stay and don't be a stranger

Тринадцатый дистрикт не был местом, где можно жить — только выживать. Каждая секунда здесь тикала под метроном комендантского часа. Здесь не было роскоши и привычной праздной обстановки. Наоборот, существовал определённый распорядок на день и вечер. Например, свет просто выключался — ровно в девять. Как закрывалась сцена после финального поклона. Только не раздавалось аплодисментов. Всё кругом казалось слишком серым и напряжённым. Эффи сидела на краю койки, кутаясь в старый плед, и смотрела в потолок. Эффи чаще оглядывалась назад, думая о прошедших годах. Она знала, что, будучи эскортом, не являлась в Тринадцатом дистрикте персоной, достойной уважения, и относилась к той категории лиц, кого здесь явно предпочли бы не видеть. Если бы в ход дела не вмешался Плутарх, сумевший уговорить лидера сопротивления — Альму Коин — в том, что Эффи, во‑первых, не представляла никакой угрозы, а, во‑вторых, будет полезна их общему делу, то её судьба решилась бы по‑другому. Но она всё‑таки находилась здесь, ибо Сойке‑пересмешнице необходимо привычное окружение для поддержки. На Китнисс с недавних пор столько всего навалилось разом. И раньше её жизнь была полна трудностей, но сейчас всё усложнилось ещё сильнее. Эффи сочувствовала бедной девочке, но она хотя бы находилась в относительной безопасности. Чего нельзя утверждать о Пите, которого не удалось вытащить с арены. Обещание, которое Хеймитч так и не смог выполнить. Эффи впервые увидела Хеймитча в этом новом мире утром на третий день после их прибытия. Его привели двое солдат. Он шатался и едва держался на ногах. — У него ломка, — спокойно объяснил Плутарх, пока Эффи в ужасе смотрела, как его опускают на койку. — Организму тяжело привыкать к отсутствию алкоголя. Здесь же по правилам запрещено употреблять спиртное. Он будет сопротивляться и злиться. Нам нужно, чтобы ты… — он на мгновение замялся, — присмотрела за ним. Он доверяет тебе больше, чем кому‑либо, Эффи. Слова Плутарха несколько не удивили Эффи, как и то, что их с Хеймитчем поселили в один отсек. Мистер Хевенсби всегда обладал невероятной способностью добиваться поставленной цели и перетасовывать карты в нужном порядке. Что касалось самой Эффи, то за двадцать пять лет она привыкла по мере своих возможностей присматривать за Хеймитчем. Это было неотъемлемой частью их жизни: оставаться рядом друг с другом. Но сейчас это давалось особенно тяжело. Раньше Эффи думала, что видеть Хеймитча в состоянии сильного алкогольного опьянения, когда он не отдавал отчёта своим действиям и навлекал на себя неприятности во время мероприятий, хуже всего. Но становиться свидетельницей его ломки оказалось намного невыносимее. Первые несколько дней выдались самыми сложными. Хеймитч был очень раздражён и зол. Он корчился в бреду и кричал. Всё тело содрогалось, будто ломалось изнутри, а кошмарные сны не переставали одолевать. Сама Эффи мало спала. Она оставалась с Хеймитчем, держала за руку, когда он бился в ознобе. Эффи гладила его по волосам, когда он бормотал разные фразы, звал своих умерших товарищей, которые вместе с ним были выбраны для участия в пятидесятой квартальной бойне. Часто звучало имя Мейсили, его родителей, брата и первой любви. Хеймитч что‑то говорил про невыполненные обещания, а в моменты, когда его рассудок становился ясным, он смотрел на Эффи и просил налить ему выпить. — Эффи, прошу тебя, помоги мне, — он тяжело дышал, — Мне надо выпить. Хоть бы грамм алкоголя. Здесь же должен быть спирт. Эфф, прошу. — Дорогой, тебе надо поспать, — Эффи вымученно улыбалась, обнимая его плечи. Потом приходил врач, и Хеймитчу делали уколы с успокоительным. Несколько раз этим делом занималась мать Китнисс. Плутарх считал, что это тоже положительно повлияет на состояние Хеймитча, ведь в юные годы, когда Эбернети ещё не отгородился от всех своих знакомых, они с Астрид Марч иногда общались. На пятый день стало немного легче. Эффи вспоминались разные моменты, которые происходили между ними: как Хеймитч, пьяный в стельку, хрипло матерился во время интервью. Как она вырывала у него бутылку из руки после завершения игр, чтобы он добрался домой в нормальном состоянии. Как он ухмылялся, глядя, как она пыталась держать осанку, и они на людях поддерживали иллюзию того, что на дух друг друга не переносят, то и дело ссорясь. Их второй совместный год в роли эскорта и ментора. Когда она выронила свою сумку, и Хеймитч, как было с косметикой, помог ей собрать содержимое. Без лишних слов, он молчал, стоя на коленях, и напугал её своим отрешённым взглядом. Тогда Эффи отчётливее стала понимать, что за его колкостями скрывалось полное опустошение. Он сломался. А она была вынуждена повторять, что игры нужны, и они служат во благо всему Панему. Эффи тогда думала, что когда‑нибудь Хеймитч начнёт её ненавидеть. Но ненависти между ними не возникло. Наверное, они держались за ту проявленную по отношению друг к другу доброту в момент первой встречи. После чего это сменилось общим утешением: за нелестными упрёками и словесными баталиями прятались горькие поцелуи, когда удавалось найти места без камер. Близость, вызванная обстоятельствами. Они никогда не обсуждали то, что между ними вспыхивало огнём, но здесь, вдали от контроля Капитолия, Эффи невольно ловила себя на мысли, что чаще думала об их отношениях. Особенно сейчас, когда Хеймитч наконец‑то относительно спокойно спал, а его дыхание стало ровнее. Осознание этого не могло не успокаивать. На седьмой день Хеймитч больше не просил спиртного, и они даже стали немного разговаривать. Она рассказывала ему последние новости, он задавал вопросы. Эффи видела, что Хеймитчу по‑прежнему было тяжело, но он старался свыкнуться со своим новым положением. Что удержало их от того, чтобы не отдалиться друг от друга? То, что они в равной степени нуждались в заботе и поддержке? Эффи не говорили о важности таких элементарных вещей в детстве, она сама начала присматривать за младшей сестрой. А потом она начала учиться другому: больше понимать окружающую обстановку. И в этом не малую роль сыграл Хеймитч. С его язвительностью, придирками и сарказмом, которые срывали со всего блестящую обёртку и заставляли взглянуть на всё правдивым взглядом. Эффи заметила, что Хеймитч пошевелился и нахмурился. Она положила ладонь ему на грудь — осторожно, чтобы немного успокоить. — Всё в порядке, — прошептала она. — Поспи ещё хотя бы чуть‑чуть. Вряд ли Хеймитч её слышал, но после лёгких прикосновений ему всегда становилось чуточку лучше. Со стороны можно было подумать, что Тринадцатый дистрикт отнял у Эффи всё: статус, любимые платья и идеальный мир. Однако в Капитолии у неё было не больше, чем у других. А здесь ей дали то, на что никто не обещал: трещины, через которые проступал свет. И человека, который знал, каково это — оказаться на дне и постараться выкарабкаться.

***

Тринадцатый дистрикт не шел ни в какое сравнение с системой, что господствовала в Капитолии и Дистриктах. Тем не менее, как думалось Хеймитчу, здесь было мало свободы. Президент Альма Коин, несмотря на все утверждения Плутарха, казалась той ещё темной лошадкой. Дамочка явно была сама себе на уме, и в кои-то веки Хеймитч был согласен с высказываниями Эффи, когда та говорила, что у Коин ужасная прическа. Можно сказать, что обязанности ментора в Тринадцатом дистрикте для Хеймитча не закончились. Только теперь ему приходилось позаботиться о том, чтобы Китнисс превратилась в настоящий символ восстания, которая бы смогла вдохновить всех повстанцев на великие дела и заставить повернуть в победу. Никто не думал, что ей сейчас совсем было не до этого. Она продолжала злиться на него, и ее негодование было оправдано. Пит должен был сейчас находиться вместе с ними, и Хеймитч ещё тогда понимал, что Плутарху не следовало доверять на все сто процентов. Ибо он сделал выбор в пользу огненной Китнисс, решив пожертвовать парнем. Сейчас рассуждать об этом уже не было смысла. Но Хеймитч не мог отделаться от таких мыслей. Его всегда особо тяжело одолевало все, что было связано с обещаниями, которые он не мог исполнить. Ночью сон шел тяжело. Хеймитчу все ещё не доставало алкоголя, но хотя бы немного улучшилось состояние, и он не чувствовал той непреодолимой зависимости, что была в первые дни пребывания в Тринадцатом дистрикте, когда его решили изолировать от других. Только спустя какое-то время, смешавшиеся в непонятное размытое пятно, к нему пришла Эффи, и стало терпимее. Хеймитч никогда до этого не думал, что продержаться так долго без спиртного. Непривычно ощущалась ясность рассудка. Неприятная, беспощадная ясность, в которой не спрятаться. Ни от себя. Ни от воспоминаний. Ни от будущего, которое нужно было менять всем вместе. Но среди всего того, к чему необходимо было привыкать, оставалась одна константа — Эффи. Это началось с того момента, как они оказались в одной лодке, погрязнув в обществе друг на друга на целых двадцать пять лет. Без Эффи ему, определенно, тяжелее было справиться с последствиями ломки. Никто другой уж точно не стал бы в такие моменты гладить его по голове, говорить что-то воодушевляющее и терпеть все крики. Ей в Тринадцатом дистрикте тоже не нравилось. Как сама Эффи ему призналась, ей не хватало ярких красок, своего макияжа и париков. Хеймитч в свою очередь отметил, что она ему нравилась намного больше в столь, как она выразилась, «скучной серой форме». Но Эффи не была бы Эффи, если бы ей в голову не взбрела дурацкая идея, и она не вспомнила про давнюю моду на тюрбаны, сказав, что у ее семьи даже хранилась старая фотокарточка с темных времён, когда бабушка предпочитала всем шляпкам именно этот головной убор. — Занимаешься ерундой, принцесса, — усмехнулся Хеймитч, — Могла бы оставить свои волосы в покое. — Ты никогда ничего не понимал в красоте! — парировала она. — Ты и без этого красивая, уж поверь, — Эффи возмущалась и собиралась что-то сказать, но он не позволял ей, прерывая бессмысленный спор поцелуем. Пожалуй, одним из преимуществ Тринадцатого дистрикта, несмотря на большой перечень правил, стала возможность побыть наедине без вмешательства камер. В Капитолии такой роскоши было слишком мало, и им с Эффи приходилось довольствоваться украденными моментами. Зато здесь он мог позволить себе чаще прикасаться к ней и не опасаться, что их близость всплывёт наружу. Пусть об этом и ходили слухи. Плутарх, конечно, упоминал между делом, что им с Эффи после того, как у Хеймитча прошел непростой период принятия отказа от алкоголя, предстояло поселиться в разных отсеках. Но ни он, ни она не спешили с этим. Да их и не особо торопили. Все были поглощены восстанием и мало кому было дело до ментора Двенадцатого дистрикта и его эскорта. Если, конечно, речь не шла про Китнисс и новый агитационный ролик или очередное военное собрание.

***

После того, как была проведена спасательная операция по освобождению выживших победителей, долго не получалось прийти в себя. Капитолий и здесь оставил напоследок свой особый подарок, чтобы угроза возникла там, где её меньше всего ожидали встретить. Зайдя в комнату, Хеймитч прислонился к стене, скрестив руки. Его взгляд сразу же нашёл Эффи. До неё, скорее всего, уже дошли разговоры про то, что воссоединение двух несчастных возлюбленных из Двенадцатого дистрикта едва не закончилось смертью для одного из них. Казалось бы, Капитолий никогда не брезговал использовать против них самые мерзкие методы, однако о таком никто не мог предположить. — Бедный мальчик, что они с ним сделали? — Эффи первой заговорила с ним. — Это правда, что он совсем не узнаёт Китнисс? — Да, парень считает, что она — переродок, — Хеймитч устало потёр переносицу. — Он хотел её убить. — Это ужасно, он же так её любит… — Эффи замолчала, подбирая слова. — Любил… Как же они справятся с этим? Хеймитч не ответил сразу. Трудно строить какие‑либо предположения, когда речь шла о близких людях, которых очень легко потерять. Но в одном он не сомневался: намного легче преодолеть самые, казалось бы, невыносимые муки, только если рядом будет находиться человек, которому не всё равно. Китнисс сама ещё не догадывалась, какое важное место в её сердце занимал Пит. Теперь у неё был шанс быть рядом с ним, помогая прийти в себя. — Они справятся, нужно время, — сказал Хеймитч. — Питу нужна поддержка Китнисс, и она это понимает. — А если он не вспомнит? — Эффи закрыла глаза. — Я не хочу думать об этом, но ты знаешь, как всё происходит, когда надеешься на лучшее. — А как же позитивный настрой, солнышко? — спросил Хеймитч. — Тебе же должно быть известно больше других, что… Порой важно оставаться рядом и ждать. — Что ты этим хочешь сказать, Хеймитч? — Эффи встретилась с ним взглядом. — Можно много чего сказать, — он провёл ладонью по её распущенным волосам, — Но ты же всё понимаешь. Как много лет назад, когда говорила, что знаешь, что я не обижу тебя. — Ты помнишь об этом, Хеймитч? — выражение лица Эффи стало удивлённым. — Я о многом помню, — Хеймитч наклонился к ней. — И, как видишь, мы сумели пройти через трудности вместе. Эффи намеревалась что‑то сказать, но Хеймитч считал, что разговоров для сегодняшнего вечера было достаточно. Поэтому его губы накрыли её, а ладони без особого труда опустились к ней на талию, обнимая и призывая лечь рядом.