stay and don't be a stranger

С момента смерти президента Сноу и лидеров повстанцев из Тринадцатого дистрикта — Альмы Коин — Капитолий больше не был прежним. Парадные улицы поредели, бесконечные вечеринки упразднили, и жители столицы готовились к глобальным переменам. На руинах прошлого режима власти должна была возродиться демократия, о которой теперь говорили со всех экранов. Эффи Тринкет провела в Капитолии несколько месяцев. Теперь должность эскорта, приставленного к дистрикту, упразднилась, и она могла наконец‑то заняться тем, чем планировала после завершения университета. Но с тех пор прошли долгие двадцать пять лет, и Эффи не была уверена в том, что сейчас её бы порадовало возвращение в мир стилистов. Конечно, она не перестала следить за новинками моды, которые теперь выглядели менее экстравагантно, но всё в Капитолии казалось таким чужим и незнакомым. Она никогда раньше толком не задумывалась о значении такого слова, как «дом». Вся её жизнь была расписана по часам, и Эффи привыкла подстраиваться под тот праздный мир, который им навязывало правительство, оправдывающее жестокость и прочие несправедливые вещи, творящиеся за пределами столицы. Но теперь наступила свобода, и ей необходимо научиться выбирать самостоятельно, какой дорогой она предпочла бы пойти. Плутарх говорил, что для Эффи здесь всегда найдётся место и при желании — работа. Её оправдали, в отличие от многих других эскортников, и действительно предоставили возможность быть полезной обществу. Вот только загвоздка заключалась в том, что у Эффи иссяк всякий энтузиазм снова активно ввязываться в эту жизнь по графикам. Она стояла у окна и смотрела на город, по‑новому изучала восстановленные после бомбардировки улицы и вдруг поняла одно: больше ей здесь нечего делать. Ладонь сама потянулась к телефону. Теперь здесь не было камер, и можно было говорить, совершенно не заботясь о том, что могли подслушать. Она не связывалась с Хеймитчем несколько месяцев и не ожидала, что он вообще ответит на её звонок. Шли долгие гудки, которые делали ожидание невыносимым до тех пор, пока Эффи не услышала его знакомый и, стоило отметить, довольно‑таки бодрый голос: — Я уж было решил, что ты, принцесса, мне больше никогда не позвонишь.

***

Поезд мчал её на север, через полуразрушенные станции, мимо сгоревших полей и затянутых зеленью руин. За окном летела весна, чуть неряшливая, с лужами и свежей травой. На станции Двенадцатого дистрикта Эффи ждал только один человек, в глазах которого впервые за много лет больше не проскальзывала усталость, помноженная на груз вины. На Хеймитче было надето то же пальто, как и в тот день, когда Эффи прощалась с ним и Китнисс. Тогда они впервые поцеловались, мимолётно соприкасаясь губами, не заботясь о том, что это естественное желание станет достоянием общественности и в конечном итоге сыграет с ними злую шутку. — Ну что, — хрипло сказал Хеймитч, подхватывая её багаж. — С возвращением, Эффи. Эффи чуть не заплакала, не представляя, что их воссоединение станет настолько эмоциональным. Хеймитч ничего не сказал, только приобнял её за плечи.

***

Дом Хеймитча оставался таким же, как она его помнила. За несколькими исключениями. Во‑первых, здесь стало намного чище и уютнее. Но самым большим открытием для Эффи стало то, что она увидела во дворе. Там, где когда‑то раскинулись заросли травы, теперь жили гуси. Белые, очень шумные и взбалмошные, они рассекали по дорожкам, клевали траву и стремились всюду устроить переполох. Для них даже был построен специальный гусятник. — Ты решил разводить гусей? — спросила Эффи. — Ответственное решение, Хеймитч. — Они неплохо решают проблему с сорняками и держат сад в порядке, — пожал плечами Хеймитч. — И напоминают о прошлом… Эффи кивнула. Она помнила, как, сильно перебрав с алкоголем, Хеймитч несколько раз упоминал о своей потерянной первой любви. Девушке, которой очень нравилось возиться с гусями. В первый вечер Эффи сидела с ним на крыльце с кружкой горячего чая. Слушала, как Хеймитч временами ворчал на гусей, а потом обменивался с ней взглядами, в которых мелькало что‑то новое. При прощании Эффи пожелала Китнисс обрести покой победителя, и, глядя на Хеймитча сейчас, ей казалось, что он тоже наконец‑то решил воспользоваться этим советом. — Ты решила приехать сюда спустя несколько месяцев, Эффи, — сказал Хеймитч, присаживаясь рядом. — Чтобы повидаться со мной, детьми и по привычке и снова уехать в свой мир? Хеймитч внимательно смотрел на неё, и Эффи всерьёз задумалась над заданным вопросом. Она никогда не представляла, какой могла быть жизнь за пределами Капитолия. За прошедшие годы много разных событий произошло, однако их вынужденная связь, которая продолжалась на протяжении двадцати пяти лет, стала такой прочной, что Эффи с трудом представляла, что теперь всё могло с лёгкостью оборваться. Ибо Голодные игры завершены, и вместе с ними — их общая работа ментора и эскорта. Эффи мало что знала о чувствах. В её семье всегда на первое место ставили другое и не рассказывали о важности простых человеческих ценностей. Эффи прочно знала, что привязана больше всех к своей младшей сестре, Прозерпине, о которой старалась заботиться. Но её отношения с Хеймитчем, их интрижка, взаимное утешение вдали от наблюдения, всегда вызывали у неё надежду на то, что у них появится шанс стать кем‑то больше друг для друга, а не просто людьми, которых подтолкнули в объятия обстоятельства, и желание избавиться от боли и одиночества, которое каждый из них маскировал за масками. — А был ли этот мой мир? Хочешь знать, почему я приехала сюда? По той же причине, что не искала перевода в другой дистрикт все прошлые годы… Потому что я устала быть одна, — призналась Эффи. — И потому что ты, Хеймитч, единственный человек, с которым я могу быть собой. — Как красноречиво сказано, принцесса, — Хеймитч усмехнулся, прижимаясь губами к её виску. — Надеюсь, ты правда готова обходиться без всех своих париков. — Ты правда думаешь, что я не захватила с собой парочку? — Эффи улыбнулась. — Как только умудрилась впихнуть их в свой чемодан, — Хеймитч хмыкнул. — Ты всё‑таки неисправима, принцесса. Эффи не стала комментировать последнюю фразу, опуская голову к нему на плечо и чувствуя себя так спокойно. Впервые на своём месте.

***

На следующий день они виделись с Питом и Китнисс. Китнисс всё ещё скорбела по сестре, но присутствие Пита помогало ей двигаться дальше. Хеймитч надеялся, что вместе у них получится склеить свои разбитые сердца, потому что лучше других понимал, каково это — тонуть в этом не прекращающем мраке. Небольшой пользой от пребывания в Тринадцатом дистрикте стало то, что он немного умерил своё пристрастие к алкоголю, пусть и не до конца отказался от спиртных напитков. Эффи, как в первые годы работы в роли эскорта, начала контролировать, чтобы Хеймитч не увлекался этим сильно, то и дело напоминая, что у него уже не тот возраст, чтобы так бездумно поглощать стакан за стаканом. Они не утратили привычку препираться из‑за ерунды, но ему было забавно наблюдать за тем, как Эффи привыкала к жизни здесь. Её наряды стали проще, как и макияж, несмотря на то, что она всё‑таки захватила с собой целую сумку с косметичкой. Между ними возникло что‑то новое. Впервые, просыпаясь рядом друг с другом, не нужно было никуда торопиться. Можно лежать на кровати, встречая первые лучи, которые пробивались в комнату. Хеймитчу нравилось наблюдать за тем, как свет останавливался на светлых волосах Эффи, которые напоминали расплавленное золото. Символ их командной работы. Веснушки на сонном лице казались особенно очаровательными, пусть Эффи и не разделяла мнения на этот счёт, как и старалась лишний раз не демонстрировать ему обнажённую спину, на которой так и оставались отметины, оставленные Капитолием. — Ты красивая, принцесса, — говорил ей Хеймитч в такие моменты, привлекая к себе так же, как когда‑то Эффи обнимала его во время череды его многочисленных кошмаров. Они ссорились из‑за ерунды. Один раз Эффи обиделась на него. Её длинная юбка с цветочным узором показалась весьма заманчивой экзотикой для двух гусей, которые ухватились клювами за подол. Эффи просила Хеймитча помочь ей, а он смеялся, находя это крайне забавным. — Ведёшь себя, как невоспитанный мальчишка! — крикнула на него Эффи, недовольно поджав губы. Эффи никогда не занималась бытовыми хлопотами, и весь процесс воспринимался как нечто новое. Даже обычная уборка, которая становилась настоящим препятствием для её маникюра. Не всегда всё получалось с первого раза, и они ругались, когда Хеймитч проходил в дом в грязной обуви, а он, в свою очередь, критиковал её попытки сварить вкусный кофе. К ним в гости заглядывали дети. Они и так виделись довольно часто, будучи соседями в деревне победителей, однако Питу нравилось заглядывать по утрам, принося хлеб. Китнисс в это время ходила охотиться, бродя по знакомым с детства тропам. Один раз Хеймитч решил составить ей компанию, и разговор невольно зашёл о её отце. О том, как Бердок показал ему могилу Кови. Их музыкантов, которые исполняли все ранее запрещённые песни. Время от времени Хеймитч удивлял её — приносил охапку полевых цветов. Эффи улыбалась, поправляла растрёпанные волосы и всё чаще думала, что мир, столько раз разрушившийся под их ногами, всё‑таки был не так уж плох. Однажды утром Эффи вышла во двор и застала Хеймитча посреди гусей. Он стоял босиком в траве, с задумчивым выражением лица, и смотрел, как гуси ходили вокруг него. Эффи бесшумно подкралась к нему, спрашивая: — С тобой всё в порядке? — Призраки прошлого иногда дают о себе знать, — кивнул он. — Ничего нового, Эффи. Эффи подошла ближе и обняла его со спины, утыкаясь носом в плечо и чувствуя его приглушённый вздох. — Спасибо тебе, — сказал он и накрыл её руки своими. А потом медленно обернулся, чтобы коснуться кончика губ, даря взаимное исцеление.

***

Хеймитч часто думал, что не застанет дни мира. Сначала он размышлял об этом, находясь на арене во время пятидесятой квартальной бойни, которая навсегда убила многое из его прежней жизни. Потом он приходил к выводу, что либо алкоголь, либо его собственные демоны обернутся для него погибелью. Но ничего этого не произошло. Он по‑прежнему выходил на крыльцо своего дома. Дом. Раньше язык не поворачивался назвать этот склеп таким словом, но с годами ко всему можно было привыкнуть. И стоило всё‑таки признать, что перемены неизбежно наступали. К счастью, в этот раз — в лучшую сторону. — Хеймитч! Ты слышишь?! Ты обещал принести воды? — послышался голос Эффи. Конечно, он не забыл об этом, просто его внимание привлекли гуси. Наблюдение за ними будто служило мостом между его прошлым и настоящим, и порою успокаивало, и одновременно вызывало тоску. Правда, сейчас — в меньшей степени. Груз обещания больше не сдавливал плечи и позволял душевной ране заштопаться, наконец‑то впуская внутрь и наполняя светом давно забытое чувство, от которого он отказывался все эти годы. Но сопротивляться стало бесполезно, когда Эффи сначала позвонила, потом приехала в Двенадцатый дистрикт в своём ярком пальто и одним чемоданом, который казался безразмерным. Прошло несколько месяцев, а Хеймитч всё ещё не до конца свыкся с мыслью, что теперь он видел Эффи каждый день в их доме. Это воспринималось так правильно, словно было всегда. Без всех тех лет, на протяжении которых они каждый год хоронили двоих трибутов вплоть до семьдесят четвёртых Голодных игр, словно восстание и потери окончательно исчезли где‑то между станциями Капитолия и Двенадцатого дистрикта. Всё это осталось в другой, сумасшедшей жизни. Но его кошмары порою давали об этом знать. У Эффи тоже были дурные сны, напоминающие о неприятных событиях в её жизни, о которых она иногда вскользь упоминала. Её руки дрожали, когда она говорила об этом, а потом взгляд становился потухшим, когда она смотрела в окно. Иногда ночью Эффи тихо всхлипывала и успокаивалась только тогда, когда Хеймитч обнимал её. Раньше он почему‑то был уверен в том, что у неё не возникало проблем со сном. В каком‑то смысле они знали друг друга так давно, но продолжали открывать новые грани. В неторопливых касаниях и разговорах на бытовые темы. Китнисс иногда отмечала, что большое достижение заключалось в том, что они во время ссор не переубивали друг друга и заодно не разнесли дом. Двенадцатый дистрикт тоже постепенно возрождался, пусть впереди ещё и предстояло много работы. Хеймитч не до конца привык к тому, что Эффи, как оказалось, умела шить и неплохо справлялась с починкой разных вещей. Наверное, этот навык остался с тех времён, когда она готовилась к работе стилистом. — Тебя так легко удивить, — пошутила Эффи. — Теряешь хватку, Хеймитч. — Я никогда не думал, что ты, принцесса, будешь готова замарать свои прелестные руки, — усмехнулся он. — Ты, как всегда, сама любезность, — Эффи вернулась к своему шитью. — Брось, это своеобразный комплимент, — Хеймитч улыбнулся. — Отвлекись немного и иди ко мне.

***

Эффи сидела на крыльце и внимательно наблюдала, как Хеймитч справлялся с гусями. Стоило отдать должное: это занятие давалось ему хорошо, и он выглядел таким умиротворённым. До тех пор, пока гуси не опрокинули ведёрко с кормом, и Хеймитч не начал ругаться. Но даже бранные слова звучали иначе. Она видела Хеймитча разным: в нетрезвом виде, мучившимся от головной боли после похмелья и страдающим от собственной беспомощности. Что‑то ломалось в нём с каждым годом и, казалось бы, не подлежало починке. Хеймитч сам об этом обмолвился, когда в одну из самых утомительных ночей Эффи пришла к нему, пытаясь разбудить. Его кошмары одолевали его с такой силой, что он не сразу успокоился, осознавая, что всё происходило не по‑настоящему. Возвращения в Капитолий каждый год не давали ему преодолеть эту боль. Эффи задумывалась над этим из года в год. Хеймитч выжил. Он снова и снова выбирался из своего личного ада при помощи бутылки спиртного и грубых фраз. У Хеймитча был трудный характер, особенно в те моменты, когда он стремился отстраниться от всех. Эффи училась понимать его, ведь среди её окружения были совсем иные люди, которые мало о чём беспокоились. Порою Эффи и сама относилась к их числу, ведь не могла открыто высказывать своё мнение. Но Хеймитч, несмотря на грубость и колкость, всё ещё оставался в её глазах тем, кто, не раздумывая, помог собрать ей косметику. Она вспомнила об этом сейчас, когда Хеймитч продолжил сетовать на бестолковых гусей, которые рассыпали всё. За этим занятием его как раз застала пришедшая Китнисс, вернувшаяся с охоты. Эффи подошла к ним, думая, что в Двенадцатом дистрикте так мало нужно было для того, чтобы почувствовать всю эту домашнюю обстановку. В Капитолии всё напоминало бесконечную гонку в никуда. Идеальные парики, новые платья и распорядок дня, который повторялся каждый день. А здесь все по-другому, даже утро всегда начиналось иначе.

***

Пит решил продолжить заниматься своим семейным ремеслом в новой пекарне. Китнисс заходила к нему, наблюдая за тем, как он придумывал узоры для тортов и пирожных. Они вместе шаг за шагом сближались, и, несмотря на все невзгоды, тянулись друг к другу, находя поддержку и опору. — Пит хорошо знает, как найти подход к Китнисс, — признался Хеймитч. — Я не знаю, о чём с ней говорить, чтобы не усугубить положение дел. — В этом вы с ней похожи, — мягко заметила Эффи. — Нужно больше времени. — Да, им повезло, что они намного удачливее нас, — Хеймитч потянул её за собой к выходу, чтобы оставить детей наедине. Эффи шла за ним, и они вышли на Луговину. В прошлом Хеймитч показывал Эффи несколько раз окрестности Двенадцатого дистрикта, когда она приезжала раньше — на два дня до начала Жатвы. В туфлях неудобно было идти по траве, и Хеймитч, как всегда, не удержался от комментария: — Сколько раз говорить тебе надевать простую обувь, Эффи. — Простую обувь? — сразу же возмутилась Эффи. — Вообще‑то я с четырнадцати лет не расстаюсь с туфлями! — А как же время, проведённое в Тринадцатом, солнышко? — парировал Хеймитч. — Забыла? — Разве можно забыть эти серые комбинезоны, — Эффи хмыкнула. — У Коин был ужасный вкус. Хеймитч рассмеялся. У него воспоминания о Тринадцатом дистрикте разделились на несколько частей. Одни были связаны с жуткой апатией и ломкой, вызванной отсутствием алкоголя, который находился под запретом. Другие представляли собой череду собраний, обсуждений планов и болтовню Плутарха, который наконец‑то приступил к осуществлению своих революционных идей. Третья включала моменты, проведённые с Эффи или их победителями. Солнце склонилось к закату, окрашивая всё в нежный светло‑оранжевый оттенок. Такой естественный цвет, благодаря которому вид на природу открывался совсем иной. Эффи раньше не обращала внимания на такие вещи. Да и в Капитолии, где всё искусственно, окружено стенами, это было невозможно. — Ты сегодня очень красивая, Эффи, — Хеймитч уткнулся ей в макушку, проведя носом по волосам, пока руки скользнули на талию. — Только сегодня? — кокетливо протянула она. Ответом послужил нежный поцелуй, который плавно перерастал в нечто неконтролируемое, в результате чего они вынуждены были задержаться на прогулке, возвращаясь домой только тогда, когда в небе вспыхнули первые звёзды. Это зрелище было невероятно красивым и освещало дорогу назад.

***

Жизнь в Двенадцатом дистрикте возвращалась на круги своя, и незаметно прошёл целый год. Благодаря помощи остальных дистриктов началась постройка нового жилья на месте разрушенных районов, и из осколков разных судеб возникло нечто, очень похожее на семью. Порою по вечерам, когда небо окрашивалось в чернильно‑фиолетовый оттенок, в гостиной одного из двух домов, расположенных по соседству, собиралось четверо человек. Пит, как правило, рассказывал, как дела обстояли в пекарне. Китнисс сидела с Лютиком на руках, гладила вредного кота, служившего для неё напоминанием о Прим, и иногда улыбалась, глядя на Пита. С ним чаще всего поддерживала беседу Эффи. Им всегда легко удавалось найти общий язык, и она часто задавала вопросы, интересуясь разными вещами. Хеймитч тоже порою следовал примеру Китнисс и молчал, привыкая к такой обстановке. У всех по‑прежнему оставались свои шрамы, с которыми ещё предстояло долго работать, но вместе справляться было намного легче. Сегодняшним вечером они обсуждали недавние новости. — Вы тоже получили приглашение от Плутарха? — неожиданно спросила Китнисс, нахмурившись. В самом деле, по случаю празднования первого года победы над диктатурой режима Сноу в Капитолии собирались организовать ряд праздничных мероприятий, на которые приглашали всех, кто так или иначе был причастен к этому событию. — Разумеется, солнышко, — ответил Хеймитч. — Тебя что‑то беспокоит? — Не думала, что меня вообще когда‑либо позовут в Капитолий, — пробормотала она, и Пит незамедлительно потянулся к её ладони, переплетая их пальцы. — Мы вряд ли поедем, — сказал он. — Я не вижу в этом никакого смысла… А вы? — И без нас найдутся желающие приехать, — голос Хеймитча звучал равнодушно. Эффи ничего не ответила по этому поводу, предложив всем выпить чая. Когда Пит и Китнисс ушли к себе, Хеймитч внимательно наблюдал за ней весь остаток вечера и всё‑таки решил поинтересоваться: — Ты так ничего и не сказала насчёт приглашения в Капитолий, Эффи. — Думаешь, мне хотелось бы съездить в столицу? — уточнила Эффи. Она в самом деле ничего не говорила про Капитолий. Но не потому, что ей, в отличие от них, хотелось туда вернуться на пару дней. Просто она думала совсем о другом, наблюдая за детьми. Как Китнисс кивнула, не поднимая глаз, но её плечи чуть расслабились. А Пит смотрел на неё с той самой мягкой улыбкой, которая всегда вызывала у Эффи лёгкое защемление в груди — так, будто она смотрела на что‑то слишком чистое, чтобы быть настоящим. Пит оставался таким славным мальчиком, несмотря на все испытания и пытки в Капитолии. С такой опорой за Китнисс можно было не волноваться. — Нет, но ты была слишком молчалива, — заметил Хеймитч. — Это на тебя не похоже, Эффи. — Порою тишина громче всех слов, — просто сказала она. — Кому, как не тебе, знать об этом, дорогой.

***

Очередное утро началось с небольшого переполоха, который устроили недовольные гуси. Солнце едва касалось крыш, а они уже устраивали шумный бедлам во дворе. — У кого хватило ума завести этих пернатых монстров? — сетовал Хеймитч во время завтрака. — У тебя, милый, — напомнила ему Эффи, допивая кофе. Она собрала волосы в небрежный пучок и вышла вместе с ним во двор. Получив своё зерно, гуси успокоились. Пит и Китнисс тоже вышли на улицу. Китнисс устроилась в саду, сидя на скамье и босыми ногами задевая траву. Пит специально для неё нашёл несколько одуванчиков и ромашек. Китнисс разглядывала тонкие стебельки, греясь в лучах тёплого солнца. — Сегодня нужно покрасить забор, — вспомнил Пит о их давних планах. — Нам бы тоже не мешало заняться этим, — подумала Эффи. — Всё должно выглядеть опрятно. — Конечно, — откликнулся Хеймитч. — Может, ты хочешь, чтобы гуси надели бантики? — Нет, — Эффи чуть рассмеялась. — Но, признаюсь, это был бы интересный эксперимент. День протекал за работой в саду. Небольшие хлопоты растянулись на несколько часов, но в конечном итоге результат оправдал себя: стало немного ухоженнее. Ближе к вечеру Пит и Китнисс решили прогуляться и выглядели довольными. Они вышли на Луговину и долго сидели в тени деревьев. Китнисс молча потянулась к Питу, положила голову ему на плечо. Он поцеловал её волосы и тихо сказал: — Теперь всё хорошо. Хеймитч и Эффи от прогулок воздержались, проведя остаток дня на крыльце у дома. Эффи переоделась в сиреневое платье. Этот оттенок всегда ей безумно нравился, но, поймав взгляд Хеймитча, она вопросительно вскинула брови вверх: — Не нравится моё платье? — Оно такого же цвета, как были твои волосы, когда мы познакомились, — вместо привычных поддразниваний ответил он. — Ты помнишь об этом, Хеймитч… — Эффи не то чтобы была сильно удивлена, но ей казалось, что Хеймитчу доставляли много боли те события, произошедшие в прошлом. — Как ни странно, да, — сказал Хеймитч, протягивая руку, чтобы накрыть её ладонь своей. — Но теперь большая часть воспоминаний о том, что тогда случилось, не приносят боли. В том числе благодаря тебе. В воздухе пахло цветущими яблонями, и на небе зажигались первые звёзды. Эффи посмотрела на Хеймитча, улыбнулась и подумала, что впервые за всю жизнь мир вокруг стал не просто красивым, но и таким настоящим. Здесь они действительно сумели обрести настоящий дом, из которого никуда не хотелось уходить.