Жизнь После Смерти LAD

      Кейтлин сидела на диване, оперевшись локтем о подушку. Ортез туго обнимал её левую руку, а трость лежала рядом, вдоль подлокотника. Домашняя одежда мялась на спине, но ей было всё равно. Она не смотрела на друзей — смотрела в одну точку на ковре. Плечи чуть дрожали от едва заметного напряжения.       Перед ней — четверо.       Экко раскачивался взад-вперёд на стуле, руки сцеплены между коленей, взгляд упрямо в пол.       Скай стояла, прислонившись к стене, руки скрещены, ноготь теребил ткань рукава.       Лорис сидел боком в кресле, нога закинута на колено, но поза — словно собран для прыжка.       Стэб — навис над спинкой дивана, с ухмылкой, в которой скрывалась злость.       Тишина сгустилась до липкости. Никто не начинал. Потому что все уже знали, что Кейтлин скажет.       — На допросах, — начала она тихо. Голос был ровным, но будто прошёл сквозь наждачную бумагу. — Не надо защищать моё имя. Не надо приукрашивать. Просто… отвечайте честно.       Пауза.       Стэб фыркнул. Слишком громко.       — А если твоя репутация и так начищена до блеска? Что там вылизывать?       Кейтлин не ответила. Лишь прикрыла глаза. Медленно вдохнула.       — Я серьёзно. Всё может повернуться не в нашу сторону. Давление — будет.       Она открыла глаза, перевела взгляд на Экко. Потом на Лориса. Потом — на Скай.       — Вас могут провоцировать. Давить. Играть на чувстве вины. Это не поле боя. Здесь не будет сигнала «отбой». И если начнётся — вы не ждите, что моё имя кого-то спасёт.       Экко резко вскинул голову.       — А ты нас за кого держишь? Мы что, дети? Мы дрались бок о бок. Ты нам читаешь лекции, будто мы из Совета.       — Я это говорю не как офицер. — Голос Кейтлин стал тише. Почти шёпот. — Я говорю как человек, которому больно смотреть, если вы попадёте в это неподготовленными. Потому что вы — моя семья, и если я под обстрелом, я хотя бы хочу знать, что вы в броне.       Скай выпрямилась. Медленно кивнула.       — Мы справимся. Не в первый раз.       Кейтлин чуть качнула головой. Её лицо смягчилось.       — Я знаю. Просто… тут иные правила.       Лорис заговорил, будто не мог больше молчать:       — Эти крысы, Кейт… — он усмехнулся с досадой, — они жрут друг друга, стоит только показать слабость. Но если мы стоим рядом — они начинают бояться. Не забывай, кто мы.       Тишина. А потом — лёгкий, почти извиняющийся смешок. Пробежал по комнате. Кто-то хмыкнул, кто-то фыркнул. На пару секунд — снова стало по-настоящему.       Кейтлин посмотрела на каждого из них. Глаза чуть блестели, но она не моргнула.       — Спасибо, что пришли.       Экко поднялся первым. Взял свою старую куртку, будто собирался на операцию, а не на допрос.       — Мы тебя не оставим. Даже если весь Совет этого хочет.       — Именно поэтому я и переживаю, — устало усмехнулась Кейтлин.       Скай шагнула ближе, коснулась плеча Кейтлин двумя пальцами, быстро. Необязательный, но очень личный жест.       — Мы рядом. Не только на бумаге.       Дверь открылась. Один за другим они начали выходить.       Кейтлин осталась на диване. Спина чуть согнулась. В комнате опять стало тихо.       Но эта тишина была другой. В ней всё ещё оставалась опора.

***

      Металлическая дверь захлопнулась с гулом. Экко бросил короткий взгляд на допросную: холодный свет, стены из стали, стул — без спинки, как пыточный.       — Снова здравствуй. Как всегда, у вас тут как на свидании, — усмехнулся он. — Только партнёр всё время угрожает.       — Сядь, — резко сказала Камилла, не отрывая взгляда от бумаг.       Он сел. Медленно. Спокойно. Но глаза внимательно следили за каждым её движением.       — Ты — разведчик группы «Пустошь», под командованием Кейтлин Кирамман. Подтверждаешь?       — Да. И если это всё, можешь сжечь бумаги и спросить сразу — вы правда думаете, что она предатель?       — Я здесь не за мнением, — сухо бросила Камилла. — Я разбираю факты.       — Тогда посмотри в глаза фактам. Потому что если бы не Кейт, ты бы сейчас не сидела в этой чистенькой комнате, а рыла бы землю в развалинах с крысами.       Камилла с шумом захлопнула папку.       — Операция «Шторм». Ты и твоя команда отклонились от приказа, чтобы вытащить раненых с поля боя, несмотря на прямой запрет.       — Мы спасали своих. Это важнее любых приказов.       — Приказ — это приказ. Его нарушение — это подрыв дисциплины.       — А ты готова стоять и смотреть, как товарищи умирают, пока ждёшь бумажку? Кейтлин выбрала людей.       — Ваши действия привели к срыву плана и потере стратегических позиций.       — Мы просто отстали на час, мы успели занять нужные позиции. Если бы она следовала приказам, вас бы всех не было. Она жертвовала собой ради команды.       — Операция «Ястреб». Кирамман самостоятельно меняла цели без доклада руководству.       — Потому что ситуации менялись мгновенно. Она спасала жизни, а не бюрократию.       — Ты оправдываешь её неповиновение?       — Я защищаю тех, кто ставит людей выше приказов.       — А если бы её решения погубили других?       — Тогда бы я не стоял здесь и не защищал её. Она всегда считала каждого солдата, каждую жизнь.       Камилла уставилась на него, глаза холодны, как лёд.       — Война — это порядок и дисциплина, а не героические побеги от правил.       — Если герои — враги, то эта война уже проиграна.       Тишина повисла между ними. Напряжённая, густая. Камилла сделала шаг назад.       — Ты свободен. Пока.       Экко встал. Руки — в карманах. На лице — горечь.       — Если вы решите судить Кейтлин — вы сожжёте единственное светлое пятно в этой поганой войне. И сами утонете в пепле.       Он шагнул к двери. Камилла осталась одна. В углу комнаты тихо мигнула камера.

***

      Кейтлин сидела за столом, почти не притрагиваясь к еде. В миске — салат, свежий, хрустящий, но не имевший сейчас ни вкуса, ни смысла. Она медленно, без всякого аппетита, ковыряла листья вилкой. Ортез на левой руке сковывал движения, правая нога вела себя как всегда по утрам — тянула, будто свинец внутри.       Вай сидела через стол, напротив. Её тарелка уже пуста, но она не вставала. Напряжённо держала руки в карманах толстовки, будто не знала, можно ли уйти первой.       Тишина затянулась.       — Совет ждёт, — ровно сказала Кейтлин, не поднимая глаз. — Если не ошибаюсь, у вас утреннее заседание.       Вай чуть вздрогнула, будто это был приказ.       — Ага. Сейчас пойду. Просто… — она замялась. — Рано как-то.       Кейтлин наконец посмотрела на неё. Спокойно, изучающе.       — Это Пилтовер. Здесь редко бывает «не рано».       Она положила вилку, встала. Движения — осторожные, сдержанные, как у человека, который слишком хорошо знает, где и когда может подвести его тело. Подхватила трость. Хромая, подошла к холодильнику, убрала тарелку внутрь.       — Пока меня отстранили, — сказала она, не оборачиваясь, — пресса может заинтересоваться людьми, с кем я контактирую.       Она повернулась. На лице всё тот же собранный, почти формальный взгляд.       — Если к тебе подойдут, говори, что я в отпуске по здоровью. Или вообще ничего не говори. Это безопаснее.       Вай опустила взгляд.       — Я не знаю, почему они вообще думают… — начала она, но тут же осеклась.       Кейтлин чуть приподняла бровь.       — Они думают, потому что могут. Потому что боятся ошибок. А я — слишком громкое имя, чтобы прощать.       Она говорила спокойно, без жалости к себе. Просто факт. Как сводка обстановки.       — Совет сделал заявление. Твоя задача — не сбиться с него.       — Я поняла, — коротко кивнула Вай. Тон был тихим, но твёрдым.       Кейтлин задержала взгляд на ней. Что-то в лице Вай изменилось: как будто под растерянностью появилось первое зерно понимания. Или хотя бы готовности слушать.       — Ты справишься, — коротко сказала Кейтлин. Без улыбки, но с оттенком уважения.       И вышла из кухни. Шаги её, тяжёлые и ритмичные, отдалялись, пока не стихли совсем.       Вай осталась сидеть. Несколько секунд просто смотрела в свою пустую тарелку. Потом тихо выдохнула, собрала посуду, тщательно вытерла стол.       Она не хотела верить, что Кейтлин могла предать.

***

      — Фамилия.       — Браун. Лорис.       — Должность.       — Специалист технического обслуживания. Подразделение «Пустошь».       — Командующий.       — Кейтлин Кирамман.       Камилла пролистывала тонкую папку, не поднимая взгляда.       — У вас зафиксировано девять нестандартных операций. Из них — шесть с прямым нарушением протокола.       — Семь. Протокол не всегда обновлялся.       — То есть, вы спокойно признаёте, что ваша командир не подчинялась структуре?       — Мы подчинялись обстоятельствам.       — Операция «Меридиан». Кирамман осталась на позиции, хотя Центр приказал отступать. В результате — трое ранены.       — Если бы она не осталась, было бы восемь мертвых.       — Подтверждений этому нет.       — Есть мы.       Камилла резко подняла глаза.       — Операция «Кривая линия». Кирамман задержала выход группы, чтобы «вытащить медика». В итоге подорвано оборудование, потерян дрон наблюдения.       — Скай осталась бы под завалом. Решение — её. Ответственность — тоже.       — Ущерб по технике составил полсотни.       — По людям — ноль.       — Вас не учили расставлять приоритеты?       — Учили. Живые важнее.       Камилла нагнулась ближе.       — Слишком много случаев, где Кирамман делает «по-своему». Это самоуправство.       — Это был единственный способ удержаться на месте.       — Центр не одобрял методы.       — Центр не был с нами в болоте, когда взрывались снаряды.       — Ты защищаешь её, зная, что она ставила под удар и себя, и вас.       — Она подставляла себя. Нас — прикрывала.       — Тебе известно, что большинство её решений не согласовывались?       — Мне известно, что я жив. И Экко жив. И Стэб. Скай. Все из-за её решений.       Камилла стукнула папкой по столу.       — Она действовала, как будто правила не для неё. Как будто она одна знала, что правильно.       — Иногда — знала.       — Ты считаешь, что это оправдание?       — Я считаю, что результат говорит сам за себя.       — Кейтлин Кирамман — это хаос в форме приказа. Всё, что она делала — личная импровизация.       — Возможно. Но эта импровизация не дала нам умереть.       — Ты знал, что её задание по «сближению» не имело подтверждения Совета?       — Теперь знаю. Тогда — нет.       — Значит, она приняла приказ от командира, не проверив источник?       — Она была солдатом. Приказ — есть приказ.       — Плохой солдат. Разве нет?       Он впервые поднял взгляд. Ровно.       — Она была лучшим.       Тишина сгустилась.       — Всё?       — С моей стороны — да.       Он встал. Не роняя ни взгляда, ни осанки.       Дверь закрылась. В углу замигала красная лампа камеры.

***

      Кейтлин сидела в кабинете, как в капкане. Тело — неподвижно. Лицо — без выражения. Но внутри… внутри всё гнило.       Не горело. Не бурлило. Нет. Это было хуже.       Тихое, вязкое разложение. Когда боль уже не рвётся наружу — она просто есть. Постоянно. Без перерыва. Как фон. Как кислород.       Хотелось закричать. Не из горя — из отчаяния.       Такого, которое застревает в горле и вырывается хрипом.       Хотелось биться головой о стену, пока не станет темно.       Хотелось разнести всё к чёртовой матери, оставить вокруг один хаос — хоть так отвлечься.       Но она даже этого не делала.       Просто сидела. И медленно умирала изнутри.       Потом — движение. Медленное, как у старухи. Не от возраста — от того, что каждая мышца будто спрашивала: «Зачем?»       Она встала. Правая рука — на трости. Левая — безжизненная, дернулась в ортезе. Пронзило так, что в глазах потемнело.       Никакого стука сердца. Оно давно молчит.       Она подошла к двери. Рука на ручке — но как будто чужая.       Стояла. Долго.       Как будто пыталась вспомнить: для чего вообще выходить отсюда? Зачем ещё двигаться?       Открыла. Механически.       И вышла в ночь, которая встретила её тишиной могилы.       Даже воздух был тяжёлым. Даже небо давило. Всё вокруг было чужим.       Мир жил.       А она — нет.       Внизу спали Фелиция и Вай.       Такие… живые. Такие тёплые. Такие не она.       Их нельзя было тревожить. Не этой тенью, в которую она превратилась.       Она шагала медленно. Как будто каждое движение — предательство.       Шла туда, где никто не ходит. Где стены всё ещё помнят… слишком многое.       Остановилась. Дверь.       Деревянная. Обычная.       Но перед ней — она снова стала той маленькой, потерянной девочкой, которая вбежала когда-то сюда, вся в слезах.       Только теперь никто не откроет. Никто не обнимет. Никто не скажет, что всё будет хорошо.       Потому что не будет. Никогда.       Кейтлин коснулась косяка.       Холодный. Как руки в морге.       Пальцы дрожали.       Она положила ладонь на ручку.       Пыталась повернуть.       Не смогла.       Будто рука отказалась предавать.       И тогда — лоб к двери. Щека к дереву.       И боль, которую уже не сдержать.       Слёзы пошли сразу. Не потому что было можно. Потому что уже было всё равно.       — Мам… — тише шёпота. — Пап…       Никто не ответил. Конечно.       Но она говорила.       Говорила, как умирающий говорит в пустоту. Без надежды.       Просто потому что молчание — страшнее.       — Простите…       — Я устала.       — Я всё делала правильно. Всё… что могла. Но всё не так. Всё… всё сломано.       Голос рвался, захлёбывался.       Слова превращались в хрип.       — Я пыталась. Я всегда… пыталась.       — Но вы ушли.       — А я осталась. Почему? Почему не наоборот?       Она плакала. По-настоящему. До сдавленного хлипа. До онемения лица. До того, что уже не дышится.       — Я отдала бы всё. Всё. Только бы вас увидеть. Хоть на миг. Хоть на вдох.       — Пожалуйста… просто… пожалуйста.       Тишина.       Только она и дверь.       И эта пустота, которая ела её заживо.       Потом — всё.       Она вытерла лицо краем футболки, как в детстве, только теперь — это не помогало.       Только грязь размазала.       Взяла трость.       Сказала:       — Спокойной ночи.       Не себе. Им.       И ушла.       Медленно.       Словно тащила за собой не ногу — а своё прошлое.       Не оглянулась.       Потому что знала: если посмотрит назад… то уже не вернётся.

***

      — Садись.       — Лучше прикажи.       Камилла не ответила. Только перевела взгляд на Стэба. Тот стоял посреди комнаты, руки за спиной. Лицо — как шлакоблок. Тяжёлое. Суровое. Лоб в шрамах. Глаза в кольцах усталости.       Он сел. Но не по команде — по собственному решению.       — Стэб Миллер. Младший лейтенант, «Пустошь». Всё ещё хочешь узнать, предали ли мы вас?       Камилла пролистнула папку.       — Здесь указано, что вы участвовали минимум в семи спецоперациях за пределами карты. Четыре из них — с нарушением протокола. Ты это отрицаешь?       — Протокол? Мы в болотах тонули, а вы — в шелках. Какой у вас был протокол на «Гнилую Тропу»? «Не умирать до следующего отчёта»?       — Не язви.       — Не командуй.       Пауза. Они смотрят друг на друга, как бойцы перед рукопашной.       — Кто отдал приказ на эвакуацию гражданских из «Зоны Пепла»?       — Кейтлин. Пока остальные считали потери, она вытаскивала раненых из-под огня, сама делала реанимацию, пока медики не успевали.       — И это нарушение протокола.       — Это спасение людей. Всё остальное — пустые бумажки.       — Ты видел это своими глазами?       — Был рядом, помогал. Пока другие дрожали, она стояла.       Камилла делает пометку.       — Ты был рядом, когда Кирамман вернулась из плена?       — Я был там, когда её принесли. На руках. Её еле узнали. Её голос — хрип. Она не могла встать. Но через пару недель она уже снова стояла. С хреновой палкой вместо костылей — но стояла. И вела.       — Ты следовал приказам… без сомнений?       — Всегда. Она могла сказать: «В ад». Я бы пошёл. Потому что, в отличие от вас, она никогда не лгала нам.       — А если она лгала себе?       — Значит, делала это, чтобы мы не сломались.       Камилла закладывает руки за спину. Холоднее становится её голос.       — У тебя нет вопросов к ней? Ни тени сомнения?       — Только к вам. Почему вы пришли с допросами спустя несколько недель после победы? Почему когда пахнет миром, вы ищете, кого повесить за кровь, что держала вас в живых?       — Потому что мы выяснили, что приказ, на который она ссылалась при выполнении задания «Омега», никогда не исходил от Совета. Его подделал Маркус.       — Вы узнали это сейчас?       — Да.       — Мы знали его год. Кирамман знала его. Она верила в него. А он — врал. Врал нам. Всем. И теперь — вы караете не того, кто сжёг мосты, а того, кто по ним бежал, чтобы вас спасти.       Тишина. Камилла не отвечает. Дышит чуть чаще.       Стэб встаёт. Глухо.       — Ваш город выжил благодаря нам. Благодаря ей. А теперь вы крушите нас, потому что не знаете, что делать с теми, кто не сломался.       Он поворачивается. На выходе замирает. Его плечи дрожат.       — Вы даже не представляете, как она смотрела, когда хоронила людей, которых спасала. Она не боится смерти. Ей противно ваше бездействие.       Стэб открывает дверь.       Камилла остаётся одна. Тишина давит. Камера мигает.

***

      Кейтлин сидела в мягком кресле у окна. Никакой формы, ни мундира, ни отточенной осанки. Только серая, чуть выцветшая домашняя рубашка, рукава неровно закатаны. Левая рука — в плотном ортезе, неподвижная, тяжёлая. Трость прислонена к подлокотнику, чуть накренившись, словно устала ждать. На ней ничего больше не висело — ни оружия, ни звания, только дыхание.       В комнате было шумно, но всё это будто из-под воды. Щелчки, скрипы, шорох бумаг, короткие переговоры, гудение сканеров — всё это было где-то далеко.       По дому, как чужие в чужом, ходили люди. Следователи. Полиция. Один опустился перед стеллажом и внимательно перебирал старые письма. Другой вытаскивал из ящика планшет, осторожно вставляя накопитель. Кто-то открыл шкаф с книгами и стал листать страницы, небрежно, всматриваясь между строк.       А Кейтлин просто сидела. Глядела на них молча. Иногда взгляд задерживался — на знакомой коробке, на вытащенной из папки фотографии, которую держал в пальцах посторонний. Она слабо ухмыльнулась. Губы дрогнули, но уголки не поднялись высоко. И закрыла глаза.       На одну секунду шум растворился. Не было людей, не было комнаты, не было вопросов. Тишина в голове была почти оглушающей. Никаких решений. Никакой войны. Ни звёзд, ни улиц Пилтовера. Только воздух — и её собственный пульс.       — Мисс Кирамман?       Голос рядом. Осторожный. Слишком вежливый.       Она открыла глаза.       Перед ней стоял мужчина — сухой, подтянутый, с планшетом в руках. Его взгляд прятался чуть в сторону, словно он сам не верил, что делает это.       — Нам нужна ваша подпись. Завершаем осмотр.       Она взяла стилус в правую руку. Быстро, не вчитываясь, провела взглядом по строчкам. Формулировки стандартные: акт, копирование, отсутствие изъятий. Подпись внизу была неуверенной — рука дрогнула, но она не перехватила её. Просто закончила.       — Спасибо. Мы всё, — сказал он, почти шёпотом.       Кейтлин кивнула. Ни одного лишнего движения.       Он отдал знак.       Они стали уходить.       Один за другим — кто-то быстро, кто-то с заминкой, кто-то оглядывался украдкой. Никто не хотел задерживать взгляд. Никто не хотел встречаться с её глазами. Они не были злыми. Но в них было что-то, что хотелось избежать.       Когда дверь закрылась, в комнате стало удивительно пусто. Воздух, казалось, выдохнул через щели. Всё ещё пахло чужими руками.       Из-за угла тихо вышла Фелиция. В её руках была старая тряпка, неуверенно сжатая. Она не спешила, ступала мягко, босиком. Волосы были заплетены, как всегда, аккуратно, но на висках торчали упрямые пряди. На ней — простая рубашка и выцветшие штаны. Не парад, но опрятно. Как всегда.       Она не сказала ни слова, просто подошла к дивану и села. Низко, будто не хотела потревожить воздух. Положила тряпку на колени и чуть наклонилась вперёд.       — Как прошёл допрос? — спокойно спросила Кейтлин, не глядя.       Фелиция повела плечом.       — Отвратительно. Эти люди… — она сделала паузу. — Они были очень вежливы. Слишком. Противно вежливы.       Кейтлин приоткрыла глаза. В её взгляде появилось что-то острое.       — Что они сделали? Если перешли грань, я разберусь.       Голос прозвучал спокойно, но уже с весом. Как будто между ними щёлкнул выключатель. Это был не вопрос. Это была проверка.       — Кейт, не надо, — сказала Фелиция и впервые за время разговора посмотрела прямо. — Они не сделали ничего, за что можно схватиться. Просто… слова. Интонации. Вопросы, как ты изменилась, когда вернулась. Когда начала ходить. Когда начала снова командовать. Они спрашивали, будто уже знали ответ.       Кейтлин кивнула. Один раз. Медленно.       — Если они тебя задели — я напишу. Не позволю, чтобы к тебе относились как к уличной сплетнице.       Фелиция чуть усмехнулась. В глазах был свет, усталый, но тёплый.       — Кейтлин. Пусть просто всё это закончится, — сказала она, уже тише. — Мне не нужно ничего. Ни разбирательств, ни извинений. Только чтобы всё это ушло из дома.       Кейтлин села ровнее, перевела взгляд на стол, где ещё лежала оставленная кем-то папка. Словно забыла про неё.       — Тогда иди домой. Я вызову кого-нибудь, чтобы убрали весь этот хаос. Тебе нужен сон. Хоть один вечер нормального отдыха.       Фелиция не ответила сразу. Она встала, подошла ближе, и положила ладонь Кейтлин на плечо. Не робко. Уверенно. Но бережно.       — Я всё равно зайду позже. Проверю, кто придёт. У нас в шкафу закончились тряпки, а ты вечно забываешь про нижние полки.       Кейтлин чуть улыбнулась, не поворачиваясь.       — Проверь. И передай Паудер привет. Я знаю, как она ненавидит кружки по гончарному делу.       — Передам.       Фелиция уже шла к себе в комнату переодеться. На повороте остановилась. Обернулась.       Кейтлин снова сидела с закрытыми глазами. Тело выпрямлено, плечи ровные. Ни усталости, ни гнева. Ни жалости. Только тишина и неподвижность. Как будто она снова на посту. Или в окопе. Или в воспоминании.       Фелиция задержалась. Посмотрела на неё. В горле встал ком.       Она не верила ни одному их слову.       Не верила, что Кейтлин могла предать.       И никогда бы не поверила.

***

      Скай сидела в допросной, она уже была тут два раза. Руки скрещены, спина выпрямлена, подбородок чуть приподнят. Лёд в глазах, мышцы под кожей натянуты, как струны. Не защищается — но готова врезать.       Камилла вошла молча. Стук каблуков — отмеренное раздражение. На лице — холод, в руках — папка, глухо ударившаяся об стол.       — Капрал Янг, — начала она, не садясь. — Ты служила под командованием Кейтлин Кирамман более трёх лет. Ты — одна из немногих, кто видел, как она действовала без протокола. Без свидетелей.       Скай не отвела взгляда.       — Видела. Видела, как она вытаскивала из-под огня троих за один рейд. Видела, как она отказывалась эвакуироваться, пока последнего солдата не поднимут. Видела, как она в одиночку держала периметр шесть часов, когда Ноксус прижал нас к скале.       — Эмоции мне не нужны, — отрезала Камилла. — Мне нужны факты. Операция «Реквизит». Кейтлин самостоятельно изменила маршрут и повела отряд вглубь территории врага. Без одобрения штаба. Один ранен.       — И спасено семнадцать пленных. Или вы забыли?       — Спасение не было целью операции, — отчеканила Камилла. — Она самовольно изменила задачу.       — Потому что знала, что у неё нет времени ждать ваше «одобрение». И потому что пленные — тоже люди. И она не оставляла своих.       — Что насчет Нолан?       Пауза. Скай нахмурилась.       — Что знаешь?       — Она говорила. Её воротило от этого приказа. Она не хотела. Но подчинилась. Потому что считала — так надо. Что это важно. Что Совет знает, что делает.       Камилла положила лист.       — Это — официальное подтверждение от Совета. В архиве приказа не числится. Ни одного решения по делу Нолан не принималось.       Тишина. Скай пыталась не выдавать злости.       — У нас подтверждение от троих аудиторов. Кирамман действовала по приказу, которого никогда не существовало. Маркус исказил процедуру. Возможно — не в первый раз.       Скай прищурилась. Лицо побелело от ярости.       — То есть она прошла через всё это — изнасиловала себя ради «операции», спала с вражеским агентом, похоронила её голыми руками в ночи — а вы даже не знали об этом? Потому что кто-то решил поиграть в шпионов?       — Я задаю вопросы, капрал. Не ты.       — Нет. Теперь я спрашиваю. Где был ваш грёбаный надзор? Где ваша этика, если вы даже не проверили, что творит ваш офицер?       Камилла сжала челюсть.       — Маркус мёртв. Ему не задашь вопросов.       Скай откинулась на спинку стула и усмехнулась глухо, без радости.       — Удобно.       — Ты утверждаешь, что Кирамман не испытывала личных чувств к Нолан?       — Кейтлин любила только троих: свою команду, порядок и Пилтовер. Всё остальное — было приказом. И вы это знаете. Вы просто пытаетесь найти, за что её сжечь, потому что не можете вынести, что она выдержала больше, чем вы бы когда-либо смогли.       Камилла подошла ближе. Нависла.       — Ты слишком громко говоришь для капрала, который прикрывает потенциальную изменницу.       — Она — не изменница. Она — солдат, у которого отняли честь ради ложного приказа.       — Она солдат, который спал с врагом.       — А вы — офицер, который только что признал, что она не обязана была этого делать. Значит, либо вы снимаете с неё вину, либо признаётесь, что гниль у вас — в самой системе.       Камилла резко отступила, как будто Скай ударила её не словами, а кулаком. Несколько секунд тишины. Только тяжёлое дыхание.       Скай выпрямилась. Медленно, сдержанно.       — Я была рядом с ней на фронте. Я видела, как она каждый день ломала себя, чтобы не сорваться. Видела, как она прятала бутылку под кроватью и не прикасалась к ней, потому что «я должна быть трезвой, если кому-то понадоблюсь».       Камилла отвела взгляд. Камера мигнула.

***

      Кейтлин шла медленно, шаг за шагом, растворяясь в темноте улиц. Плащ с темным капюшоном скрывал её лицо, а трость скрипела, когда она ступала по асфальту. Заун был своим миром: шумный, грязный, наполненный туманом и запахами старых машин и химикатов. Её не волновало, что люди вокруг не знали, кто она. Она не хотела, чтобы её узнали. Она не хотела, чтобы кто-то смотрел на неё так, как смотрели всегда.       Она направилась к неярко освещенной двери в углу улицы. Простая дверь, почти незаметная среди других — как и все здесь. Стучать было не нужно. Через мгновение дверь открылась, и перед ней появилась маленькая старушка с морщинистым лицом, вперемешку с недовольством и усталостью.       — Заходи, — сказала она коротко, отходя в сторону.       Кейтлин не ответила, не посмотрела. Она прошла мимо, мимо хромых полок, потрескавшейся мебели, не обратив внимания на женскую фигуру, которая уставилась на неё. Взгляд был тяжелым и острым, как всегда.       Кейтлин пошла дальше по коридору, его запах был знаком и даже немного успокаивал. Она остановилась перед креслом, как всегда в этом доме. Строгая обстановка. Суета прошлого больше не касалась её.       Трость скрипнула на полу.       — Мне нужно расслабиться, — произнесла она, не поворачиваясь.       Бабетта хмыкнула, села в кресло и, не отрывая взгляда, закурила, слегка подняв бровь. Сигарета в её руках была как привычка, от которой не смогла отказаться.       Кейтлин застыла на секунду, потом оглянулась и, едва заметно приподняв бровь, сказала:       — Ты что, начала курить?       Бабетта криво усмехнулась. Она пожала плечами:       — Думаю, пришла пора начать.       С этими словами она протянула Кейтлин сигарету. Женщина приняла её, затянулась, почувствовав, как дым тянет вниз. Вдыхала, медленно. Тишина, которую разрывает только звуки лёгкого потрескивания табака.       — И как всё на самом деле? — спросила Бабетта, пристально наблюдая за её движениями.       Кейтлин не сразу ответила. Она вернула сигарету, сделала глубокий выдох и тихо сказала:       — Всё хуже, чем могла бы представить.       Ответ был так прямолинеен, что слова не имели ни веса, ни паузы. Как пустой стакан.       Бабетта скривила губы, сдерживая свою эмоцию, и открыла ящик. Достала старую маску, вытирая её от пыли, и протянула Кейтлин.       Кейтлин молча взяла её и без колебаний надела, словно это была её вторая кожа. Мгновенно она стала другим человеком, для тех, кто её увидит.       — Третья комната свободна, — сказала Бабетта, наблюдая за её движением. — Девочка скоро будет здесь. Она новая, но хорошая. Не переживай.       Перед Кейтлин появился ключ. Она взяла его и тихо кивнула, готовясь уйти. Затем, вдруг, достала из внутреннего кармана конверт и протянула его женщине.       Бабетта посмотрела на конверт, затем — на Кейтлин. Её взгляд был непроницаемым, старый и полный чего-то скрытого. Она покачала головой.       — Сегодня без платы, — сказала она, и её голос звучал уверенно, но с оттенком чего-то утомленного.       Кейтлин не спорила. Она молча убрала деньги обратно в карман, не отрывая глаз от Бабетты. Немного поджала губы, а потом развернулась, чтобы уйти.       Поворот, шаги, и вот она снова в коридоре. Открылся последний замок, и дверь номер три встретила её. Бабетта осталась на месте, наблюдая за её уходом. Кейтлин, не оборачиваясь, прошла в тёмную комнату. И хоть никто не видел её лица, всё вокруг было знакомо и чуждо одновременно.       Бабетта долго смотрела ей в след, пока не погасла последняя искорка сигареты. Может, она видела её такой в первый и последний раз. Может, всё, что осталось — это тень, которая так и не исчезла.

***

      Кафе пахло горьким кофе и холодом улицы. Пустые столики, тусклый свет — как будто весь мир затихал, готовясь к чему-то тяжёлому.       За угловым столом сидели пятеро. Кейтлин, чуть опершись на трость, смотрела на своих друзей. Своих людей.       — Так вот оно, — сказал Экко, скручивая кружку в руках. — Завтра твой день. И мы все — с тобой.       — Иначе и быть не может, — добавил Стэб, сжав кулаки так, что белели суставы. — Никто не знает эту войну так, как мы. И никто не сожжёт то, что ты сохранила.       — Ты — сердце этой команды, — спокойно сказал Лорис, не отрывая глаз от планшета. — Без тебя мы просто… цифры.       — А с тобой мы — больше, чем просто солдаты, — вмешалась Скай, сжимая ладонь Кейтлин. — Ты держала нас, когда падали все остальные.       Кейтлин посмотрела на них, крепко сжалa их руки в ответ.       — Вы — моя семья, — тихо сказала она. — И даже если завтра будет плохо — я знаю, что не одна.       — И это значит всё, — сказал Экко. — Мы выйдем из этого вместе.

***

      Комната допросов была холодной, бетонной, как камера хранения трупов. Ни окон, ни звука извне. Стены — серые, грубые, трещины — как шрамы. Один стол, два стула. Посредине — тусклая лампа, свисающая с потолка на шнуре. Свет бил прямо в глаза, как будто и он был на допросе.       Кейтлин сидела уже полчаса. Ровно. Молча. Правая ладонь сжимала ручку трости, левая лежала на колене. Простой серый костюм. Волосы — стянуты в хвост. Лицо — бледное, но неподвижное. Чуть ниже скулы — тонкий шрам. Губы сжаты.       Дверь отворилась без стука. Камилла вошла, как хирург на вскрытие. Холодная. Высокая. В идеально выглаженном мундире цвета стали. Волосы в гладком пучке. Ни украшений, ни эмоций. В руках — папка. Толстая, с вдавленной печатью Совета. Она не поздоровалась. Не присела.       — Кейтлин Кирамман, — произнесла она. — Капитан особого подразделения. «Пустошь».       Кейтлин подняла глаза. Не отвечала.       — Ваш отряд выполнял приказы напрямую от Совета. Особые поручения. Без права на ошибку. Или слово.       — Да, — сухо.       — Удалось выжить всем пятерым. — Камилла смотрела на неё, не моргая. — Не слишком ли везучий результат для грязной войны?       — Это не везение. Это — расчёт.       — А ты?       — Что — я?       — Ты не умерла.       — Простите, разочаровала.       Камилла подошла ближе, опустила папку на стол.       — Второй год войны. Бой под ущельем. Отряд отходит. Ты остаёшься. Попадаешь в плен.       — Прикрывала отход. Их нужно было спасти.       — Четыре месяца в ноксианском лагере, — продолжила Камилла, как будто не слышала. — Где тебя пытали. Выбивали сведения. Выживали из ума. Четыре месяца — и ты возвращаешься. Живая.       — Почти, — тихо сказала Кейтлин.       — Удобно.       — Это был ад. А я — не дьявол.       — Не уверена. — Камилла щёлкнула замком на папке, вытащила лист. — Есть мнение, что ты сломалась. И продала Пилтовер. За еду. За больничную койку. За ласковое слово.       — Ты слышала о том, как они ломают пальцы под музыку? — спросила Кейтлин. Голос её был ровен. — Как они запирают в комнате метр на метр, где нельзя даже дышать спокойно? Как они создают полную изоляцию, чтобы свести с ума?       Камилла молчала. Потом бросила лист обратно в папку.       — Значит, ты — героиня?       — Я — солдат. Без пафоса.       — Или — предатель, умеющий хорошо играть роль.       Кейтлин не отвела взгляда.       — Ты не была там, Камилла. Ты не знаешь, каково это — держаться за честь, когда у тебя из руки торчит кость.       — А я знаю, как врать под присягой, — резко сказала Камилла. — Знаю, как выглядит человек, который врёт, потому что боится вспомнить правду.       — Я не боюсь. Я просто устала.       Камилла медленно кивнула, перевернула страницу.       — Мэдди Нолан. Ноксианский агент. Ты жила с ней. Спала с ней.       — По приказу, — ровно. — Полковник Маркус. От Совета. «Установить контакт. Стеречь. Манипулировать».       — И ты подчинилась.       — Я была солдатом.       — Ты переспала с врагом.       Кейтлин стиснула зубы.       — Я сделала то, что велели. Подделала чувства. Собирала сведения. А потом… однажды проснулась — и она была мертва.       Камилла склонила голову набок.       — Умерла?       — Тихо. Без причины.       — И ты её закопала?       — Без свидетелей. Как приказал Маркус.       — Совет такого приказа не давал.       Наступила тишина. Долгая, как обрыв.       — Я не знала, — Кейтлин выдохнула. — Тогда — не знала.       Раздался хлёсткий звук. Камилла ударила. Быстро, пощечиной, с выверенной злостью. Лицо Кейтлин дёрнулось вбок. Губа лопнула, кровь аккуратно потекла по подбородку.       — Ты чертова предательница!       Она не ответила. Лишь подняла взгляд. Глаза — как лёд, на котором ломались кости.       — Вот чем вы мне платите? — сказала она. — За кровь. За шрамы. За погибших. За мою команду. За то, что я осталась калекой с тростью вместо гордости.       Камилла молчала.       — Я убила Амбессу. Я держала линию, когда все отступали. Я вышла из плена и сразу вернулась на фронт. И если теперь меня обвиняют в предательстве — то знайте: мне не страшно. Мне стыдно. За вас.       Она медленно поднялась на ноги. Опираясь на трость, тяжело. Но с достоинством.       — Я — сломанный солдат. Но я воевала за мир. А не за допросные без окон и удары по лицу.       Она пошла к двери. Камилла встала.       — Мы не закончили!       Кейтлин не обернулась.       — Как жаль.       Дверь хлопнула.       Тишина вернулась.       Камилла стояла, стиснув кулаки. Потом медленно повернулась и подняла взгляд в угол комнаты. Маленькая точка на потолке мигала красным.       Камера. Вся сцена — записана. Каждое слово. Каждый удар.       Камилла сжала челюсть.       — …блять.

***

      — Какого чёрта… — выдохнула она.       Развернулась на каблуках и вылетела из допросной, ударив плечом по стене. Коридор — длинный, безжизненный. Свет — слишком белый. Воздух — будто стеклянный.       Она почти бежала, расстёгивая перчатки, будто её сковывало собственное тело. Влетела в отдел наблюдения.       — С дороги! — крикнула охране. — Открыть доступ к видеоканалу! Немедленно!       Оператор — молодой, в наушниках, с кружкой в руке — замер.       — Я… что?       — Запись. Допрос Кейтлин Кирамман. Где она?!       Он судорожно вбил команды.       — Уже передана в архив Совета. Прямая трансляция шла с момента начала. Камера 3С, микрофон активен, зашифровано по протоколу «М-7/Чёрный».       — Прямая? — её голос стал плоским.       — Да, мисс. У нас не было права отключать. Приказ.       Камилла подошла вплотную. Её пальцы вцепились в край пульта.       — Я отдала прямой приказ не вести запись этого допроса. Кто его переписал?       — Приказ поступил за полчаса до начала. Из Совета. Автоматический ключ, без подписи. Доступ — только у главы отдела внутреннего контроля. Даже я не могу просмотреть её.       Камилла медленно, очень медленно, выпрямилась. Взгляд — ледяной, губы плотно сжаты. Внутри всё кипело.       — Удали. Прямо сейчас. Сотри запись из архива. Очисти канал.       Парень побледнел.       — Это невозможно. Мы даже не храним копию. Вся трансляция шла напрямую. Всё уже там.       — Что именно там? — прошипела Камилла.       Он сглотнул.       — Весь допрос. Включая… всё, что она сказала. Про Амбессу. Про Нолан. Про приказ Маркуса. Видеоряд. Аудио. Фиксация по времени.       Камилла отступила на шаг.       Она закрыла глаза на секунду. Глубокий вдох.       — Кто ещё видел?       — Только автоматический архив Совета. Но если кто-то из наблюдателей подключился в реальном времени — они уже всё знают.       — …сука, — прошептала Камилла. Голос был глухим, как удар под рёбра. И вышла.

***

      Дверь управления расследований закрылась за ней с глухим металлическим щелчком.       Кейтлин остановилась на верхней ступени. Секунду. Другую. Глубоко вдохнула.       Холодный воздух разъедал лицо. Щека горела от пощёчины. Нижняя губа была разбита — кровь уже начала подсыхать, оставив металлический привкус во рту.       Она вытерла подбородок тыльной стороной ладони. Не глядя на красные пальцы.       Внизу ждали.       Экко — ссутулившийся, с руками в карманах, будто ему холодно. Лорис стоял рядом, как памятник. Неподвижный. Скай ходила туда-сюда, кусая губу. Стэб присел на край бордюра, но встал, как только увидел её.       — Ты цела? — спросила Скай первой.       Кейтлин спустилась на одну ступень. Потом ещё. Медленно. На трость опиралась всем телом.       — Относительно, — ответила она.       Экко подступил ближе, его голос был хриплым, резким:       — Что за херня там была?       Она не ответила. Губа снова начала кровоточить.       Стэб прищурился, разглядывая синяк.       — Тебя ударили? — спросил. Глухо. Почти без эмоций.       Кейтлин кивнула.       — Камилла.       Скай резко развернулась, сделала шаг к двери, но Лорис поймал её за плечо.       — Не сейчас, — буркнул он. — Она вышла. Это главное.       Кейтлин спустилась ещё на ступень. Потом — на землю. Казалось, шаги отдаются в позвоночнике.       — Что произошло? — спросил Экко. Тише. — Ты выглядишь, как будто тебя вытащили из подвала, не из кабинета.       Она не сразу ответила. Потом выдохнула — ровно, коротко:       — Меня не слушали. Меня обвиняли. Давили. Пробовали сломать.       — И? — спросил Лорис.       Кейтлин подняла на него взгляд. В глазах не было огня. Только пепел.       — Не получилось.       Молчание повисло над ними. Холодное. Застывшее.       Скай подошла ближе, не спрашивая разрешения, осторожно коснулась щеки Кейтлин — прямо под синяком.       — Больно?       — Уже нет, — тихо.       Лорис достал из внутреннего кармана платок. Подал молча. Кейтлин взяла. Промокнула губу. Повернулась к ним лицом.       — Спасибо.       — Мы всегда рядом, — сказал Экко. — Не только в окопах.       — Особенно не в окопах, — добавил Стэб. — Там проще было. Там враг хоть снаружи.       Они стояли впятером, сжавшись, как будто между ними всё ещё был фронт. Только теперь он был невидимым.       — Куда теперь? — спросила Скай.       Кейтлин посмотрела вперёд. За угол. За улицу. За город.       — Подальше отсюда. Туда, где не пахнет дерьмом.       — Поддерживаю, — хмыкнул Экко.       Они пошли. Трость стучала по камню. Хрустели сухие листья. Никто не говорил. Ничего не нужно было говорить.       Кейтлин шаг за шагом возвращалась к себе. Не к званию. Не к должности.       А к себе. Живой. Стоящей.

***

      Особняк Кейтлин наполнился мягким светом вечерних ламп. Тишина и уют казались оазисом после бурь и сражений, что не отпускали за стенами.       Войдя, друзья сразу заметили Вай, которая стояла у двери с планшетом в руках. Она неуверенно посмотрела на людей, не ожидая компании.       Экко начал:       — Вот это да, Кейт, у тебя теперь свой секретный агент? Или новая стажёрка?       Стэб ухмыльнулся:       — Похоже, у командира теперь целый штат помощников. Интересно, сколько ещё придёт?       Вай немного неуверенно улыбнулась.       — Эм… привет, — тихо сказала она.       Экко хохотнул:       — Да ладно, скажи честно — это твоя новая девушка? Или я что-то пропустил?       Вай закашлялась, краснея, отводя взгляд.       Скай, заметив неловкость, мягко улыбнулась:       — Ребята, хватит. Дайте ей дышать.       Кейтлин же спокойно, но твёрдо прервала:       — Вай — моя помощница. Только помощница.       Она взглянула на Вай с теплой улыбкой.       — Вай, займись, пожалуйста, подготовкой всех отчётов для совета. Я хочу увидеть их к утру. Мне сообщили, чтобы я была завтра на заседании.       — Конечно, — кивнула Вай и быстро вышла в соседнюю комнату, стараясь не привлекать к себе лишнего внимания.       Кейтлин опустилась на диван с тихим вздохом — плечо опять отдавало болью. Скай тут же присела рядом, мягко помогая снять с неё пиджак, сразу же делая ей перевязку. Возле них на полу валялись Стэб и Экко — толкались и хохотали, словно двое озорных подростков, не желая прекращать веселье. Лорис в это время устроился в удобном кресле, спокойно наблюдая за компанией.       — Ну что, ребята, — начала Кейтлин, — чем займёмся?       — Можно просто валяться и ничего не делать, — предложил Стэб, улыбаясь, — или карты? Я готов сокрушить вас всех!       — Ну да, — хмыкнул Экко, вытягивая колоду, — как бы не так. Сегодня я всех в дурака порву. Готовьтесь, проиграете красиво.       — Ты же знаешь, что сдуешься даже быстрее, чем Скай опять испортит свою одежду, — подколол его Стэб, пихая в бок.       — Ха, — бросила Скай, плюхаясь рядом с Кейтлин и закатывая глаза, — я не специально, она сама утром решила, что мне нужно обновить гардероб.       Все рассмеялись. Экко торжественно начал раздавать карты.       — Знаете, — улыбнулся Лорис, — мне кажется, пора писать заявление в отдел адаптации ветеранов. После всех этих побед Кейтлин у меня уже психологические травмы.       — Просто я умею читать людей, — спокойно ответила она, улыбаясь в ответ.       — Помню, как она в покер майора порвала на глазах у всей армии, — неожиданно с усмешкой вставил Экко.       — А тот потом шапочкой прикрывался, пытаясь уйти от позора, — подхватил Стэб, и вся компания взорвалась хохотом.       — Да нечего было на моих людей наезжать, — сказала Кейтлин, откидываясь на подушки.       — Абсолютно! — поддержала Скай. — Даже командирам она не позволяла обижать нас.       Кейтлин снова выиграла партию. Она смотрела на друзей, улыбаясь, и слушала, как Экко ворчит, не желая сдаваться.       — Ладно, в следующий раз я всех порву, — пробормотал он, и все знали — это будет весело.

***

      Когда за последним из друзей закрылась дверь и в доме воцарилась тишина, Кейтлин на мгновение осталась в холле. Покой после смеха казался почти оглушающим. Она поправила трость, вздохнула и медленно направилась вглубь особняка — в свой кабинет, где всё ещё горел свет.       За дверью Вай сидела за столом, склонившись над папками. Её лоб был немного нахмурен, губы поджаты — она читала, сосредоточенная и напряжённая, как будто пыталась разобрать не текст, а что-то куда более тонкое. Когда дверь открылась, Вай тут же подняла голову.       — Мисс Кирамман, — сказала она, резко вставая.       Кейтлин чуть усмехнулась, тяжело перешагнув порог.       — Расслабься. Просто Кейтлин. — Она опиралась на трость, шаг за шагом проходя в комнату. — И… прости за тех болванов. Они шумные, беспардонные, вечно лезут с идиотскими шутками… Но, если честно, — она повернулась к Вай и встретилась с ней взглядом, — они одни из лучших людей, которых я знаю.       Вай чуть покраснела, отвела взгляд.       — Всё в порядке. Правда.       Кейтлин прищурилась, подойдя ближе. Пауза повисла между ними, тёплая и немного странная. Она остановилась почти вплотную — Вай замерла, глаза чуть расширились, дыхание стало неровным.       — Ты всегда так смущаешься? — спросила Кейтлин тихо, с лёгкой усмешкой, наклоняя голову.       — Я… я просто, — Вай запнулась, сделала усилие, чтобы говорить, — вы… ты для меня много значила ещё до всего этого. И… работать здесь… быть рядом… Это всё как будто из другого мира. Я всё ещё не до конца верю, что это происходит.       Кейтлин сделала шаг ближе. Между их лицами почти не было расстояния. Она смотрела прямо в глаза Вай, ее голос был тихий, почти бархатный:       — Ты уверена?       Щёки Вай загорелись, как от жара. Она кивнула, не в силах отвести взгляда.       — Д-да.       И в тот же миг Кейтлин отступила, словно по команде. Лёгкая, чуть лукавая улыбка играла на её губах, когда она без спешки подошла к столу и села. Пальцы разложили бумаги перед ней, и она заговорила буднично, будто ничего не случилось:       — Отлично. Тогда продолжаем.       Вай медленно вернулась за стол, стараясь сосредоточиться, но щеки её всё ещё пылали. В комнате воцарилась тишина, но теперь она была совсем другой — насыщенной, мягкой, полной чего-то невысказанного.       — И, Вай? — вдруг произнесла Кейтлин, не поднимая глаз от бумаг.       — Да?       — Ты справляешься.       Вай замерла на секунду… а потом просто улыбнулась. Тихо. Для себя.

***

      Кейтлин шла медленно, будто считывая шагами собственную хронологию — год за годом. Трость в правой руке стучала в такт, по мраморной плитке, уверенно, ровно. Каждое движение — сдержанное, будто она держала равновесие не телом, а волей.       Синяк на скуле побурел, стал плотнее, чётче. Видно. Специально. Она не пыталась его скрыть. Губа припухла, дыхание — чуть поверхностное. Плечо — почти не двигалось в ортезе. Сегодня болело сильнее.       Вай шла позади, неся сумку. Ни одного слова. Только взгляд — напряжённый, как струна на грани разрыва.       Здание Совета встретило их тишиной. Миротворцы мгновенно встали по стойке. Честь — как рефлекс. Уважение — как обязанность. В воздухе висело что-то странное. Больше, чем напряжение. Почти стыд.       Кейтлин не обратила внимания. Прошла мимо, будто никого здесь не было. Молча вошла в лифт. Вай — следом.       Поездка наверх прошла в полном молчании.       На верхнем этаже двери раскрылись. Зал Совета замер, как будто воздух выхолодили.       Кейтлин вошла первой. Шаг уверенный, тяжёлый. Вай осталась за порогом. Взгляды. Тишина. Пауза.       — Добрый день, — коротко произнесла Кейтлин. Глухо, но чётко.       Села. Осторожно. Спокойно.       Джейс подошел первым. В руке — лист бумаги. Передал, не глядя в глаза. Словно не хотел быть участником того, что будет дальше.       Кейтлин открыла лист. Прочла. Пальцы дрогнули — чуть. Мышца на щеке дёрнулась, почти усмешка.       — Камилла отстранена, — произнесла она вслух. — За нарушение протокола.       Пауза. Плечи даже не дрогнули.       — Надеюсь, не уволили за то, что ударила калеку. Это будет особенно иронично.       Севика качнула головой.       — С тебя сняты все обвинения. Восстановление в должности. Возвращение всех наград и титулов. Решение принято единогласно. Но расследование продолжится.       Кейтлин встретилась с ней взглядом. Долго. Прямо.       — Рада, что это закончилось.       Мэл поднялась. Голос спокойный, но Кейтлин видела взгляд — виноватый:       — Поведение Камиллы не отражает ценностей Совета. Мы сожалеем, что тебе и твоей команде пришлось это пережить.       — Вам жаль не за то, что случилось, — сказала Кейтлин. — Вам жаль, что вы это допустили. Люди, вроде Камиллы, вершили судьбы тех, кто умирал на грязных дорогах и в мокрых окопах. Если такая власть — ваша норма, то страна мертва.       Шула заговорила следующей:       — Идёт пересмотр всех лиц, ответственных за внутренние расследования и контроль. Мы пересмотрим каждое дело. Всё, что вели во время войны.       Сало дополнил:       — Мы начнём исправлять. С этого.       Кейтлин медленно посмотрела на всех.       — Хорошо, — сказала она. — Хоть кто-то перестал закрывать глаза.

***

      Вечерний Пилтовер окутывался тёплым, но уже увядающим светом заката. Узкие улицы плавно переходили в длинные тени, которые растягивались, словно живые. В воздухе висела влажность, смешанная с едва уловимым запахом дыма и бензина.       Кейтлин шла медленно, будто каждый шаг ей давался с трудом. Плечо ноющей болью отдавалось в каждое движение, но она не показывала слабости. Трость уверенно стучала по каменной мостовой, задавая ритм её тяжелой походке. Вай шла чуть позади, молчаливая и напряжённая, держа сумку при себе.       Из густой тени одного из углов, словно призрак, показался мужчина. Его металлические протезы рук и ног тускло отражали уличный свет, делая его фигуру неестественной, почти зловещей. Он был невысок, но излучал силу и опасность.       Вай чуть сжалась, но молчала, не подавая виду.       Мужчина плавно приблизился к Кейтлин, не прерывая её движения. Курил сигару, дым которой то и дело клубился в вечернем воздухе. Кейтлин не обернулась — её взгляд оставался неподвижным, холодным и сосредоточенным.       — Кейтлин, — заговорил он тихо, — Совет должен обратить внимание на одного парня. Он распространяет чудо-таблетки и портит мой аптечный бизнес.       Она не ответила сразу, продолжая идти. Потом остановилась, перекладывая трость, спокойно протянула руку.       Он вложил сигару между её пальцев. Кейтлин без колебаний затянулась, медленно выдыхая дым, который плавно клубился кольцами в воздухе. Вай замерла, слегка отступив, поражённая — она никогда не видела, чтобы Кейтлин курила, и уж тем более брала сигарету от незнакомца.       Кейтлин вернула сигару мужчине, не смотря на него, продолжила идти.       — Мне нужны доказательства. Конкретные факты, — сказала она ровным, спокойным голосом.       Мужчина ухмыльнулся и протянул свёрнутые бумаги. Кейтлин взяла их, мельком просматривала, затем сказала:       — Подумаю.       Мужчина исчез в тенях так же незаметно, как и появился.       Кейтлин же шагала дальше, ровно, спокойно, как будто даже не заметила случившегося. Трость неуклонно отбивала её размеренный ритм по вечерним улицам Пилтовера.       Телефон Вай начал вибрировать.

***

      Дверь со щелчком закрылась за спиной, и в доме стало тише. Только шаги Кейтлин раздавались в прихожей — размеренные, с характерным постукиванием трости.       — Мы дома, — сообщила она, не повышая голоса.       — О, наконец-то, — отозвалась с лестницы Фелиция, спускаясь в обвисшем уютном свитере, с усталой, но тёплой улыбкой. — Я уж думала, опять задержались.       — Почти, — кивнула Кейтлин, — но сегодня без приключений. Разве что бумажных.       Она прошла к дивану и, сев, аккуратно вытянула правую ногу. Боль прошла по лицу тонкой тенью.       Фелиция подошла ближе, встала, скрестив руки:       — Как прошёл день?       — Плотно. Закрыли дело. Официально.       Фелиция слегка приподняла бровь:       — То самое?       Кейтлин лишь кивнула. Спокойно, даже слишком.       — Поздравлять можно?       — Если хочешь. Я просто рада, что не надо больше по допросам таскаться.       Фелиция улыбнулась чуть мягче, в её взгляде промелькнула забота:       — Хочешь чего-нибудь? Кофе?       — Кофе — да. Сладкий. Очень. С сиропами. И ужин подогрей, пожалуйста, если не сложно. Я голодная, как собака.       — Это уже подозрительно. Такой запрос только с поводом, — хмыкнула Фелиция, разворачиваясь к кухне. — Обычно ты пьёшь чёрный как ночь и горький как правда.       Кейтлин позволила себе короткую усмешку:       — Сегодня я официально «не преступник». Думаю, заслужила немного сахара.       — Чёрт с ним, с диабетом, — отозвалась Фелиция и скрылась на кухне.       В это время Вай, которая все это время молча стояла около двери и с кем-то переписывалась, пошла в сторону гостиной, не отрывая взгляда от телефона. Проходя мимо дивана, она зацепилась за вытянутую ногу Кейтлин.       — Ай! — Вай едва не упала, но Кейтлин мгновенно перехватила её за предплечье.       — Осторожно, — коротко сказала она.       — Прости! Я… не заметила, — замялась Вай, чуть отпрянув.       Кейтлин отпустила руку, вернувшись в прежнюю позу:       — Не замечать — значит не быть здесь. Внимание, Вай. Всегда.       — Поняла, — пробормотала Вай и снова уставилась в телефон.       Комната на минуту погрузилась в тишину. Лишь мягкие звуки с кухни и еле слышное постукивание ногтя Вай по экрану.       Спустя несколько минут Вай встала, извинилась и ушла в свою комнату, одновременно уже набирая чей-то номер. Голос её, глухо доносившийся сквозь стены, звучал раздражённо и напряжённо.       Кейтлин не отреагировала. Только медленно выдохнула, устало прикрыв глаза.       Через некоторое время Вай снова появилась. Её лицо было натянуто — не испуганное, но уставшее.       — Вай? — Кейтлин приоткрыла один глаз. — Что случилось?       — Я… — Вай отвела взгляд, — я немного запуталась с экзаменом. По международной экономике. Я учу, правда, но половину просто не понимаю. Всё идёт вперемешку, как будто на другом языке.       Кейтлин ничего не сказала, только чуть приподняла бровь. Вай заговорила быстрее, будто боялась, что её остановят:       — Я думала найти кого-то, чтоб объяснил… за деньги, может. Но потом подумала — может… ты бы могла? Помочь?       Кейтлин на секунду задумалась. Потом кивнула, спокойно:       — Могу. После ужина разберём. Сядем, пройдёмся по основам.       Вай смотрела на неё, словно не веря.       — Тебе правда не сложно?       Кейтлин села ровнее.       — Вай, если тебе тяжело — надо говорить. Это нормально. Ты учишься. Я рядом не для того, чтобы молчаливо наблюдать, как ты тонешь.       Она говорила ровно, без укора. Просто как факт.       — Мне нужно видеть, что ты хочешь разобраться. Не притворяться, не глотать это молча, — продолжила Кейтлин. — Если ты не задаёшь вопросы — я не знаю, где ты спотыкаешься. А если не узнаю, то и помочь не смогу. А значит, мы обе зря тратим время.       Вай чуть улыбнулась:       — Я запомнила. Вот и… ну прошу сейчас.       — Вот и хорошо.       Она встала, опираясь на трость, направилась к лестнице.       — Поешь. Отдохни. Потом найдёшь меня. Будем разбираться, что такое международная экономика и с чем её едят.       Уже на лестнице, Кейтлин обернулась, взгляд её смягчился:       — Хорошо, что подошла. Молодец.       И ушла наверх, оставив за собой тихий, спокойный след — и чуть более лёгкое дыхание у Вай.

***

      Вай тихо закрыла дверь своей комнаты, стараясь не издавать ни звука. Быстро переоделась в светлые хлопковые шорты и мягкую футболку — комфортную одежду, в которой ей было легче сосредоточиться. Рюкзак стоял у стены, она аккуратно достала из него толстый учебник по международной экономике и аккуратно положила рядом тетрадь с аккуратно выписанными конспектами. Несколько ручек и разноцветных маркеров тоже оказались на месте — Вай тщательно подготовилась, словно собиралась идти на самый важный урок.       Она глубоко вздохнула и вышла из комнаты, ступая тихо по полу. На кухне Фелиция уже закончила накрывать на стол: перед ней стояли аккуратные тарелки с ужином — золотистая рыба, пушистый рис с фасолью, свежий салат с хрустящей морковкой и зеленью. Запах свежеприготовленного кофе с легкой сладкой ноткой наполнял воздух, создавая уютную домашнюю атмосферу.       Вай молча наблюдала, как мама ловко нарезала салат, будто стараясь отвлечься от своих мыслей. Вдруг женщина обернулась и мягко попросила:       — Отнесёшь это Кейтлин, пожалуйста? Она в кабинете.       Вай кивнула, взяла поднос, осторожно балансируя им в руках. На подносе лежали тарелки с едой и чашка кофе, от которого шёл едва уловимый аромат карамели. Она уже сделала пару шагов в сторону лестницы, когда услышала голос Фелиции:       — Подожди, — сказала та, бережно положив на край подноса маленькую пачку с тремя таблетками.       Вай нахмурилась, глядя на таблетки, и тихо спросила:       — Зачем ей это?       — У каждого свои способы справляться, — ответила Фелиция спокойно, без лишних объяснений.       Поднявшись по ступеням, Вай слегка перехватила поднос, чтобы он не качнулся, и постучала в дверь кабинета.       — Заходи, — последовал приглушённый ответ.       Дверь открылась, и Вай увидела Кейтлин. Та сидела на широком подоконнике, задумчиво рассматривая маленькую фотографию в руках, на лице — редкое, но глубокое выражение воспоминаний.       Когда Кейтлин заметила Вай, быстро соскочила с подоконника, но правая нога подкосилась, и она чуть не упала. Схватившись за край стола, она резко выпрямилась, но левая рука дрогнула в ортезе, и выражение лица сменилось на бледность — боль будто прошлась по всему телу. Девушка отступила назад, прислонилась к подоконнику и закрыла глаза, будто собирая силы.       Вай на мгновение растерялась, сердце забилось быстрее, но она быстро собралась и аккуратно поставила поднос на стол.       — Вот твой ужин, — тихо сказала она, стараясь не выдать волнения.       — Спасибо, — услышала в ответ почти шёпот.       — Приятного аппетита, — улыбнулась Вай и мягко вышла из комнаты, закрывая дверь за собой.       Вернувшись на кухню, Вай села рядом с Фелицией, но слова застряли в горле. В воздухе повисла невидимая тяжесть, словно что-то важное, но не произнесённое, висело между ними. Вай смотрела на маму, которая спокойно резала овощи, но в её глазах читалась обеспокоенность.       Что-то было не так.

***

      Кейтлин вошла на кухню медленно, хромая, без своей трости — и это уже само по себе выглядело тревожно. В одной руке она держала поднос с ужином, неуклюже, но упрямо. Пальцы сжимали край так крепко, что костяшки побелели. Локоть чуть подрагивал от напряжения, но она старалась не выдать ни капли усталости. Левая рука была зафиксирована в ортезе, чуть отведена вбок, словно чужая.       Поднос дрожал, посуда звякала, а лицо Кейтлин оставалось спокойным. Только в глазах было что-то неуловимо потускневшее.       На подносе — почти нетронутая еда. Рыба была надломлена, но кусок так и остался на вилке. Рис перемешан, но съеден едва ли на ложку. Салат с морковью не тронут вовсе. Кофе — ароматный, сладкий, с пенкой из карамельного сиропа — остыл, тонкий пар давно исчез, отпит лишь на половину. Словно всё это предназначалось не для еды, а для вида. Для ритуала, который потерял смысл.       Фелиция, стоявшая у плиты, обернулась, уловив едва слышный звук. И замерла.       Она увидела всё в один момент: как трясётся поднос, как правая нога Кейтлин выворачивается при каждом шаге, как напряжены плечи, и как будто всё тело кричит о боли, которую та упорно игнорирует.       — Ты несла это сама? — тихо спросила Фелиция, уже зная ответ. Она подошла ближе. — И… почему ты почти ничего не съела?       Кейтлин аккуратно поставила поднос на край стола, выпрямляясь с натугой. Медленно вдохнула. Пауза повисла между ними, будто она выбирала слова.       — Всё было вкусно, — сказала она спокойно. — Просто… не идёт.       Голос звучал ровно, как всегда. Без жалобы, без надлома. Но в этой ровности было что-то неестественное — слишком контролируемое. Как будто каждое слово проходило сквозь плотную ткань усталости.       Фелиция не сразу ответила. Она молча смотрела на девушку — на её бледное лицо с ярким синяком на скуле, на жёсткий ортез, на ту самую руку, которая больше не двигалась с прежней лёгкостью. И на глаза, в которых читалась не слабость, а крайняя степень вымотанности.       Вай сидела за столом, молча, будто забытая тень. Её взгляд метался от Фелиции к Кейтлин и обратно. Что-то внутри сжималось: тревога, неловкость, чувство, будто она присутствует при чём-то слишком личном. Словно подглядывает за чем-то, что не предназначалось для чужих глаз.       Кейтлин чуть повернулась, собираясь уйти. Но Фелиция сделала шаг вперёд, тихо:       — Посиди с нами немного, Кейтлин. Всего пару минут.       Кейтлин остановилась. Глаза метнулись к Вай — как будто искали от неё подтверждения, поддержки или предчувствия. Потом — на пустой стул. И, наконец, снова на Фелицию. Взгляд её стал мягче, чуть потеплел… и угас.       — Прости. Не сейчас. — Голос был почти шёпотом. — Просто не могу.       И она развернулась. Хромая сильнее, чем при входе. Спина прямая, но в каждом шаге — боль. Она ушла, не оборачиваясь, оставляя за собой тишину.       Фелиция стояла в проёме, не двигаясь, потом глубоко вдохнула, сдерживая всё, что хотела бы сказать. Подошла к подносу, взяла его и долго смотрела на недоеденную еду.       — Всё было вкусно… — тихо повторила она, будто оспаривая самой себе. С губ её сорвался усталый вздох.       Она начала убирать — без лишних движений, с почти материнской нежностью. Как будто пыталась сделать хоть что-то полезное, когда не могла сделать ничего важного.       Вай всё это время сидела, глядя в ту сторону, куда ушла Кейтлин. Где-то внутри росло чувство, невыносимое в своей неопределённости.

***

      Вай стояла перед дверью кабинета, прижимая к груди аккуратно собранные вещи. Всё, что, по её мнению, могло понадобиться Кейтлин для занятия. Она колебалась — дыхание сбивалось чуть чаще, чем обычно. Потом, собравшись, тихо постучала.       — Кейтлин? — негромко позвала она.       Тишина.       Она подождала, затем постучала чуть увереннее. Ни шороха, ни звука в ответ. Осторожно приоткрыла дверь и заглянула внутрь.       Кабинет был пуст. Стул отодвинут, лампа погашена. Воздух застоялся, как будто в комнате давно не было никого.       Вай нахмурилась, шагнула внутрь. Подошла к столу, аккуратно разложила принесённые вещи: раскрытая тетрадь, учебник на нужной странице, ручка рядом, и маленький листочек с вопросами, написанными почти детским, неровным почерком. Всё было готово. Только её не было.       Что-то сжалось внутри.       Вай вышла из кабинета и направилась к комнате Кейтлин. Снова постучала. Тишина. Она замерла, потом несмело нажала на ручку. Комната была пуста — подушка не смята, покрывало ровное, как будто никто здесь и не спал.       Сердце пропустило удар.       Она резко развернулась, спустилась по лестнице, почти не касаясь ступенек.       — Мам, её нигде нет. В комнате пусто, в кабинете тоже, — проговорила она, голос полон тревоги.       Фелиция поставила бокал с водой на стол и сразу обернулась.       — Иди в кабинет и подожди. Я сейчас, — её голос был спокойным, но взгляд стал острым, собранным. Как будто внутри включился другой режим — знакомый, взрослый.       — Но… — начала Вай.       — Пожалуйста, — мягко, но твёрдо перебила её мать.       Вай посмотрела на маму и, чуть кивнув, поплелась на второй этаж.       Фелиция поднялась по лестнице, но пошла не за дочерью.       Фелиция шла по коридору с замиранием сердца. Каждый шаг отдавался в груди — не звуком, а ощущением. Она знала, куда идёт. Знала, что не должна. Кейтлин запретила. Не приказала, попросила. И Фелиция уважала. Не трогала, не смотрела.       Но Вай поднялась наверх с тревогой в глазах. И этот взгляд — испуганный, сбившийся — пробил Фелиции сердце сильнее любого аргумента.       Она дошла до конца коридора. Там, где двери всегда были закрыты. Постучала. Один раз. Тихо.       — Кейт… это я, — сказала почти неслышно.       Никакого ответа.       Фелиция всё-таки повернула ручку. Дверь поддалась.       Внутри пахло старой древесиной, духами её матери и чем-то… выцветшим. Покой, застывший между вещами. Словно сама комната всё ещё ждала своих хозяев.       На стене висели фотографии. Их было много — от глянцевых официальных до трогательно бытовых. Вот Кейтлин совсем маленькая, в нелепом платье, с широкой улыбкой и лентой, съехавшей набок. Вот её отец в кресле, а мать держит за руку, чуть склонившись к нему. Всё было наполнено жизнью, которую больше не вернуть.       И среди этой памяти — Кейтлин.       Она сидела на краю родительской кровати, слишком прямой спиной и опущенной головой. Всё в ней было неподвижным. Только грудь слабо поднималась от дыхания. Лицо — белее простыни. Под глазами — синева. А глаза… глаза не смотрели. Они просто были открыты.       Фелиция вошла, медленно, почти неслышно, как в храм. Она не тронула ни подушки, ни покрывало. Только остановилась рядом. Не стала говорить сразу — слова здесь были лишними. Омертвевшими.       — Я… — начала она, но голос сорвался.       Кейтлин не повернулась. Не шевельнулась. Только чуть дрогнули пальцы правой руки, как будто в ней что-то мелькнуло. Может, сопротивление. Может, благодарность.       Фелиция стояла молча. Она знала — прикасаться к этим вещам, к этой боли, было нельзя. Но и уйти — было бы предательством.       — Я не стану ничего трогать, — сказала она мягко, — и ничего не спрошу. Только посижу рядом. Можно?       Ответа не было, но тишина стала чуть… тише. Чуть мягче.       Кейтлин вздохнула. Долго. С надрывом, который не стал всхлипом — но был слишком близко. Она закрыла глаза, и Фелиция заметила, как задрожала её подбородок. Незаметно. Только если смотреть внимательно.       Фелиция подошла ближе. Не села рядом. Опустилась на колени — на старый ковёр, который всё ещё пах домом. Протянула руку чуть ближе к босой ноге.       И тогда — наконец — Кейтлин сдвинулась. Повернула голову. Посмотрела. И взгляд у неё был такой… беззащитный, что Фелиция чуть не вскрикнула. В этом взгляде была вся её боль, которую она так долго держала в себе. И усталость. И страх. И одиночество, от которого не спасали ни стены, ни работа, ни контроль.       Кейтлин встала. Медленно. Как будто каждое движение отдавалось болью. Она не смотрела на Фелицию. Но когда та поднялась, Кейтлин шагнула к ней — и вдруг обняла.       Одной рукой. Осторожно. Неловко.       Фелиция обняла её в ответ крепко. Не спросив. Не комментируя. Просто крепко. Почти болезненно.       Кейтлин дрожала. Сначала едва, потом сильнее. Фелиция держала. Молчала. И внутри себя говорила всё то, чего не могла сказать вслух: «Ты не одна. Я тут. Я тебя не брошу. Никогда».       Минуту спустя Кейтлин отстранилась. Не смотрела ей в глаза. Сказала только:       — Спасибо.       И пошла к двери, хромая, упрямо, тихо. На пороге задержалась, словно хотела сказать ещё что-то — но передумала. И вышла.       Фелиция осталась. Одна. В комнате, где всё говорило о прошлом. Где было слишком много любви, а теперь была лишь пустота.

***

Двадцать три года назад.

      Фелиция стояла у массивных дверей особняка Кирамман. Дерево было тёмным, покрытым слоем лака, с бронзовыми накладками, в которых отражалось серое небо. Она сжала ручку своей старенькой сумки крепче, чувствуя, как натягивается ткань под пальцами. В груди стучало — глухо, будто кто-то забарабанил изнутри.       На ней было чистое, но явно изношенное пальто: пуговицы еле держались на нитях, а на рукавах заметно стерлись швы. Волосы собраны в аккуратный пучок, как учила мама. Но сейчас, стоя на пороге этой жизни, она чувствовала себя почти самозванкой. Не из-за навыков — она умела убираться, готовить, знала, как обращаться с детьми. А из-за всего остального.       Годовалая дочь осталась у друга — того, кто не стал задавать лишних вопросов, когда она попросила его посидеть с малышкой «всего пару часов». Ей нужно было место. Деньги. Безопасность. Зарплаты мужа, даже с его постоянными сменами, едва хватало. А когда на прошлой неделе пришлось продать обручальное кольцо, чтобы оплатить врачей — Фелиция поняла, что так дальше нельзя.       Эта работа была её шансом.       Она подняла руку, сглотнула и постучала — осторожно, почти извиняясь перед деревом, дверью, всем этим богатым домом.       Никто не ответил.       Сердце сжалось. Она постучала чуть громче.       — Пожалуйста, только не передумайте… — прошептала себе под нос.       Секунда. Две. И вот дверь отворилась.       На пороге стояла не горничная и не помощник. А сама Кассандра Кирамман.       Фелиция от неожиданности чуть отшатнулась. Фото в газетах, лицо на экранах, уверенный голос в дебатах — и вот она, вживую. На ней был строгий домашний костюм, волосы собраны, но всё в ней источало власть и достоинство. Даже в том, как она держала подбородок и как слегка приподняла бровь, увидев Фелицию.       Фелиция попыталась улыбнуться. Челюсть чуть дрожала.       — Добрый день, — начала она, стараясь говорить чётко. — Меня зовут Фелиция… Мне сказали, что… меня приняли. Мистер Кирамман проводил собеседование.       Как она ненавидела свой трясущийся голос.       Кассандра посмотрела на неё с лёгким удивлением — или просто оценивающе. А затем, неожиданно тепло, кивнула:       — Конечно. Заходите. Мы вас ждали.       Внутри дом встретил её звуками — всё было в движении: голоса, шорохи, звон посуды, запах духов и цветов. Из соседних комнат выходили и заходили слуги, на полу лежали рулоны ткани и коробки с сервизами. В воздухе чувствовалась срочность, но не хаос — порядок под контролем.       Фелиция стояла у порога, не зная, куда поставить ноги. Пол под ними был настолько чистым, что она невольно глянула на свои ботинки и на мгновение пожалела, что не вытерла их получше.       К ней подошла молодая горничная и быстро обратилась к Кассандре:       — Миссис Кирамман, у нас остались только синие салфетки. Их складывать веером или конвертом?       — Веером, — отозвалась Кассандра, даже не глядя. — Будет торжественнее.       Горничная кивнула и унеслась прочь.       Фелиция чувствовала, как напряжение расползается по телу — в плечах, в животе. Она чуть опустила голову. Ей казалось, что все в этом доме знают, что она здесь чужая.       Кассандра взглянула на неё внимательнее и чуть смягчилась:       — У нас приём завтра. Простите, если всё кажется немного… неорганизованным. Но у вас будет неделя, чтобы освоиться.       — Правда? — вырвалось у Фелиции. Она не ожидала такой щедрости.       — Конечно, — тепло сказала Кассандра. — Мы понимаем, что первое время — самое сложное.       Фелиция едва удержалась, чтобы не поблагодарить слишком рьяно. Это было… неожиданно.       С лестницы почти бегом спустился Тобиас. Всё такой же, каким она его запомнила — в лёгком беспорядке, с телефоном у уха и мягкой добротой в глазах. Он на ходу кивнул ей, пожал руку и, чмокнув Кассандру в щёку, вышел из дома.       — Он всегда так? — спросила она, позволив себе лёгкую улыбку.       Кассандра едва заметно улыбнулась в ответ, но тут боковая дверь распахнулась.       На пороге стояла девочка. Строгий чёрный костюм, белоснежная рубашка, рюкзак в руке. Волосы, чуть выбившиеся из хвоста, никак не нарушали образ — скорее добавляли упрямой живости.       — Добрый день, — спокойно сказала она, подойдя. — Вы новая помощница?       Фелиция кивнула, чувствуя, как у неё сжимается горло от странного напряжения, которое исходило от этой девочки.       — Да, я… Да, я Фелиция.       — Кейтлин, — представилась девочка, протягивая руку.       Фелиция подалась вперёд, чуть удивлённая, и ответила на жест. Ладонь — тёплая, но твёрдая. Уверенное рукопожатие.       — Очень приятно, мисс Кейтлин.       — Это взаимно. Просто Кейтлин. Надеюсь, вы сможете справиться. Здесь всё… немного быстро.       Фелиция кивнула, стараясь не показать волнения.       — Постараюсь.       — Хорошо. — Кейтлин обратилась к матери. — Меня опять преследовали до калитки. Один из них перегородил проход, охране пришлось пробивать мне дорогу к черному ходу.       Кассандра моментально посерьёзнела:       — Я усилю охрану. На время реформ.       — Репетитор по французскому заболел. Я пойду в библиотеку. Там тихо.       Прежде чем уйти, Кассандра притянула дочь к себе. На мгновение строгая девочка позволила себе стать ребёнком. Фелиция видела, как плечи Кейтлин расслабились, как в её лице промелькнула нежность. Искренность. Объятие длилось всего секунду, но оно что-то значило.       — Покажешь Фелиции её комнату? — попросила Кассандра.       — Конечно.       Они пошли по коридору — мимо зеркал, картин, стеллажей с книгами. Тишина шагов девочки будто отбивала ритм дома.       Комната оказалась небольшой, но очень светлой. Окно выходило в сад, с которого тянуло прохладным воздухом и запахом хвои. Кровать, стол, чистое бельё.       Фелиция смотрела на всё с почти суеверным трепетом.       — Здесь уютно, — сказала Кейтлин. — Иногда нужно оставаться на ночь. Работы много. Мы не очень хотим, чтобы наши люди подвергали себя опасности, выходя на улицу слишком поздно.       Фелиция почувствовала, как что-то сжимается в груди:       — Спасибо… Я правда буду стараться. Очень.       Кейтлин чуть улыбнулась — впервые искренне.       — Стараться — это уже половина дела. Думаю, вы справитесь.       Она уже выходила, но обернулась на пороге:       — Я буду в библиотеке, — он помолчала, но потом продолжила. — Обращайтесь по любому вопросу, если пока не готовы говорить с родителями. Они всех пугают вначале.       Она вышла.       Фелиция осталась одна. В новой комнате. В новом доме. С головой, полной не страха — а надежды. И с памятью о девочке, в которой было что-то тревожно взрослое.

***

      Фелиция сидела на диване, закутавшись в мягкий вязаный плед, который когда-то связала ей Кейтлин — неброский, сиреневый, с шероховатой текстурой, пахнущий домом. Комната утонула в полумраке, только торшер в углу отбрасывал тёплое оранжевое пятно на старый ковер и её усталое лицо. Часы на стене тикали слишком громко. На коленях лежала книга, но она так и не перевернула ни одной страницы.       Она просто ждала.       На втором этаже всё было тихо, но в этой тишине слышалась работа. Где-то за стенами — шелест бумаги, приглушённые голоса. Учёба. Тон Кейтлин — ровный, спокойный, терпеливый. Вай что-то спрашивала, и в её голосе чувствовалось: она не просто слушает — она наконец понимает.       Прошёл почти час. Потом ещё. Ночь плотно обняла дом, заполнив окна чёрным стеклом.       И вот — шаги. Лёгкие, еле слышные. Фелиция подняла голову.       Вай спускалась по лестнице босиком, волосы растрёпаны, футболка смята. Вид у неё был такой, будто она только что вернулась из долгого похода. Но в глазах — что-то светлое.       — Мам, — устало, но с каким-то почти детским восторгом, — я поняла. Всё. Это какой-то чертовски крутой сон.       Она не стала дожидаться ответа, просто прошла мимо, почти по воздуху, и скрылась за дверью своей комнаты.       Фелиция улыбнулась. И в этой улыбке было больше гордости, чем можно было выразить словами.       Но это длилось недолго.       Спустя несколько минут тишину нарушил другой звук — тяжёлый, глухой. Трость.       Кейтлин.       Она спускалась медленно, осторожно, будто каждая ступень отдавала болью. Без слов прошла мимо Фелиции, будто в тумане, и направилась на кухню.       Фелиция встала через минуту. Пошла за ней.       Кейтлин стояла у раковины. Слишком бледная. Лицо напряжённое, губы сжаты. Она открыла шкаф, достала чашку. Рука дрожала. Слишком сильно. Настолько, что крышка чайной банки соскользнула и с шумом грохнулась на стол.       — Ну же, давай, — тихо выдохнула Кейтлин.       Она зачерпнула чай. Дрожь не прекращалась. Пальцы не слушались. Вода почти пролилась мимо. В следующую секунду — звон.       Чашка выпала из её рук и разбилась на осколки.       Кейтлин замерла. Не шевелилась. Просто смотрела на разбитое стекло, будто пытаясь совладать с чем-то гораздо большим, чем пролитый чай.       Потом резко сжала кулак. Резко. Жестоко. И ударила им по краю стола. Глухо, почти беззвучно. Как будто ей нужно было доказать, что хоть что-то в этом теле ещё ей принадлежит.       Фелиция не вмешивалась. Только смотрела.       Кейтлин собрала осколки одной рукой. Помедлила. И только тогда заметила Фелицию.       — Я… не знала, что ты тут, — хрипло. — Прости.       И, не дожидаясь ответа, выпрямилась, снова взяла трость и прошла мимо, не взглянув.       Фелиция осталась стоять на кухне.       Посмотрела на пустое пространство, где ещё секунду назад стояла та, кого она знала еще ребенком. Её девочка. Её почти-дочь.       Она подняла чайник. Заварила новый чай — крепкий, без сахара.       Поднялась наверх. Медленно. Тихо.       У кабинета поставила чашку на низкий столик у двери. Постучала, очень тихо. Ответа не ждала. Просто повернулась и ушла.       Прошло минут пять. Может, больше.       Фелиция вернулась.       Чашки не было.       На её месте — листок. Аккуратно сложенный, как всегда делает Кейтлин, когда не может сказать словами.       Фелиция развернула его.       Там было всего два слова.       Спасибо. Прости.       Она стояла посреди коридора, держа эту маленькую, ранимую записку в руках.       Никаких слёз. Только тугая, медленная боль в груди.       Она подошла к двери кабинета, положила ладонь на дерево, закрыла глаза и едва слышно сказала:       — Я рядом.       И пошла спать. Не зная, уснёт ли.

***

      Кейтлин проснулась, как обычно. Будильника не было — он давно стал лишним. Утро было таким, к которому она привыкла. Почти. Голова гудела, словно в ней кто-то барабанил изнутри. Веки тяжело поднимались, в желудке тошнотворно тянуло.       Сначала она просто лежала. Дышала. Слушала, как медленно и тяжело бьется сердце. Потом всё-таки встала. Ноги были ватными, правая сразу подкосилась. Схватившись за край тумбочки, она на ощупь добралась до ванной.       Холодная вода не помогла — лишь вызвала озноб. Зубная щётка выскальзывала из руки, плечо пульсировало под повязкой. Она медленно сделала перевязку, надела ортез. Даже мелкие движения отдавались тупой, упрямой болью.       Когда она вышла из комнаты, тело шаталось. В коридоре всё плыло, и вместо кухни она свернула в уборную — почти без осознания. Там её вырвало. Дрожь прошла по спине, она осела на пол и осталась сидеть, тяжело дыша.       В какой-то момент собралась с силами, встала, держась за трость. В голове звенело. Она тихо постучала в дверь комнаты Фелиции. Долгое молчание. Кейтлин уже хотела уйти, но дверь открылась.       — Кейтлин? — голос Фелиции ещё сонный, но в нём сразу чувствуется тревога. — Что случилось?       — Голова… болит сильно. И… тошнит. Извини. Просто… можешь приготовить завтрак?       — Конечно. Дай только кофту накину.       Они вместе дошли до кухни. Кейтлин опустилась на стул, аккуратно положив голову на правую руку. Левая безвольно висела, взгляд был расфокусирован. Она почти не дышала — всё внимание было на боли, как будто пыталась удержать себя в теле.       Фелиция молча поставила перед ней стакан воды и таблетки. Кейтлин проглотила их, не поднимая глаз.       Через несколько минут в кухню вошла Вай. Увидев, что за плитой стоит мама, а не Кейтлин, девушка чуть удивилась.       — Всё в порядке? — осторожно спросила она, глядя на Кейтлин.       Та не ответила сразу. Лишь чуть повернулась:       — Сегодня… не мой день.       Вай кивнула и молча села.       Внезапно Кейтлин резко встала, опираясь на трость, и почти выбежала из комнаты. Вай мгновенно вскочила и пошла за ней. В уборной Кейтлин снова стояла над унитазом, держась за стену. Вай подошла, налила ей воду и осторожно протянула стакан.       — Спасибо, — выдохнула Кейтлин выпивая воду почти за секунду.       Она сделала попытку встать, но правая рука так сильно дрожала, что, оттолкнувшись, она просто ударилась спиной о стену. Стиснула зубы.       — Можешь… помочь?       Вай, немного неуверенно, но решительно, подхватила её под локоть, перекинула руку Кейтлин себе на плечи и помогла подняться. Одной рукой взяла трость.       — Медленно, ладно? — прошептала.       — Угу…       Они вернулись в кухню. Кейтлин села на прежнее место, закрыв глаза. Боль чуть отступила, но лицо было белым как мел.       — Это, может быть, из-за таблеток… — пробормотала она, не открывая глаз. — Придётся опять к врачу. Надо корректировать дозу.       Фелиция, расставляя тарелки, кивнула.       — Хорошо, милая.       — И… возможно, стоит опять попробовать психотерапию. — Кейтлин вдруг посмотрела на обеих. — Я больше не справляюсь. Всё внутри… просто рвёт. Смерть родителей, всё, что было после… я, кажется, не справляюсь.       Фелиция подошла ближе и мягко сжала её плечо.       — Ты не одна. Я рядом. Всегда рядом.       Молчание. Потом, неожиданно, Вай заговорила:       — Я… Я не профессионал, но если хочешь… можно поговорить. Я немного знаю психологию. Ну… просто. Если вдруг.       Кейтлин посмотрела на неё. Усталый, тяжёлый взгляд — но что-то в нём дрогнуло.       — Спасибо. Это… это трогает.       Они ели в тишине. Кейтлин закончила первой, медленно поднялась, убрала за собой посуду. Потом открыла холодильник, достала морковь. Помыла, положила на доску. Зависла. Пальцы не слушались. Попыталась начать чистить — нож едва не вылетел.       Фелиция подошла, молча взяла морковь и нож. Почистила. Протянула обратно.       Кейтлин кивнула. Не поблагодарила — просто посмотрела долго, как будто взглядом передала всё, что не смогла словами. Ушла, не взяв трость. Морковка была в руке, она жевала, не торопясь.       Вай смотрела ей вслед.       И вдруг поняла — больше не восхищение. Это было… ближе. Человечнее. Она вдруг увидела, насколько Кейтлин хрупкая под всей этой бронёй. И почему так хочется быть рядом.

***

      Кейтлин вышла из своей комнаты уже полностью собранной: на ней был безупречно выглаженный тёмно-синий костюм с плотной тканью. Волосы туго собраны, глаза всё ещё немного мутные после ночной боли, но взгляд — твёрдый. Трость она взяла с кухни, чуть задержавшись у стола, словно ловя равновесие.       Вай стояла у двери, будто знала, что Кейтлин появится именно сейчас. Она молча подошла, взяла сумку — движение уже ставшее привычным, почти ритуалом. Кейтлин не поблагодарила, но легко кивнула. Этого между ними было достаточно.       У калитки Вай молча вызвала такси. Вопросов не было — она видела, как Кейтлин тяжело переносит даже короткие перемещения.       Поездка проходила в гробовом молчании. За окном двигался город — рвано, хаотично, с отражениями света в лужах и проносящимися прохожими. Кейтлин смотрела в окно, но глаза её были как затянутое стекло. Невозможно было сказать, видит ли она хоть что-то. Вай украдкой на неё смотрела, с каждым днём всё острее понимая — за этой внешней выдержкой скрывается бездна.       Не отводя взгляда от окна, Кейтлин вдруг спросила:       — Что ты делаешь в выходные?       Вай вздрогнула, растерялась.       — Эм… не думала, пока ничего. А что?       — Думаю встретиться с друзьями. В баре Вандера. Можешь присоединиться, если хочешь, — всё так же спокойно, буднично.       Вай замерла, не зная, что сказать. Она бы подумала, что ослышалась, но Кейтлин уже отвернулась, глядя вперёд.       — У тебя есть время подумать до конца дня, — добавила она тихо.       Такси свернуло за угол, и перед ними выросло здание Совета. А перед ним — толпа. Журналисты, камеры, вспышки, крики. Миротворцы выстроились полукругом, сдерживая толпу. Кейтлин даже не вздохнула — просто выдохнула чуть глубже, чем обычно.       — Когда выйдем — улыбайся. Настолько естественно, насколько можешь. И не говори ни слова. Пожалуйста.       Кейтлин медленно вышла из машины, опираясь на трость. В тот же миг вокруг нее взорвалась волна вопросов — голосов стало так много, что казалось, они заполонят всё пространство. Журналисты пытались перекричать друг друга, камеры мигали вспышками, толпа сжималась, пытаясь приблизиться.       Но Кейтлин сделала несколько шагов вперед, подняла руку с тростью, и внезапно — тишина. Все вокруг замерли. Прохожие удивленно обернулись, миротворцы переглянулись между собой, не веря, что она смогла заставить журналистов перестать рваться вперед. Даже Вай, привыкшая видеть силу Кейтлин, не скрывала изумления.       — Доброе утро, — голос ровный, без дрожи. — Я отвечу на три вопроса. После этого я вернусь к работе, а вы, пожалуйста, дадите людям возможность продолжить свой день.       Первым выступил мужчина средних лет, с бейджем на лацкане.       — Тревор Мэй, «Разум Пилтовера». Советник, как бы вы охарактеризовали состояние безопасности в Ноксусе после последних событий?       Кейтлин кивнула, голос ровный, уверенный:       — Ситуация в Ноксусе постепенно нормализуется. Наши партнёры и мы работаем над восстановлением инфраструктуры и безопасности. Пока нет признаков серьёзных угроз, но мы остаёмся настороже и готовы реагировать на любые вызовы. Ноксус — наш, и мы сделаем всё, чтобы поддержать восстановление.       Следом выступил мужчина в более скромной одежде, с микрофоном местной заунской станции.       — Йон Ламар, «Реальный Заун». Почему основное внимание сейчас уделяется Ноксусу, в то время как в Зауне многие районы остаются без необходимой помощи? Когда жители Зауна могут ожидать реальных изменений?       Кейтлин сделала паузу, затем ответила спокойно, но с оттенком твёрдости:       — Заун и Пилтовер — для нас абсолютный приоритет. Мы выстраиваем работу так, чтобы все регионы получали помощь своевременно и эффективно. Сейчас мы мобилизуем ресурсы для ускоренного восстановления, и уже в ближайшие дни ожидается прибытие дополнительной поддержки из Демассии. Мы понимаем всю серьёзность ситуации и не оставим Заун без внимания.       И вдруг вперёд вышла молодая женщина с ярко-зелёными волосами. Её голос был резким, на лице — снисходительная усмешка.       — Элли Жао, «Сигнал». Почему вас вообще допустили к руководящей работе? Все знают, что ветераны с ПТСР неустойчивы. Пилтовер не может позволить себе нестабильное руководство.       Наступила ледяная тишина.       Даже камеры опустились. Миротворцы чуть нахмурились. Прохожие начали переглядываться. Кто-то из коллег-журналистов закатил глаза. Вай шагнула чуть ближе к Кейтлин, хотя ничего не сказала.       Кейтлин выждала несколько секунд. И заговорила спокойно, почти тихо:       — Я прошла все необходимые обследования и получила допуск. И не только потому, что обязана — потому, что считаю это правильным.       Она сделала шаг вперёд, держа трость крепче:       — Но если вы говорите не обо мне, а о ветеранах — тогда скажите это вслух. Скажите, что те, кто рисковал жизнями, кто видел войну, кто потерял друзей — недостойны вернуться домой и снова быть частью общества.       Она посмотрела прямо на девушку:       — Мы не сломлены. Мы живы. И если кто-то думает, что шрамы делают нас опасными — пусть посмотрит в глаза тем, кто остался в живых, потому что мы сражались.       Пауза. И затем — просто:       — Мы не просим прощения за то, что выжили. Но мы требуем уважения.       Она отступила на шаг, коротко кивнула и пошла к зданию совета. Вай поспешила за ней. Тишина была полной, только шаги расходящихся журналистов слушались за спиной.

***

      Зал заседаний был погружён в почти абсолютную тишину. Сквозь высокие окна мягко просачивался утренний свет, ложась на пол и мебель лёгкими бликами. Воздух был неподвижен, словно и он ожидал чего-то важного.       Кейтлин первой переступила порог. Она двигалась медленно, с выверенной грацией, опираясь на трость. Тонкий стук её шагов эхом разносился по пустому залу. Достигнув своего места, она опустилась в кресло с невесомым вздохом, чуть запрокинув голову назад и прикрыв глаза. Казалось, она старалась поймать в себе тишину, будто на мгновение убежать от суеты.       Следом вошла Вай. Сумка Кейтлин мягко коснулась поверхности стола, когда она аккуратно поставила её на край. Не говоря ни слова, Вай заняла позицию чуть позади, наблюдая. Она чувствовала — Кейтлин напряжена. Это ощущалось в каждой мелочи: как она крепко сжимала трость, как чуть глубже стало её дыхание. Спокойствие на поверхности — но под ним бушевала буря.       Кейтлин открыла глаза. В голосе её прозвучала твёрдость:       — Журналисты — стервятники. Они всегда ищут грязь. И если не находят, придумают. Нужно уметь держать лицо, даже когда всё внутри кричит.       Она сделала паузу, вынимая из сумки папку. Бумаги слегка зашуршали, когда она передала её Вай.       — Иногда они бывают льстивы или безразличны — это лучшие случаи. Тогда легче быть собой. — Она повернулась и встретилась с ней взглядом. — Но встречаются и те, кто не скрывает презрения. В такие моменты нужно говорить особенно уверенно, особенно спокойно. Если дрогнешь — сотрут подчистую.       Она вновь отвела взгляд, извлекая блокнот. Страницы зашуршали.       — Я поняла. Спасибо, — тихо произнесла Вай, заметив с удивлением, как уверенность в её голосе становится чем-то естественным.       Кейтлин ничего не ответила.       Молчание длилось недолго. Дверь хлопнула, и в зал ввалились новые звуки — шаги, смех.       Севика вошла, как всегда, уверенно и немного вызывающе. Джинсы, футболка, рюкзак, перекинутый через плечо. В её взгляде плескалась насмешка.       — Привет, мисс «Заткну-всех-тростью», — ухмыльнулась она, бросаясь в кресло. — Повезло тебе, конечно, быть первой. Подняла волну, как обычно.       — Доброе утро. Рада, что тебе понравилось, — ответ Кейтлин был сух, даже не сопровождаемый взглядом. Она продолжала что-то записывать в блокноте.       Севика фыркнула, рассмеявшись коротко. Дверь снова отворилась.       — …заголовки уже кричат, — пробормотал Джейс, проходя мимо вместе с Мэл.       — Плевать, — отрезала Мэл. — Они всегда несут чушь. Даже если случайно попадут в правду.       Они расселись, обменявшись кивками.       В зале воцарилась деловая тишина. Листы шуршали, планшеты светились, кто-то тихо бурчал под нос. Атмосфера стала плотнее — как перед бурей.       — …я тебе говорю, уволят, — в дверях появился Сало, не отрываясь от газеты.       — Я удивлюсь, если они вообще выживут, — невозмутимо добавила Шула, следуя за ним.       Сало подошёл к Кейтлин и протянул газету. Его голос звучал бодро, но с ноткой напряжения:       — Кейтлин, прочитай. Успели накатать с десяток материалов. И почти все — лестные.       Кейтлин скользнула по тексту взглядом. Спокойно. Без удивления. Газета в её руках казалась чем-то второстепенным, не имеющим реальной ценности.       — Я просто отвечала на вопросы, — произнесла она, и голос её был ровным. — Мне всё это больше не интересно. Пресса… умерла для меня, когда я была ребёнком.       Она вернула газету Сало.       — Почему они появились сегодня?       — Слухи какие-то, — вмешалась Мэл. — Мы с Джейсом взяли на себя те вопросы, которые ты проигнорировала. Пресс-конференция — на следующей неделе. Жители Зауна, Пилтовера, и даже кто-то из Ноксуса. Все получат шанс задать вопрос.       Кейтлин кивнула, кратко, без лишних движений. Сало сел на своё место.       — Переходим к делу, — сказала Мэл, листая документы. — Послезавтра я отправляюсь в Ноксус. По словам Грейсон, обстановка стабилизировалась. Это подходящий момент.

***

      Дверь особняка с глухим щелчком захлопнулась за их спинами. Дом встретил их тишиной и лёгкой прохладой — воздух внутри был неподвижным, как будто сам выдохнул вместе с Кейтлин.       Она шла вперёд, будто не чувствуя под собой ног. С каждым шагом её тело становилось тяжелее. Всё, что держало её вертикально — привычка к выпрямленной спине и трость в руке. Но и она, казалось, больше не помогала.       Кейтлин дошла до дивана в гостиной, не сказав ни слова, не обернувшись. Просто опустилась, тяжело, как будто с неё сняли броню. Трость выскользнула из руки и упала на пол с глухим стуком. Ортез на руке дёрнулся неприятно, и она тихо втянула воздух сквозь зубы. Лицо при этом осталось почти неподвижным.       Вай вошла следом и замерла. Она смотрела на Кейтлин, чувствуя, как внутри всё сжимается. Усталость буквально исходила от неё — не физическая, глубже, как будто у неё внутри всё дрожало от переутомления.       Вай подошла ближе, почти на цыпочках, будто боясь потревожить.       — Всё в порядке? — тихо спросила она.       Кейтлин не сразу ответила. Несколько секунд лежала с закрытыми глазами, а потом приоткрыла их, посмотрела на неё. Прямо. Глубоко.       — Скажи… — голос её был хриплый, уставший. — Ты всегда была такой… стеснительной?       Вай опешила. Она моргнула, не сразу поняв, шутка ли это, упрёк или что-то ещё. И всё же кивнула.       — Ну… да. Кажется, да. Всегда.       Кейтлин не ответила сразу. Только отвернулась, уставившись в потолок. Пауза была долгой, напряжённой, но не враждебной. Скорее — тяжёлой, как будто она переваривала что-то внутри себя.       Потом она снова перевела взгляд на Вай.       — Тебе нужно стать жёстче. Гораздо жёстче, — сказала она устало. — У тебя ещё есть время. Воспользуйся им. Война может и закончилась, но зубы у мира остались.       Вай чуть опустила голову. Она сглотнула, едва заметно.       — Я… уже чувствую себя увереннее. Немного. Чем раньше, — её голос был почти извиняющимся.       Кейтлин сменила положение, медленно поворачиваясь на бок. Один из каблуков соскользнул с её ноги, и упал на ковёр с мягким шлепком. Она не обратила на это внимания. Только снова посмотрела на Вай, на этот раз с лёгкой улыбкой, еле заметной.       — Ты напоминаешь мне меня. В детстве.       Вай вскинула бровь. На секунду на её лице появилось ожидание. Почти надежда. Но Кейтлин замолчала, не продолжив. Словно передумала в последний момент.       Вместо этого, спокойно:       — Повтори сегодня все по оружию.       Вай моргнула. Пауза.       — А… да, конечно.       Она начала выпрямляться, будто собиралась уйти, но Кейтлин чуть нахмурилась и медленно села. В глазах — лёгкое замешательство.       — У меня… голова немного кружится, — тихо призналась она. Это звучало непривычно искренне.       — Я могу чем-нибудь помочь? — быстро отозвалась Вай, шагнув ближе.       Кейтлин подняла на неё глаза. Смотрела долго, слишком долго, чтобы это было просто размышление.       — Нет, — наконец сказала она. — Ты не можешь сделать то, чего я действительно хочу.       Слова повисли в воздухе. Густо. Вай слегка нахмурилась, и всё же — не сдалась:       — Что именно?       Кейтлин медленно усмехнулась. Это была усталая, почти ленивая улыбка.       — Я настолько вымотана, что мечтаю, чтобы кто-нибудь просто переодел меня, — проговорила она, глядя прямо в глаза.       Вай застыла. Резко. Щёки вспыхнули. Слова застряли в горле.       И тогда Кейтлин рассмеялась — по-настоящему, впервые за день. Смех был лёгким, немного хриплым, но искренним. Она смотрела на Вай, будто видела перед собой самое очаровательное явление на свете.       — Боже, Вай, — сказала она, чуть отдышавшись. — Мне до безумия нравится, какая ты смущённая. Даже жаль, что эта стеснительность скоро исчезнет. Уверенность — полезная вещь, но вот это… — она махнула рукой, словно не могла подобрать слово, — …это мило. До смешного.       Кейтлин сняла второй каблук, выпрямилась, подняла с пола трость и встала.       — Ладно. Ступай. Займись делом, — голос снова стал более спокойным, собранным. — Я буду в кабинете.       Она направилась к лестнице, не оглядываясь. Легкий стук её шагов вскоре растворился на втором этаже.       Вай осталась внизу, с горящими ушами, сбившимся дыханием и полной растерянностью. Её губы чуть приоткрылись, как будто она собиралась что-то сказать — но так и не смогла. Только проводила взглядом.       Она даже не знала, что это сейчас было.       Но сердце билось быстрее.