Дьявол в деталях...

Возможно, это была его относительная безнаказанность на Земле, где он упивался властью над чужими жизнями, возможно, это были первые недели в Аду, когда он абсолютно неожиданно для всех поднялся над грешниками настолько, что в повелителях остались только те, кому он позволил остаться, а, возможно, это его невольный контракт с Люцифером, при котором он мог от скуки дергать цепочку и знать, что если постарается, падший предстанет перед ним и не сможет уйти. Безнаказанность снесла крышу. Власть снесла крышу; ему казалось, что Богом в этом мире был он. Но все же правда всегда одна: чем выше ты поднимешься, тем больнее будет падение. Кармилла была в Аду всего тридцать лет, его правление длилось раза в два дольше, но она посмела ни во что его не ставить. Такие повелители долго не жили. И он напал. Именно тогда, материнской рукой прогресса, его осадили. Легко было недооценить новые технологии, спустившиеся с Земли, особенно когда первыми «свежими» повелителями, с которыми он пересекся, были Ви. После боя Кармилла вознеслась в своей оружейной империи, заслужившая как его презрение, так и уважение. Он же взамен получил рану от ангельской стали.

***

Небольшое напоминание: Аластор умен. Возможно, он слегка увлекся и ослабил бдительность, но он не собирается из-за этого спускаться в пучины самобичевания, слепой ненависти и мести. После своих ошибок он склонен думать. Размышлениям слегка мешает влажность под пиджаком, распространяющаяся по всему туловищу от раны на груди, которую его нити не могли полностью прикрыть, а также крики проживающих на его территории душ, что разбегаются, стоит только ему показаться на улице. Правильно, бесполезность так и должна себя вести. А он продолжит неторопливо шагать, стискивая зубы и делая вид, что не его сейчас разрывает Небесная кара. По пустынным переулкам перестало носиться даже кричащее эхо. Аластор идет. На периферии, соответствующий собственному треску, красным светом мигает фонарь. Шаг. Треск перегорающей лампы. Еще шаг. Секунда; электричество сбоит — место погружается в тень, а в следующую под лучом уже стоит темная фигура. Свет снова гаснет, мгновение — и он вернется. Фигуры там больше не будет. — Люцифер. Ветер гонит сухие листья по разбитому асфальту, скрипят оборванные панели зданий, стекло падает и разбивается где-то вдали. Аластор и так не в духе, а падший продолжает играться в свои любимые игры с перемещением. В одно моргание улица еще пуста, а в следующее Люцифер уже стоит перед ним, опираясь на трость, и почему-то выглядит слишком довольным для данного контекста. — Не смотри на меня так, если бы ты видел себя со стороны, ты бы меня понял, — Дьявол шагает вокруг него, осматривает со всех сторон, пока Аластор молча проклинает свою жизнь, стараясь, как минимум, не свалиться от потери крови, а как максимум — не выдать своего напряжения, — твоя гордость наконец укусила тебя за зад, хотя, признаю, я делал ставку на первую неделю прибывания. Ты же продержался — ух ты — шесть лет. — Злорадствуете. — Констатация факта, Аластор сжимает зубы до скрежета, слишком громкого в его голове, и, хотя он старается фокусировать свое внимание на чем угодно, кроме как на тошнотворно маячащей перед ним чужой шляпе, зрение сдает. Он может притвориться, что теряет сознание от безвкусного цилиндра. — Радуетесь скорой свободе? Люцифер любезно останавливается перед ним, определенно теряя в злом веселье, и осматривает его с ног до кончиков ушей, что-то про себя решая. — Не очень, на самом деле. Аластор никогда бы не произнес слова, подобные этим, Дьявол же давно раздал всю свою гордость людям. — Я могу признать свою некоторую…некомпетентность, а ты, пусть и жестоко, аморально и определенно с большим количеством крови, чем реально могло понадобится, держишь районы в порядке. Относительном, конечно, но, черт, возьмем квартал Каннибалов! Поверь мне, никогда, слышишь, никогда это место не было моим любимым. А вы с Рози умудрились сделать его самым приятным и цивилизованным во всем Аду……Если подумать, пиздец, это куда же мы катимся… Аластор мог бы продолжить слушать чужое бормотание, принять неуклюжий комплимент, даже подобраться, словно довольная птаха, но, во-первых, комплимент от Люцифера? Он бы пошел стирать одежду, которая столкнулась с этим безобразием. Во-вторых, он тут, как бы, умирает. — Что вы здесь забыли? — Родные помехи держались уже на чистом слове — ха-ха — дайте ему уединения, где он сможет отдаться этой унизительной ситуации полностью. Но оставь надежду всяк сюда входящий, конечно же Люцифер не оставит его в покое. — Зачем кто-либо делает что-либо? Невыносимая скука! За тобой определенно веселее наблюдать, чем за этими коробками с картинками. Они только мысли путают… — Язык Люцифера на секунду мелькает изо рта в каком-то отвращении и, что ж, с этим Аластор мог бы согласиться. — Так что буду тебя спасать. Аластору хватило сил поднять бровь. — Серьезно, завязывай на меня так смотреть! — Падший вытянул руки в сторону его лица. — Ты должен быть чертовски благодарен, самостоятельно залечить то, что сейчас воняет на всю округу, явно не выйдет! Раздраженно Аластор вдыхает носом, но ему сложно уловить запах испорченной крови на фоне адского воздуха. Язык Люцифера снова быстро мелькает. Он определенно заостряет внимание на этом только потому, что осознание дьявольской змеиности нашло внезапно и оставило его в легком недоумении. Падший выглядел слишком человечным — без видимых животных частей, — но зато теперь Аластор не будет по-нелепому завидовать, ведь, понимаете, без этих умилительных ушей, рожек, хвоста, его жизнь была бы проще, а самолюбие намного выше. Пусть теперь больше и играла репутация, которая, какое потрясающее совпадение, упала именно сегодня, когда тупые камеры Вокса записали его поражение. Понимая, что чего-то заслуживающего его внимания Люцифер говорить больше не собирается, Аластор начинает идти дальше, но движение явно не понравилось только что успокоившейся ране, которая послала импульс чистейшей агонии прямо в его позвоночник. Шипение вырвалось, он снова остановился, а Падший затряс перед ним ладонями, провоцируя мигрень. — Воу, стой, я еще ничего не сделал. — И не сделаете. Аластор пытается сдвинуться, но Люцифер не дает ему пройти, грозясь полями своего цилиндра врезаться напрямую в его рану. — В смысле? — В прямом. Снова шаг в сторону, снова Люцифер перед ним. Аластор начинает злиться. Дьявол не отстает. — Остановись! Дай исправить это! — Я сказал: нет. Аластор чувствует уже привычный вес увеличенных рогов на голове и легкий холодок по склерам, которые стремительно чернеют. Он ненавидел беспомощность и когда его мнение ни во что не ставили. Люцифер с изрядной периодичностью попадал в оба пункта. — Окей, ого, хорошо, только не злись. Изменишь форму сейчас — станет еще хуже! Падший вновь играл в ангела, пытаясь утихомирить его как раздраженное животное — все эти открытые ладони перед ним и поза примыкания, да только Аластора бесит это еще сильнее, наравне с его снисходительным голосом, и если Дьявол скажет еще хоть слово… — Что ты хочешь?! Аластор моргнул, его форма перестала рефлекторно изменяться, он сжался до обычного тела и, пока адреналин не закончился, обдумал предложение. Люцифер пошел по пути меньшего сопротивления, сразу предлагая ему сделку; вновь везет, ведь Аластор большой любитель пользоваться всеми представляющимися возможностями, даже если они настолько оппортунистические. — Вы знаете, чего я хочу. — Отлично, хорошо, — Люцифер прикладывает ладонь к лицу, смиряясь с судьбой и с Аластором, — но! — Указательный палец руки возникает прямо у чужого носа, — ты добиваешься этого с моим руководством. Тогда я смогу не встречаться со своими родственниками, а ты не умрешь при первой же неосторожной попытке. — Справедливо. — Аластор тянет руку, уже в нетерпении, и не только потому, что перспектива полностью строить свою реальность наконец близка, сколько из-за приближающегося обморока. Люцифер протягивает ладонь в ответ, пальцы почти соприкасаются: — Твоя же половина тоже действительна? Было сказано тихо, почти робко даже, будто Люцифер не хотел, чтобы Аластор расслышал предложение, но тут даже об ушах напоминать не надо — такие отчаянные меры ради спасения его души, чужая более метафорическая, в отличие от их сделки, привязанность как на ладони. — Хорошо. И стоило всему кольцу Гордости заискриться в подтверждении их соглашения, как силы Аластора иссякают, и он с глухим стуком приземляется на разбитый грязный асфальт, ударяясь собственными коленями.

***

Нет, это уже какое-то издевательство. Аластор начинает задумываться, что будь Ад реально таким, каким его представляли люди — вечные мучения из варки в котлах и бессмысленной работы — то все было бы намного, намного проще. Сейчас же он смотрит на свое теперь менее болезненное положение и все равно сетует на себя из прошлого. Хорошо, что тому ублюдку вправили мозги — Святая Кармилла — ведь продолжать свое пугающее для других существование, а потом снова и снова болезненно возвращаться в реальность — воистину было его Адом, его катастрофой, пулевыми по его самолюбию. Какой черт его дернул лезть на ту женщину? Лучше бы разорвал Ви — пользы было бы больше, да и перспектива стать жертвой разъяренной осовремененной толпы теперь была привлекательнее, чем второй сука контракт, который уже физически не давал отойти от Люцифера. — Ну нет, не то…и здесь, нет, какой бред! Аластор стоял в дверях библиотеки Дьявольского замка и опирался на высоченный косяк плечом, скрестив руки. Красная рубашка была наполовину расстегнута, из-за чего пух на его груди провокационно торчал, рукава закатаны — чернота когтистых рук постепенно переходила в сероватый цвет его адской шкуры, волосы завязаны в расхлебанный пучок, а под глазами наливались синяки. Люцифер, за которым он все это время наблюдал, выглядел не лучше в своем нелепом развязанном халате, низ которого таскался по земле, в огромных желтых тапках-утках, голубых шортах с теми же утками — это уже какая-то нездоровая херня, — с растрепанной прической и более бледной — немыслимое достижение — кожей. Полная развалина, если вы спросите любое чужое здравое мнение. Пусть падший и заверял, что созданиям, подобным ему, сон не нужен, Аластор почти прямым текстом видит, что столько не спать тяжело даже ему. Почти три недели — что ж, библиотека Короля Ада была определенно величественней самого Короля Ада — они искали в Адских, Земных, Небесных книгах, фолиантах, свитках хоть что-то применимое к их ситуации, Люцифер особо основательно, почти безвылазно; Аластор не отлынивал — но перерывы на сон и еду нужны были не столько для него, сколько для его теневых созданий, ведь даже они уже вусмерть упахались на этой неблагодарной работе. В этот раз, Аластор хочет уточнить, виноват был определенно Люцифер, который не послушал собственного совета по поводу ограничений и конкретики, и в порыве каких-то мирских эмоций позволил Аластору пожать ему руку, с обещанием только скрашивать его одиночные дни. Кто же знал, что в каких-то Вселенских масштабах это будет означать «Аластор не может уходить от Люцифера дальше, чем на два километра». И не было бы печали, если бы «Люцифер тоже этого не может». Три недели. Это почти вечность. Вечность в окружении книг, написанных в течении всей истории этой Вселенной. Они не просмотрели даже сотой части. Зато успели поругаться, помириться, подраться, подлечиться, пообсуждать содержание каждой книженции хотя бы в трех словах, иначе от тишины с проблесками шелеста страниц они бы просто напару свихнулись, и так по кругу. Сейчас они на этапе шаткой солидарности и взаимопонимания. — Неужели уже пять? — Люцифер замечает его в дверях; несколько книг выпадает из его рук, когда он поворачивается для констатаций присутствия Аластора, уже с пониманием распорядка чужого дня. — Семь. — Аластор говорит с выдохом. Серьезно, даже в его худшие годы на Земле у него не было такого ужасающего графика, усталость, он уверен, пропитывает весь замок и даже часть улицы. — Ха! Так и знал, что ты уже выдохся! — Падший говорит задорно, будто это не его качает из стороны в сторону, и не из его рук сыпятся свитки. Некоторые даже буквально. Возмутительное отношение к реликвиям — сказал бы Аластор, если бы в его глазах не было желания сжечь все это к чертовой матери. — Кто бы говорил, — грешник закатывает глаза и материализует в своих руках две чашки: содержимое Oh, Deer и Duck you — любовь к каламбурам это еще одно их солидарное событие — пахнет очень крепким кофе, настолько крепким, что одним запахом заставляет уши Аластора чуть приподняться. — Я бы сказал, что обожаю тебя, но это будет ложью недостойной даже Дьявола, — Люцифер делает глоток и совсем не морщится, предпочитая с глухим звуком упасть на библиотечный диван, — самое отвратительное, что я когда-либо пил. — Всегда пожалуйста, — Аластор садится на другой конец дивана. В тишине они смотрят на мизерную в масштабах библиотеки гору бумаги, которую успели перерыть. — Есть хоть какие-то шансы на успех? — Я так не думаю. Они делают по глотку на самом-то деле вкусного кофе.

***

— Если вы сошли с ума, то я этого делать точно не собираюсь! — Аластор находится у выхода из замка, агрессивно пытаясь либо открыть запертую дверь, либо прорваться с тенью сквозь барьер светлой магии, который Люцифер растянул по всему периметру. — Люцифер! — Столько гнева вложено в одно имя, больше только в хватку грешника, который тянет цепь их контракта, но очевидно проваливается. — Что «Люцифер»?! С первым ты уже опоздал, а я выходить не намерен! — Падший также вцепился в цепочку, ведущую к чужой шее. Довольно скоро обнаружилось, что в контексте их контракта идет тошнотворное равноправие, и если в обычной ситуации Люцифер мог Аластора испепелить щелчком пальца (чего он бы не стал делать, увольте), то контакт с цепями уравнивал их, и Аластор частенько этим пользовался. Как сейчас, когда они уже несколько десятков минут играют в перетягивание каната — и шей — зная, что победителя не будет. Их упрямство — вот на чем держится этот дом. Аластор хочет на улицу, на свою радиовышку, почти чешется от ощущения стен вокруг него! Но Люцифер — интроверт до мозга костей, видеть Ад после добровольного заточения определенно не хочет, не привык, да и живется ему в целом замечательно, не считая ранних подъемов — он все-таки сдался сну — и ежедневных вызовов Аластора в библиотеку. В слепой надежде, надо сказать, прошел уже год и шанс найти что-то стоящее уменьшается в геометрической прогрессии. — Я сожгу портреты твоей семейки! — Блять, иди нахуй почитай про Небеса! Грязный ход. На него определенно будут дуться несколько дней, но Люцифер сегодня особо плох — хотя не то чтобы Аластор был в курсе о его годовщине развода — поэтому провожает взглядом разочарованного в нем демона, развеивая цепи, что засияли ярче с приказом. Потребовалось чуть больше времени, чтобы осознать иную трактовку контракта: если какое-то действие направленно на достижение цели Аластора — переиначивание Небес — то Люцифер может заставлять его что-то делать. Сейчас, например, отправил собирать информацию о цели. Полезно? Определенно. Честно? Нисколько. Он редко к этому прибегал, он фанат Свободы воли, помните? И он определенно будет долго перед Аластором за это извиняться — но не примыкая или прислуживая! Он успел выучить, что грешнику не нравится его слабая (?), жалкая (?) сторона. Люцифер задумывается над этим. А когда он вообще последний раз жалел себя? Когда он последний раз прикасался к уткам? До сегодняшнего дня он будто бы постоянно был чем-то занят, в определенно безрезультатных, но все-таки попытках понять или разорвать их сделку с Аластором. Ругался с Аластором, мирился с Аластором, ел с Аластором, дрался, шутил, рассуждал, вспоминал… С Аластором. Жил. — Воу. Он смотрит в ту сторону, куда грешник невольно удалился. У него даже не было времени остановиться, задуматься и осознать, что, пусть и с тяжелыми ранними подъемами и просто днями, проведенными только в чтении, у него появилась цель. Ради чего вставать, ради чего думать, ради чего спорить. На каком-то инстинктивном уровне ему кажется, что в ловушку попал не Аластор, а он сам. Что пусть приказы идут от него, двигается он туда, куда укажет Повелитель. Но выйти из замка он еще не готов, он не думает, что когда-либо будет готов, его образ жизни настолько укоренился, что, по ощущениям, он никогда не покидал комнаты, что со всем его окружением всегда разбирался кто-то другой. Разбиралась Лилит. — Достаточно. Посыл предназначается их контракту, Аластор поймет, что приказа больше нет. И пусть за эти пять минут Люцифер потом получит, он определенно не жалуется на все осознания, что появились в его голове. Сейчас он оставит грешника в покое: все-таки нужно немного времени, чтобы на всякий случай снять и припрятать все семейные портреты, а потом он достанет бутылку поистине отвратительного, но любимого Аластором виски, какую-нибудь настолку, датированную началом двадцатого века, и пойдет мириться. Возможно, ему стоит озаботиться каким-нибудь ужином — он давно не готовил. А годовщина же.                      Хах… Да черта с два это теперь причина…