросами. Положительными моментами во всей этой кутерьме стало то, что Хеймитч сумел договориться с некоторыми преподавателями, чтобы те отпускали Китнисс с последних двух уроков для того, чтобы она успела подготовиться. Непутёвый крёстный даже пообещал, что Китнисс будет помогать кто‑то из одноклассников с настройкой аппаратуры. Однако она понятия не имела, кто вызвался помочь. Из класса Китнисс поддерживала тесные дружеские взаимоотношения только с Гейлом и Мардж, но они ничего не смыслили в музыке. Выбирать песню было тяжело. Китнисс, конечно, могла посоветоваться с родителями, но ей хотелось, чтобы её выступление стало сюрпризом. Особенно для отца, который к дате проведения концерта должен был вернуться из командировки. К счастью, на помощь вовремя пришла Прим. Вместе с младшей сестрой они прослушали множество стареньких дисков, пока не зазвучала песня Ruelle — «Live Like Legends». Китнисс нравилась эта композиция, и Прим поддержала её выбор, сказав, что у старшей сестры получится справиться с исполнением ничуть не хуже. У неё натура боевая и справедливая, кому как ни ей петь о легендарных личностях? Китнисс долго смеялась, слушая высказывание сестрёнки. Китнисс репетировала все выходные, но, когда в понедельник после завершения последнего урока появилась в актовом зале, где царила суматоха по случаю подготовки к конкурсу, ей передалось всеобщее волнение. Всё здесь казалось слишком громким и незнакомым, и успокоилась Китнисс только в тот момент, когда среди лиц школьников нашла одно знакомое. Пит Мелларк, её одноклассник, тоже находился здесь и приветливо махнул ей рукой. Они практически не общались, но он всегда вызывал какое‑то странное чувство уюта. Китнисс не могла этого объяснить. Возможно, всё дело заключалось в том, что он по своей натуре был добрым человеком. Она до сих пор помнила, как один раз они с Прим забыли дома коробку с обедом, и именно Пит решил поделиться с ними своими сэндвичами. Хотя, казалось бы, они были друг для друга совсем чужими. Китнисс направилась прямо к Питу и впервые почему‑то задумалась над тем, что они с Питом столько лет проучились в одном классе, но никогда толком не разговаривали. А что он вообще забыл здесь? Этот вопрос возник в её голове также спонтанно, и ответ на него нашелся довольно‑таки быстро, когда она увидела, как он возился с аппаратурой, поправлял провода и настраивал микрофон. — Привет, Китнисс, — Пит улыбнулся, — как будешь готова, скажи. Китнисс кивнула. Так вот, получается, кто вызвался помочь. Для неё стало большой неожиданностью, что Пит разбирался в технике. Ей всегда казалось, что в интересы Пита входят совсем другие вещи. В конце концов, его семья владела пекарней, и он с детства помогал родителям и братьям, возясь с мукой и прочими ингредиентами для приготовления хлеба, выпечки и тортов. Китнисс поднялась на сцену, увидев, что на первом ряду, будто жюри на пробах, сидели трое преподавателей. Разумеется, Эффи Тринкет, будучи педагогом‑организатором, не могла не присутствовать на столь своеобразном прослушивании. Она поправляла рукав своего твидового пиджака, приветливо улыбалась и нахваливала всех участников, то и дело делая пометки в фиолетовом блокноте. Глядя на мисс Тринкет, создавалось впечатление, что у неё никогда не было плохого настроения. Место рядом с ней занял Хеймитч, так как всех классных руководителей обязали присутствовать во время демонстрации творческих номеров их учеников. Хеймитч говорил Китнисс, что обязательно придёт поддержать её, независимо от требований директора. Однако выглядел крёстный устало, и его вид свидетельствовал о том, что его заманили сюда под предлогом «всё продлится максимум двадцать минут», а на деле растянулось на час. Хеймитч сжимал в руке стаканчик с кофе и о чём‑то переговаривался с мисс Тринкет, которая рассерженно поджала губы, когда он рассмеялся, и даже слегка ударила его по плечу. Третьим участником их небольшого собрания стал Плутарх Хевенсби, заместитель директора. Он что‑то внимательно изучал в своём смартфоне. Что ж, «жюри» собралось не самое придирчивое, и Китнисс понимала, что исполнить песню сейчас гораздо проще, чем во время предстоящего концерта, когда здесь соберётся целая толпа. Её очередь демонстрировать свои таланты как раз настала после того, как сцену покинула Рута, одноклассница Прим, которая отлично станцевала. Китнисс посмотрела в сторону Пита. Он стоял у аппаратуры, надев наушники, и готовился выполнять любое её пожелание. Благодаря его присутствию Китнисс стало немного легче. — Удачи, — прошептал Пит. — Не волнуйся, Китнисс! Китнисс кивнула. Она сделала шаг вперёд и глубоко вдохнула. Медлить было бессмысленно. Она прекрасно знала текст «Live Like Legends», помнила наизусть каждую строчку и готова была взять в руки микрофон. Пальцы немного дрожали, и она подумала о папе. Бердок Эвердин всегда говорил: «Всё, что делается в первый раз, вызывает трудности и страх, но иначе не научишься быть храброй». Китнисс никогда не считала себя трусихой и уверенно взглянула на Пита. — Включай музыку, Пит, — сказала она ему. Пит кивнул, запустил трек. Громкие аккорды ударили по пустому залу. Китнисс сжала в руках микрофон, и слова песни полились из неё так легко, будто она всегда пела перед слушателями. Слова звучали так, словно их уносило течением реки куда‑то вдаль. Не чувствовалось никакой фальши.

When it rains, it pours,

There will be blood in the water.

Cold to the core

Faith falls hard on our shoulders.

This is our time

No turning back.

We could live, we could live like legends

This is our time

No turning back

We could live, we could live like legends

Live like legends

We could live like legends

Голос не срывался. Китнисс пела куплет за куплетом, выделяя интонационно определённые строки из припева. Она не обращала внимания на то, что все собравшиеся в актовом зале её внимательно слушали. Она всего лишь растворилась в этой песне, представляя, что исполняла её в первую очередь ради себя. Потому что ей это нравилось. И, разумеется, она совсем не замечала, с каким восхищённым взглядом на неё уставился Пит, едва не забыв выключить музыку, которая готовилась зазвучать повторно. Когда песня закончилась, в зале снова наступила тишина, которую нарушила мисс Тринкет своими громкими аплодисментами. — Очень‑очень выразительно получилось, дорогая! Отлично получилось! — мисс Тринкет посмотрела на пометки в блокноте. — Только будь чуть раскрепощённее на сцене и не сутулься! Осанка очень важна! Мистер Хевенсби не сделал никаких замечаний по поводу выбора песни, заявив, что молодёжи будут интересны современные композиции, а Хеймитч подошёл к ней, слегка приобнимая за плечи: — Умница, детка! Можешь зажечь, когда хочешь. Китнисс кивнула, слегка улыбнувшись. Ей было непривычно оказаться в центре внимания. — Я надеюсь, парня не забыла поблагодарить за помощь? — поинтересовался Хеймитч, когда к ним подошёл Пит. — А вот и наш второй герой дня. — Очень здорово вышло, Китнисс, — Пит улыбнулся. — Спасибо, — Китнисс кивнула, чувствуя себя немного неловко. Но всё‑таки губы тронула лёгкая тень улыбки.

***

Пит Мелларк понял, что влюбился, когда учился в третьем классе. Китнисс Эвердин сидела на третьей парте у окна и внимательно слушала учителя музыки. Тёмно‑каштановые волосы были заплетены в тугую косу, кончик которой одноклассница перебирала в руке. Пит не знал, почему ему было интересно время от времени наблюдать за этой чересчур серьёзной и порою слишком хмурой девочкой. А потом… Китнисс запела по просьбе преподавателя. Ей не нужна была музыка. Китнисс так трогательно исполняла старинную колыбельную, которую Пит не слышал ранее, что он не мог не думать ни о чём другом. Потом Пит искал текст в интернете, переслушивал, пока не запомнил каждую ноту. Пит до сих пор помнил, как сидел в классе и смотрел на Китнисс, затаив дыхание. Что‑то щёлкнуло внутри, будто в тёмной комнате зажёгся свет. Пит тогда ещё не понимал, что это любовь. Просто знал: он будет хранить это мгновение всю жизнь. Прошло много лет, они с Китнисс так и не сумели сблизиться. Правда, один раз он сумел помочь Китнисс и её сестре, но всё равно этот поступок ничего не изменил. Однако чувство осталось. Китнисс предпочитала общаться с малым количеством людей и не любила участвовать в школьных обсуждениях. Он знал про неё не так много, как хотелось бы. Но всё равно — каждый раз, когда Китнисс входила в кабинет, у Пита возникало желание улыбнуться ей с надеждой, что когда‑нибудь она заметит его улыбку так же, как смеялась над шутками Гейла Хоторна, с которым дружила не первый год. Многие девчонки ей завидовали, считая, что они с Гейлом были влюблены друг в друга и тайно встречались. Пит об этом старался не думать и подмечал некоторые привычки Китнисс. Например, она так и не перестала теребить кончик косы, когда волновалась. А когда злилась, то всегда постукивала карандашом по парте, отбивая особый ритм. Или закусывала нижнюю губу, когда о чём‑то размышляла. Пит не говорил Китнисс о своих чувствах, он любил её тихо, издалека и не требовал ничего взамен. Он совсем не догадывался, что подготовка к школьному конкурсу, в который он ввязался ради помощи Китнисс, сумеет немного сократить дистанцию между ними. Но прогресс был заметен. Они стали понемногу общаться, и пару раз Пит даже умудрился проводить Китнисс до дома. После этого у него появилось прочное желание наконец‑то рассказать ей обо всём и ничего не бояться.

***

В комнате царил приятный полумрак. Ароматические свечи, которые по всей комнате разожгла Эффи, являлись единственным источником света. Эффи о чём‑то говорила, её голова покоилась на плече у Хеймитча, и он медленно накручивал на пальцы её золотые кудряшки, играясь с ними. Однако смысл слов Эффи плохо улавливался, потому что Хеймитч думал о предстоящем конкурсе и выступлении Китнисс. Он не испытывал муки совести за то, что своевольно втянул её в эту авантюру, однако, зная её характер, всё‑таки переживал — Опять ты меня не слушаешь, — Эффи настойчиво привлекла его внимание, касаясь подбородка ладонью. — Просто задумался, — пробормотал Хеймитч. — Не ври, ты беспокоишься за свою крестницу! — с довольным видом продолжала Эффи, и Хеймитч едва не закатил глаза. — Не начинай, Эффи, — возразил он. — Китнисс не маленькая, справится. — Конечно, справится, — улыбнулась Эффи, склоняясь к его лицу. — Но ты всё равно волнуешься за её завтрашний дебют. — Я не… — Хеймитч вздохнул. Порою Эффи раздражала его своей настойчивостью и заодно проницательностью. Всё‑таки блондинки — самые коварные из всех женщин, зря их недооценивали многие. — Она сильная девочка. Упрямая. И не слушает никого. — То есть — немного похожа на тебя, да? — лукаво заметила она. — Прекрати, принцесса, — Хеймитч поймал её ладонь, переплетая с ней пальцы. — Это противозаконно — использовать мои приёмы против меня. — Тогда мне нужно тебя арестовать, — Эффи медленно встала и, не тратя времени, села к нему на колени. — За то, что прячешь чувства под маской сарказма. Хеймитчу такой расклад событий очень пришёлся по душе. Ладонь потянулась к её красивому лицу, заправляя непослушные пряди за ухо. — Брось, тебе это во мне больше всего нравится, разве я не прав? — он усмехнулся. — Сама говорила: мой сарказм и твой позитивный настрой нужны для баланса вселенной. Эффи обняла его шею, и руки Хеймитча стремительно переместились на её спину, крепко удерживая и плавно задирая край домашней футболки. — Да. Мне очень нравится, когда ты не отрицаешь очевидное, — задумчиво протянула Эффи. — Когда тебе кто‑то важен. Это делает тебя… — она прислонилась к его губам своими. — Почти невыносимо милым. — Не припомню, чтобы ты раньше называла меня милым, — Хеймитч усмехнулся. — Это был комплимент, Хеймитч… Договорить он ей не позволил, вовлекая в пылкий поцелуй.

***

Актовый зал гудел, как улей. Старшеклассники в первых рядах перешёптывались, кто‑то вбегал в помещение в последний момент с глянцевыми программками в руках. Преподаватели дежурили и следили за порядком, помогая родителям учеников занимать места. Вечер выдался насыщенным, и уже успело выступить много участников. Китнисс ждала своей очереди за кулисами. Ей по жребию выпал двенадцатый номер, и она напоследок ещё раз повторила текст песни. Родители вместе с Прим сейчас находились в зале. Мама и сестра помогли ей подготовиться, выбрав подходящее платье и сделав высокую причёску. Перед началом конкурса к ней подходил Хеймитч, пожелав удачи, а мисс Тринкет напомнила о том, что не надо бояться сцены и сутулиться. Пит тоже пришёл её поддержать, подарив одуванчик. Этот жест показался Китнисс очень милым, а хрупкий одуванчик напомнил о том, что даже за столь крохотным растением скрывалась настоящая стойкость. За последние две недели они с Питом сумели найти общий язык, и Китнисс была рада, что они были в одной команде. Наконец имя Китнисс назвал ведущий — будущий выпускник — Финник Одэйр, и она вышла на сцену. Найдя в зале лица своих родителей и сестры, Китнисс почувствовала себя очень уверенно и запела.

***

Выступление завершилось так быстро, что Китнисс не успела опомниться. Все аплодировали, но больше всего Китнисс порадовали объятия отца. Бердок сказал, что она была великолепна. Мама и Прим придерживались такого же мнения. Разговаривая с ними, Китнисс снова наткнулась на взгляд Пита, и внезапно у неё появилось желание переговорить с ним. Всё‑таки он тоже приложил руку к её «успеху». Пит стоял в полутени, возле колонны, с тем же самым мягким выражением, которое Китнисс не раз замечала. — Я не думала, что у меня получится, — призналась она. — Спасибо тебе за помощь. — А я был уверен, что ты справишься, — Пит улыбнулся. Его взгляд был открытым, спокойным, тёплым и напомнил свет от фонаря в осенний вечер. Китнисс не знала, что ещё сказать Питу, но молчание в его обществе не вызвало никакого дискомфорта. — Почему ты так в меня верил? — вдруг спросила она. Пит вздохнул, будто готовился к этому вопросу давно. — Потому что я влюблён в тебя с третьего класса. — честно признался он. Пауза. На мгновение стало так тихо, несмотря на то, что именно сейчас жюри проводило голосование за лучшее выступление. — Что? — переспросила Китнисс. — Ты пела на уроке музыки колыбельную. И… ну, это прозвучит глупо, но я запомнил. — Пит замялся, а потом усмехнулся. — Я давно хотел поговорить с тобой, но не получалось. Ты мне правда нравишься, Китнисс. Китнисс молчала. Она совсем не ожидала, что Пит признается ей в любви, а он шагнул ближе и дотронулся до её ладони. — Не жду, что ты ответишь взаимностью… Просто хотел, чтобы ты знала. — Пит снова улыбнулся. — И ты отлично спела, Китнисс. Своими откровениями Пит сумел застать Китнисс врасплох. Она не задумывалась об отношениях. Ей не хотелось принимать участие во всех этих любовных драмах, вызванных буйством гормонов. Но отталкивать Пита так резко показалось ей неправильным, и на ум снова пришли наставления отца. Про то, что совершается впервые, всегда волнительно. Наверное, поэтому она и решила дать ему небольшой шанс. — Ладно, давай для начала продолжим общаться, хорошо? — предложила Китнисс. — Например, сходим куда‑нибудь вдвоём. — Я был бы рад, — Пит искренне улыбнулся, и Китнисс, замечая ямочки на его щеках, не могла сдержать встречную улыбку.

***

Шум в коридорах медленно затихал, актовый зал покидали школьники и их родители. За окнами мерцали уличные фонари, будто догоравшие звёзды. Эффи собирала разложенные на столе карточки жюри. Её пальцы ловко скользили по гладкой поверхности, и она всё никак не могла отойти от впечатления, вызванного конкурсом. Хеймитч подкрался к ней, как всегда, бесшумно. — Ты довольна, принцесса? — поинтересовался он. — Очень, — ответила Эффи, не поворачиваясь. — Всё отлично выступили, Китнисс справилась. Она молодец! И… Договорить Эффи не смогла, потому что в следующую секунду Хеймитч взял её за руку и повёл прочь. Эффи не успела понять, когда коридор закончился, мелькнул поворот, ведущий в кабинет математики, и раздался щелчок замка. Хеймитч не сказал ни слова, когда прижал её к стене. В его действиях не было грубости, но взгляд выдавал то, что его самообладание трещало по швам — Ты знала, что сведёшь меня с ума этим платьем, да? — хрипло выдохнул он. Его ладонь легла на её бедро, пальцы обжигали сквозь ткань. — Хеймитч, мы всё ещё в школе… — прошептала Эффи, запрокидывая голову и позволяя себе раствориться в этой запретной близости. Взгляд Хеймитча, изучающий, скользил по её лицу — будто он хотел запомнить каждую черту. Дыхание стало тяжёлым, губы прикасались к её щеке, виску и шее. Малейшее соприкосновение вызывало приятное наваждение. Эффи зажмурила глаза, цепляясь за ворот рубашки Хеймитча. Его одеколон с нотками мяты и кедра смешался с табачным ароматом, и это сводило с ума. Особенно когда его пальцы продолжали скользить по талии и сжимать бёдра. В его объятиях она медленно таяла и сгорала, как свеча. Эффи не успела опомниться, как Хеймитч одним уверенным движением усадил её на ближайшую парту. Её ноги оказались чуть расставлены, ладони упирались в край парты, а сердце лихорадочно стучало. Хеймитч раздвинул её колени, устраиваясь между ними и глядя на Эффи снизу вверх. В глазах появился опасный блеск, будто в нём загоралось то, что он держал внутри слишком долго. — Красивое платье, — сказал Хеймитч, задирая подол, — но слишком длинное. — В школе нужно соблюдать дресс‑код, — Эффи едва не скороговоркой произнесла эту фразу, чувствуя, как жадно он целовал внутреннюю сторону её бедра, — но это не значит, что ты не можешь снять его с меня… Эти слова будто сорвали последнюю преграду между ними, избавив от всех формальностей. Его пальцы оказались в ней, двигаясь так, как ей всегда нравилось, и заставляя стоны срываться с губ. После чего Хеймитч наклонился к ней, разрушая остатки пространства между ними. Ладони Эффи скользнули под его пиджак, снимая его с плеч и ловко найдя пуговицы на рубашке. Его губы терзали её, медленно доводя. И Эффи отвечала ему тем же. Дыхание, смешавшееся одно на двоих, обжигало кожу, а губы — терзали, стараясь запечатлеть каждый участок обнажённой кожи. Её пальцы вцепились в его плечи, а ноги инстинктивно развелись шире, когда они наконец‑то стали единым целым. — Хеймитч… — прозвучало едва слышно, почти как молитва. Или признание. Он ответил ещё поцелуем. Долгим и жадным. И потом — ещё одним. Так, что они растворились в этой всепоглощающей и пылкой нежности по отношению друг к другу.