Жизнь После Смерти LAD

      Кабинет был тихим. Чересчур. Давящая, выжженная тишина, в которой каждый звук — будто заноза в коже.       Кейтлин сидела в кресле, спина выпрямлена, как учили — якобы это помогает справиться с приступами. Рядом на столе лежала пустая упаковка из-под таблеток, бледно-зелёная, с разорванной плёнкой. Она приняла дозу почти час назад, а внутри всё так же скреблось, кололо, дрожало.       Тревожность должна была уйти. По логике. По протоколу. По инструкции, которую ей когда-то читал психиатр с голосом уставшей машины. Но ей становилось только хуже.       Она смотрела на свои запястья. Линии от наручников были уже не свежие — кожа стала матовой, чуть блестящей на свету. Шрамы как крохотные кратеры на гладкой планете. Чужие. Но ведь её. Её собственные. Они всегда с ней — молча напоминают, кто она и где была.       Кейтлин медленно вдохнула. Рёбра сжались.       Выдох.       Вдох.       Выдох.       Так учили в госпитале: четыре секунды вдох, четыре — задержка, восемь — выдох.       Она считала. Снова. И снова.       Но вдох был рваным, как будто воздух царапал ей горло, а выдох — с каким-то животным хрипом. Всё внутри дёргалось.       Наконец она не выдержала.       Оттолкнулась правой рукой от стола — трость уже стояла рядом, дежурная. Левая — в ортезе, крепко зафиксирована, но хоть не болит. Обезболивающее сработало. Хоть в этом повезло.       Она поднялась, тяжело, с резким выдохом, как будто взбиралась на гору, а не просто вставала.       Коридор встретил её влажной, серой прохладой. Она шла, тихо, осторожно, ступая будто по льду. Шаг, трость. Шаг, трость. Ступеньки вниз — одно из самых уязвимых мест дома. Она ненавидела их. Сейчас спуск казался бесконечным.       Внизу, за дверью, была Вай, которая так и не проснулась.       Кейтлин остановилась. Дыхание — будто застряло в груди. Она смотрела на дверь. Деревянная, обычная, с тонкими трещинами у ручки. Когда-то она их не замечала, а теперь… теперь они казались почти пугающе знакомыми. Эти ветвящиеся, едва заметные полоски — как трещины по стеклу. Как рубцы. Или как на бетонных стенах коробки…       Она отвернулась.       Пальцы трости дрожали.       Нет. Не сейчас.       Кейтлин развернулась и пошла в кухню. Медленно, будто уходила от чьей-то мольбы. От себя.       Открыла холодильник. Достала банку газировки — самую дешёвую, самую противную, сладкую до тошноты. Она терпеть не могла такие напитки. Но сейчас… Сейчас хотелось чего-то живого. Яркого. Чего-то, что обожжёт горло, как выстрел. Напомнит, что она — здесь.       Попыталась открыть. Колечко не поддавалось — пальцы дрожали, суставы будто обожгло. Внутри снова всё дрогнуло, как при землетрясении.       — Ну давай… — прошептала Кейтлин, почти сквозь зубы, будто угрожала банке.       Наконец — щелчок. Открылась. Запах сиропа и химического цитруса ударил в нос.       Она сделала глоток.       Жидкость была ледяной. Горло словно обожгло. В следующую секунду она закашлялась — резко, болезненно. Закрыла глаза. Вдох. Снова. Выдох. И — тишина. Только гул в ушах и слабое дрожание плеч.       «Я не там. Я не там. Я не там», — повторяла она про себя. Как заклинание. Как защиту.       И действительно — стало чуть проще. Не легче. Но… можно было дышать.       Она сидела за столом. Одинокая, с банкой в руке, с тростью у колена, с комком в горле, который не растворился даже в сладкой кислоте напитка.       Она посидела ещё немного.       Потом — встала. И пошла обратно. Пока. Пока могла.

***

      Комната была наполнена мягким светом — не ярким, не давящим, будто солнце за окном решило побыть вежливым гостем. На фоне тихо играло радио: старая джазовая станция с хриплым, уютным голосом диктора. Мелодии текли фоном — сквозь бумаги, сквозь мысли. Кейтлин читала документы. Концентрация далась не сразу, но сейчас она справлялась — почти без ошибок, без замираний.       Иногда она вполголоса подпевала. Голос у неё был севший, натянутый, но она всё равно хмыкнула с удовлетворением, когда поймала ноту — не фальшиво, не хрипло. Маленькая победа. Очень маленькая. Но всё же.       В дверь постучали — вежливо, неуверенно.       — Входи, — сказала Кейтлин, не отрывая взгляда от страницы.       Щёлкнула ручка. Вай вошла — лохматая, с помятым лицом и затуманенными глазами. Вид у неё был такой, словно она только что покинула постель, а ещё — как будто эта постель её побила.       — Доброе утро, — пробормотала она, зевая в кулак и сразу потирая лицо ладонью.       Кейтлин подняла взгляд, глянула на часы.       Без пятнадцати три дня.       Она ничего не сказала — только усмехнулась в сторону, выжидая.       Вай опустилась в своё кресло, по привычке забросив ногу на ногу, хотя сидела немного косо, как будто тело ещё не определилось, проснулось оно или нет. Они молчали. Радио шептало где-то в углу, будто заполняло паузы за них.       Кейтлин не спрашивала, зачем Вай пришла. И не хотела прогонять. Наоборот, она почувствовала… облегчение? Привычность? Тепло. Что-то из этой категории.       — Экко, — сказала Вай себе в ладонь, — прислал мне уже тысячу идиотских мемов про армию и школу. А Стэб… — она закатила глаза, — прислал расписание и сказал, чтобы я приходила в чём не жалко. Потому что если я что-то порву — он возвращать не будет.       Кейтлин хмыкнула, отложила ручку, потянулась к кофейной чашке.       — Начнётся у тебя теперь весёлая жизнь. Скайр с Лорисом ещё не написали?       — Напишут. Я чувствую, — Вай скосила взгляд, прищурилась. — Ты им мой номер дала?       Кейтлин спокойно кивнула.       — Твои новые друзья были очень настойчивыми. Если ты не хочешь — скажу, чтобы удалили. Забудут.       — Нет, — быстро сказала Вай и отвернулась к окну. — Я хочу с ними общаться.       Повисла тишина. На радио кто-то запел глухо и в полтона.       Потом Вай, слегка покашляв, сказала почти неуверенно, но с каким-то вызывающим оттенком — будто проверяя лёд под ногами:       — Только… я буду с ними общаться, если ты не будешь ревновать.       Кейтлин оторвалась от бумаг. Медленно подняла взгляд. Брови её поползли вверх — удивление было почти театральным, но настоящим.       — Они на тебя хорошо влияют, — усмехнулась она. — Даже слишком. Откуда у тебя такой наглый тон?       Вай смутилась. Щёки налились розовым. Она отвела взгляд, поёрзала в кресле.       Кейтлин чуть кивнула в сторону двери:       — На кухне завтрак. И таблетки. Всё стоит на столе.       — Спасибо, — буркнула Вай, не вставая сразу.       А потом, медленно и нехотя, всё же поднялась. Подошла к двери, положила ладонь на ручку. Уже собиралась выйти, но задержалась.       Обернулась.       В их взгляде было что-то неуловимо личное, неловкое. Тихая искренность, которой трудно придумать название.       — Спасибо, — сказала Вай, тихо, отводя взгляд. — За то что пригласила меня вчера. Это было… очень круто. Правда.       Кейтлин мягко кивнула, уголки её губ чуть дрогнули в улыбке.       — Я рада, — сказала она, честно.       Вай снова кивнула — порывисто, как будто это помогало справиться с чем-то внутри. Щёки у неё опять порозовели. Она вышла и закрыла за собой дверь.       Кейтлин ещё несколько секунд смотрела на неё — или на ту сторону, где только что была Вай. Её лицо постепенно стало спокойным. Улыбка исчезла, будто растворилась в воздухе.       Она осталась одна — с бумагами, радио и тишиной между строк.       И очень хотелось, чтобы Вай осталась.

***

      Кейтлин больше не работала. Просто… не могла.       Хотя знала, что надо. Знала, что обязана, что проекты ждут, что письма накапливаются в папке с пометкой срочно.       Знала и другие слова — «ответственность», «стабильность», «обязанность». Все те, что обычно гремели в её голове, как барабаны в строевом марше.       Но сейчас — тишина.       Сейчас был не тот момент.       Она сидела в гостиной. Почему именно тут — сказать трудно.       Может, потому что здесь всё ещё пахло теми временами, когда родители были живы. Когда их разговоры текли легко, не как сейчас — пустота.       А может, потому что диван тут был чертовски мягкий.       Кейтлин устроилась на нём, как никто от неё не ждал.       Без стеснения.       Ноги широко, правая рука закинута за голову, вся строгость расплавилась в обивке. Левая — в ортезе, но сегодня он почти не тянул. Обезболивающее ещё справлялось.       Радио играло громко, чуть хрипело на верхах. Как будто спорило с тишиной, которую она не желала впускать.       Музыка заполняла всё: стены, мысли, пустоту в груди.       Кейтлин почти задремала. Глаза были закрыты, дыхание стало медленным, в теле — тот тяжёлый, вязкий полусон, в котором всё кажется чуть дальше, чем есть.       — Кейт? — негромкий голос пробрался сквозь музыку.       Она открыла глаза с ленивым усилием.       В дверях стояла Вай — растрёпанная, мятая, с легким следом похмелья в глазах. Переминалась с ноги на ногу, как школьница перед доской.       — Я… можно поговорить? — чуть неуверенно.       Кейтлин протянула руку и выключила радио.       В тишине стало слышно, как тихо тикают часы.       — Садись. Справа, — кивнула она.       Голос был хрипловат, немного усталый.       Вай удивлённо подняла бровь, но подчинилась. Осторожно опустилась на край дивана, словно не была уверена, что её здесь действительно ждут.       В тот же момент Кейтлин, с почти театральной небрежностью, опустила голову ей на колени.       — Я готова тебя выслушать, — пробормотала. — Но только если ты будешь гладить меня по голове. У меня сегодня режим капризного кота.       — Ты чего… — начала Вай, но замолчала.       Она покраснела, но всё же подняла руку и неуверенно провела пальцами по волосам.       Темные. Прямые. Слегка спутанные.       Как будто сами волосы устали.       Кейтлин вздохнула, медленно, как будто выдыхала целую неделю.       — Я, наверное, не смогу быть на совещаниях на этой неделе, — наконец сказала Вай.       Её пальцы продолжали движение, чуть смелее.       — Почему? — голос Кейтлин был почти шёпотом.       Она не открывала глаз.       Вай замялась. Пальцы на мгновение остановились, потом снова пошли по прядям.       — Ребята… предложили насыщенную программу. Вся неделя уже почти расписана. Пока есть шанс, хочу попробовать. И в пятницу экзамен. Первый. Я… ну, хочу сдать нормально.       Кейтлин молча кивнула. Лицо её было спокойным, почти отрешённым.       — Ладно. Неделя. Только неделя. Потом — выкручивайся, но появляйся чаще. Ты тут не на каникулы устроена, — сказала она с той ленивой строгостью, которая не пугала, но напоминала, что порядок важен.       Вай снова кивнула. Хотя Кейтлин этого не видела.       Пальцы всё ещё были в её волосах.       Теперь уже неуверенность сменилась чем-то другим. Тихим. Мягким.       Казалось, разговор окончен.       Но Кейтлин не встала. Она устроилась у Вай на коленях, как будто решила, что именно здесь — её временный штаб.       И Вай… не осмеливалась перестать гладить.       Как будто боялась — и себе, и ей — сделать что-то этим молчанием.       Они сидели так долго.       Без слов.       Только тёплая ладонь в темных прядях и мерное дыхание.

***

      Утро началось, как обычно — с мягкого, почти ленивого света, который пробивался сквозь полупрозрачные жалюзи и медленно расплывался по стенам. Этот свет казался почти живым, но для Кейтлин он был лишь блеклым фоном к внутреннему напряжению, которое не отпускало её даже в такие минуты.       Тем не менее, сегодня утром ей было чуть легче — не тошнило, и это уже казалось маленькой победой.       Она медленно проснулась, чувствуя тяжесть в теле, остатки усталости, которая, казалось, засела глубоко в костях. Но сегодня она могла подняться без резких движений, без той боли, что обычно заставляла её сжиматься и задерживать дыхание. Левую руку в ортезе она чуть аккуратнее поддерживала, но даже эта привычка переставала раздражать.       На кухне её ждал простой завтрак — сладковатая каша, немного остывшая, но съеденная, пусть и не полностью. Этот скромный приём пищи был для неё знаком силы и контроля над собой — маленький, но важный шаг в борьбе с собственным телом и настроением. Таблетки, которые она приняла, не горчили, не оставляя горького послевкусия, и это добавляло ей немного уверенности.       Новость об отмене заседания Совета промелькнула в голове как пустой шум — очередной бюрократический срыв, бессмысленный и раздражающий, но сегодня это было ей безразлично. Она даже не думала об этом всерьёз, потому что у неё были другие заботы — звонок от Стэба и фотография, которая заставила её задержать взгляд.       На экране телефона Вай стояла в строю, одетая в аккуратную форму, плечи ровные, взгляд сосредоточенный. Она выглядела иначе — не застенчивой и нерешительной, какой Кейтлин привыкла её видеть, а спокойной, почти безмятежной. Эта новая Вай из фотографии казалась сильнее, собраннее, будто нашла внутри себя какую-то опору, которую не показывала раньше.       Кейтлин прикусила губу и долго смотрела на изображение, вглядываясь в каждую деталь. Волосы Вай аккуратно уложены, глаза чуть сузились от сосредоточенности, а выражение лица было словно маской, скрывающей любые колебания и сомнения. Обычно Вай так не выглядела — и именно это переменчивое спокойствие зацепило Кейтлин больше всего.       Резко убрав телефон в сторону, Кейтлин провела рукой по лицу, словно желая стряхнуть с себя лишние мысли и эмоции. Её губы изогнулись в едва заметной, но победной улыбке.       Её пальцы слегка постучали по щеке — как будто проверяли, не забывает ли она дышать.       Глубокий вдох и тихий смешок сорвались с губ:       — Расслабься, Кирамман, — прошептала она себе, глядя в зеркало — в глаза, отражающие усталость и решимость одновременно. — Это всего лишь фото.

***

      Сигарета медленно тлела в уголке губ Кейтлин, чуть подрагивая от её дыхания.       Дым лениво стлался вверх, будто тоже устал.       Она сидела на потертом диване, обитым темно-серой тканью — с вмятинами, следами чужих тел и историй. Спина её была чуть ссутулена, плечи тяжело осели, а взгляд… он был направлен в потолок, словно в нём можно было найти объяснение всему. Или хотя бы оправдание.       Рядом, за узким столиком, сидела Бабетта. Сквозь пепельный свет лампы её лицо казалось вылепленным из упрямства и долгих вечеров. Она молчала, наблюдая за Кейтлин боковым зрением, не вмешиваясь. В её пальцах дрожала зажжённая спичка — она так и не поднесла её к новой сигарете. Просто смотрела. Просто ждала.       — Наверное, скоро я перестану сюда ходить, — вдруг сказала Кейтлин.       Голос был тусклым, будто проржавевшим. Неуверенность в нём пряталась за нарочитой обыденностью.       Бабетта медленно повернула голову. Её бровь взметнулась, но взгляд остался спокойным:       — Почему?       Кейтлин отвела взгляд от потолка, опустила глаза на свои руки — пальцы были напряжены, ногти врезались в ладонь.       — Я не знаю, — выдохнула она, чуть пожав плечами. — Просто… ощущение такое.       Бабетта хмыкнула и наконец закурила — коротко, резко, будто это была защита.       — Тебе решать, конечно. Меня это всё равно не касается.       Кейтлин усмехнулась, криво, с долей самоиронии:       — Сегодня ещё. И, может, пару раз. А в последний — заплачу больше. Так, на прощание.       — Ты и так платишь больше всех, — без особого выражения сказала Бабетта, глядя, как пепел с её сигареты падает на край пепельницы.       — Ну, у меня и требований выше крыши, — снова та усмешка.       Тонкая, почти извиняющаяся.       Женщина слегка склонила голову, прищурившись:       — Да уж. Ты одна такая, кто раз в полгода приходит к проститутке за сексом… а всё остальное время — за чем угодно, только не за этим.       Кейтлин закатила глаза, запрокинула голову на спинку дивана.       — Мои предпочтения никого не должны волновать.       — Меня они и не волнуют, — спокойно ответила Бабетта, стряхивая пепел. — Просто… забавно.       На какое-то время повисла пауза. Только тихое потрескивание сигареты и гудение мини бара где-то в глубине кабинета.       Кейтлин чуть опустила голову, заглянула в пространство перед собой.       Глаза были уставшими, будто в них намотались месяцы бессонных ночей.       — Может, когда-нибудь найдётся человек, — сказала она тихо, — который не будет бояться моих бзиков. Не только в повседневной жизни, но и в… — она замялась, — …в постели тоже.       Бабетта посмотрела на неё внимательно, на секунду отложив сигарету.       — Появится. Такие, как ты, не пропадают. Ты красивая. Ты умная. Ты богатая, в конце концов.       Кейтлин хмыкнула и закрыла глаза, уставившись в темноту под веками.       — Ни красота, ни ум, ни деньги не спасут от головы, сломанной после войны. И от рук, что больше не держат оружие так, как раньше. Или вообще ничего не держат, кроме трости.       Лицо Бабетты немного изменилось. Тонкие морщинки в уголках губ стали глубже. Она смотрела на Кейтлин чуть дольше обычного. Не как на клиентку.       — Если ты сейчас скажешь, что даже такие, как я, достойны любви, — с неожиданной легкостью проговорила Кейтлин, не открывая глаз, — я ударю тебя тростью.       Бабетта фыркнула, усмехнувшись одними уголками губ:       — Даже не собиралась.       Снова — тишина. В ней было место для усталости, и для привязанности, и для мира без обязательств.       Кейтлин чуть приподняла голову.       — Слушай… у тебя есть кто-нибудь тут… сероглазый, с маленькими татушками? — спросила она небрежно, будто это был вопрос о погоде.       Бабетта прищурилась, и сигарета чуть дрогнула в пальцах.       — Это что, новый пунктик?

***

      Бабетта привыкла, что этот этаж дышит ровно: комнаты тихо закрываются, матрасы поскрипывают, где-то смеются — коротко, дежурно, не от души. Всё идёт по накатанному. Ни криков, ни сцен, только деньги и услужливость.       Поэтому первый вскрик — высокий, сорвавшийся, почти истеричный — врезался в тишину, как выстрел в стекло.       Она подскочила, чуть не уронив поднос с чаем, на автомате шагнула к коридору. У дверей третьей комнаты стояла тишина, глухая, но пульсирующая. Сквозь неё просачивались обрывки слов — женский голос, прерывистый, сбитый, будто задыхался от испуга:       — …прости… я не хотела… не знала…       И ответ — хриплый, сдержанный, но в нём звенела такая ярость, что Бабетта чуть не вжалась в стену.       — Отошла от меня! Руки убери свои, твою мать!       Дверь распахнулась так резко, что ударилась о стену. На пороге — Кейтлин. Без маски. Лицо обнажено, и от этого страшнее: в нём не было ничего мягкого, ничего привычного. Щека — с легкой царапиной от ногтя, губы сжаты в линию. Лоб в испарине. Волосы слиплись от пота и гнева. Даже неопрятность в ней сейчас была угрожающей — как у охотника, вернувшегося с поля боя.       Плечи напряжены, левая рука в чёрном ортезе, с белыми следами повязки. В правой — маска, зажата, как улика. Трость, на которую она обычно опиралась почти небрежно, теперь вонзалась в пол, будто клинок. Каждое движение было резким, выверенным. И одновременно — натянутым до предела.       — Твоя… — Кейтлин всучила ей маску. — Блядь. Нарушила правила.       Голос был ровным, но в нём звенело напряжение, будто струна вот-вот порвётся.       — За что я, чёрт побери, плачу такие деньги? Чтобы отодвигать этих девушек силой, когда они лезут туда, куда запрещено? Когда игнорируют стоп-слово?!       — Подожди, что случи…       Кейтлин шагнула ближе. Трость едва не ткнула Бабетту в грудь, как указка. Голос не повысился — но от него было только некомфортнее.       — Она сорвала с меня маску. Пыталась… коснуться. Несмотря на то, что ей было сказано. Несколько раз, не смотря на твой блядский контракт, с которым она была согласна!       Бабетта глянула за плечо Кейтлин. На кровати, натянув до подбородка одеяло, сидела девочка с серыми глазами и татуировками. В одном белье, дрожащая, с заплаканным лицом.       — Ты знаешь, кто я, — прошептала Кейтлин тихо, но в этих словах была угроза, от которой у Бабетты сжался живот. — И знаешь, что я могу сделать. Хочешь, чтобы про твоё заведение начали говорить в совете? Чтобы пришли с проверками, с ордерами, с телекамерами? У меня — имён больше, чем у тебя клиентов. Ты уверена, что готова к этому?       — Кейт… — Бабетта выдохнула. — Это… это ошибка.       — Твоя ошибка. — Голос стал резче. — Хочешь, чтобы я вернулась? Но не как клиент? Чтобы я надела другую форму?       Она сделала глубокий вдох, пытаясь унять тупую панику и животный страх.       — Еще хоть раз, Бабетта. Еще хоть раз, и я не прощу.       И развернулась. Плащ она подхватила в движении, не оглянувшись. И вышла, оставив за собой тишину — ту самую, липкую, мёртвую.       Внутри комнаты сероглазая девушка всё ещё сидела на кровати, сжав колени, трясясь. Испуганная. Плечи ходили ходуном от рыданий.       Бабетта подошла и бросила ей покрывало.       — Что это, по-твоему, было? — спросила Бабетта тихо.       Голос у неё был спокойный, но с тем оттенком, от которого все подчинённые замирали.       — Я… я просто хотела порадовать её. Она казалась такой одинокой…       — Ты идиотка, — устало сказала Бабетта. — Это твой последний рабочий день. Уходи. И чтоб я тебя больше тут не видела.       — Но… — простонала та, зарываясь лицом в ладони. — Я не знала. Я не хотела…       — Не важно, чего ты хотела. — Бабетта резко развернулась. — И если хоть словечко о том, кто бывает у нас — хоть шепот, хоть намёк — всплывёт за этими стенами… тебя найдут. И тогда будет больно. Очень.

***

      Кейтлин почти ворвалась в дом, шаг её был неровным, но не медленным — скорее резким, на изломе привычной дисциплины. Она пришла раньше, чем ожидали, и это было само по себе тревожным знаком. Дом, всегда пустой к ее приходу, пока что все ещё был полон слуг. Их немного, но они появлялись только тогда, когда Кейтлин не было дома для спокойствия.       Стук трости по мрамору вплетался в напряжённую тишину как удары секундной стрелки, ведущей к чему-то недоброму. Кейтлин прошла мимо, почти не касаясь пола правой ногой, чуть волоча её — и этого было достаточно, чтобы Фелиция, выглянув из-за двери библиотеки, сразу напряглась. Она не сказала ни слова — только проследила взглядом, как та уходит на второй этаж.       И тут раздался звон — не оглушительный, но в этой звенящей тишине он показался выстрелом. Одна из девушек, служанка лет восемнадцати, отшатнулась от лестницы, стараясь уступить путь, и слишком резко дернула поднос. Столовые приборы с него посыпались, звонко, с глухими перекатами серебра по камню. Металл встретил мрамор так, будто звенела не ложка — а нервы.       Кейтлин замерла. На миг она будто сжалась, как зверь, привыкший реагировать на угрозу. Плечи дернулись, правая рука скользнула ближе к поясу, будто искала оружие. Все вокруг — и служанка, и повар, и дворецкий у окна — будто окаменели.       Девушка с подносом стояла, побледнев до синевы губ, глаза — как у птички, влетевшей в клетку. Руки дрожали, она инстинктивно прижала поднос к груди, словно щит.       Фелиция подошла ближе, медленно, сдержанно.       — Всё хорошо, — мягко сказала она, и голос её был едва слышным. — Это просто шум. Всё хорошо, Кейт.       Кейтлин медленно распрямилась. Она посмотрела на девушку — не зло, но слишком пристально.       — Будь осторожнее в следующий раз, — негромко сказала она.       Голос её был ровным, но почти механическим.       — Да… да, конечно, мисс Кирамман, простите, — прошептала служанка, едва не спотыкаясь на месте.       Кейтлин развернулась и пошла дальше. Но свернула не в сторону своей спальни, а туда, куда никто кроме нее не ходит. Там, где было меньше звуков.       Фелиция выдохнула. Её рука на секунду сжалась в кулак — а потом она уже обернулась к девушке, которая всё ещё вцеплялась пальцами в поднос, будто дом мог провалиться под ней.       — Иди, — сказала она твёрдо. — Выпей чаю. Успокойся. Всё хорошо.       Девушка слабо кивнула и почти побежала прочь.       Фелиция обернулась к остальным.       — Ну? — хлопнула ладонью по перилам. — Работаем. Без шороха, без шепота, без суеты. Давайте заканчивать. Быстро.

***

      Дом будто выдохся, когда за слугами закрылась дверь. Ни шагов, ни голосов, ни шелеста — только гулкая тишина, как в музее после закрытия. Она медленно поднялась на второй этаж, чувствуя, как гудят ноги после дня, в котором было слишком много слов, слишком много дел.       Кабинет — пуст. Спальня — тишина, даже кровать не тронута. Значит, Кейтлин всё ещё у родителей. Или где-то между.       Фелиция выдохнула — глубоко, чуть со стоном, словно в этом выдохе было всё раздражение, усталость, тревога и та капля бессилия, которую она позволяла себе только в одиночестве. Потом снова спустилась вниз — медленно, ступень за ступенью, держась за перила. В кухне было тепло, пахло жареным луком, чуть остывшим мясом и картошкой. Еда для Кейтлин уже стояла на столе — аккуратно, как всегда: тарелка, салфетка, вилку положила справа, без ножа, все и так мелко порезано.       Она знала: та, скорее всего, не станет есть. Но это был ритуал. Важный, как дыхание. И не из вежливости или дисциплины — просто потому, что в этой тарелке было напоминание: тебя здесь ждут. Даже если ты приходишь поздно. Даже если ты не хочешь говорить. Даже если не можешь есть.       Фелиция присела сама. Сидела с прямой спиной, глядя куда-то в пространство — в пустую чашку чая или в отражение люстры. Она устала. Да. Очень. Но в этих стенах, пропахших древесиной, книгами и кофе, она знала одно: Кейтлин захочет после всего, чтобы кто-то был рядом хотя бы полчаса.       Фелиция осталась. Просто осталась. Как тень, как дыхание дома, как тот, кто не давит и не требует.       Шаги. Тихие. Неуклюжие.       Кейтлин спускалась. Без трости. Только с куском ткани на руке — как щит, как привычка. Она хромала — заметно, болезненно, будто правая нога не выдерживала ни веса, ни боли. В какой-то момент Фелиции даже показалось, что она упадёт. Но та добралась до кухни. Прошла, не сказав ни слова, и села на своё место.       Не глядя.       Футболка была белая, тонкая, как вторая кожа. И на груди, в области солнечного сплетения, тёмные пятна — не сразу поймёшь, что это. Но под углом света — видно. Слёзы. Высохшие и свежие. Джинсы немного помяты, чуть сбившиеся на коленях. Как будто она долго сидела. Или лежала.       Фелиция не спрашивала.       Кейтлин взглянула на тарелку — чуть дрогнули губы. Затем она медленно, почти виновато, отодвинула её от себя. Не резким движением, а так, будто извинялась.       — Прости, — прошептала она, голос был едва слышным, будто разбавленным дождём. — Я… не могу. Не сегодня.       Фелиция молчала. Просто смотрела. В её взгляде не было ни укора, ни жалости. Только тёплая, терпеливая тишина.       — Можно… тушёнку? — Кейтлин спросила это почти детски. В голосе — ком. Почти слёзы.       Фелиция кивнула и улыбнулась — не слишком широко, но с теплом:       — Конечно. Я сделаю с гречкой, как ты любишь.       — Не надо… — Кейтлин опустила голову ещё ниже. — Не надо напрягаться. Я сама… просто заказать. Я заплачу. Только… можешь заказать ты. А я сверху доплачу. За труд.       Фелиция чуть наклонилась вперёд, не говоря ни слова, и положила ладонь на стол — открыто, спокойно, не требуя.       Кейтлин замерла. Сначала не поняла. Потом медленно посмотрела. Глаза красные, щёки чуть влажные.       И вдруг, будто осторожно примеряя доверие, положила свою руку в эту ладонь. Сначала — кончиками пальцев. Потом — полностью. Осторожно. Нерешительно.       Фелиция сжала её чуть-чуть. Почти незаметно. Просто чтобы напомнить: ты здесь. Я здесь.       — Я приготовлю, — сказала она тихо. — Ты никого не напрягаешь. Ты дома.       Кейтлин всхлипнула. Сдавленно, почти беззвучно. Кивнула. Вытерла глаза правой рукой. И снова положила её в руку Фелиции. Уже крепче. Уже без стыда.       — Спасибо, — прошептала она.

***

      Кейтлин не могла уснуть. Лежала на спине, уставившись в потолок, и чувствовала, как её снова подступает тошнота. Тело было влажным от липкого пота, волосы спутались на подушке. В горле стоял привкус металла, знакомый — почти родной за последние недели. Каждые полчаса, будто по тревоге, она вставала с постели и шла в ванную — босиком, медленно, будто сквозь вязкое молоко. Лёгкие с усилием поднимали грудную клетку. Вода в кране шумела слишком громко. Сливной бачок бил в тишину дома, как выстрел.       Только в голове воспоминания. Били ее. Чужие руки на теле, неприятное чувство беспомощности. Ощущение себя в чьей-то власти.       Она хотела выблевать эти картинки из головы.       Кейтлин постаралась подумать о другом.       Дом… был пуст. Огромный, как музей, как реликвия — не для жизни, а для хранения. Он звенел этой пустотой, холодной, звуковой, почти физической. Кейтлин бродила по нему ночами, как призрак, и в этих длинных коридорах чувствовала себя не живой, а оставшейся. Живущей «вместо».       Сейчас она лежала на кровати в своей комнате — всё ещё как будто детской, несмотря на возраст. Полки с книгами, рамка с фотографией, щербатый медвежонок в углу. Всё стояло так, как оставили родители. И это — причиняло боль. Не выносимую, тупую.       Один раз — всего один раз — Кейтлин осмелилась открыть сайт аренды. Посмотрела квартиры: небольшие, светлые, с окнами на парк. Просторная кухня. Спокойные соседи. Ни одной фамилии на дверях, которая заставляла бы сердце стучать чаще. Всё было почти идеально. Но она не смогла. Даже не кликнула, чтобы назначить встречу. Мысль о переезде казалась изменой. Предательством. Уйти из этого дома — значило признать, что эпоха закончилась. Что память можно оставить за дверью. А она не могла. Ещё нет.       Она скучала по ним с безумной, едкой тоской. По голосу отца, по запаху маминой кофты, по шороху шагов в коридоре. Она последний раз видела их месяц спустя после освобождения. Тогда Кейтлин не говорила — голос не слушался, не знал, как звучать. Она показывала жестами, как ребёнок. Но они… они понимали. Без слов.       Мама почти всё время держала её руку — костлявую, обезвоженную, холодную — в своей ладони. И плакала. Тихо, думала, что дочь не слышит, но Кейтлин всё слышала. Всё чувствовала. Как тогда, в детстве, когда мама шептала ей колыбельные в полутёмной комнате.       Отец спорил с врачами, нервничал, требовал. Он не умел быть спокойным, когда дело касалось семьи. Он держал оборону, когда Кейтлин уже опустила щит. И это — было невыносимо нежно.       Кейтлин перевернулась на бок. Простыни были влажными. Комната — слишком большой. Пауза между прошлым и настоящим звенела в воздухе, будто кто-то натянул струну, и вот-вот она сорвётся.       Она закрыла глаза, но не спала. Просто лежала. Потому что отпустить всё это — дом, голос матери, пальцы отца, запах корицы по утрам — было невозможно.       Пока — невозможно.

***

      Кейтлин проснулась позже, чем собиралась. Солнце уже ползло по шторам, лениво скользя по полу. Было почти семь.       Поздно.       Слишком поздно для неё — особенно сейчас, когда каждый день должен был быть собранным, чётким, как выстрел. А она… просто лежала.       Голова была тяжёлая, как будто внутри кто-то свернулся клубком и шевелился, не решаясь заговорить вслух. Но Кейтлин уже знала. Она узнавала это чувство. Тревога. Та самая, которая никогда не ошибалась. Она всегда приходила без спроса, и всегда по делу. Мерзкое шестое чувство, как леденец с ядом — сладкий на вкус, но до боли точный.       Она села медленно, вяло перекинула ноги с кровати и посидела, ощупывая воздух. В комнате было тепло. По логике — да, лето, солнечно, даже окна приоткрыты. Но по телу будто ползли морозные струйки. Кожа покрылась мурашками. Она замерзла — глубоко, изнутри, не от температуры, а от чего-то, что копилось в груди и разливалось по конечностям.       Кейтлин натянула свитер — старый, растянутый, мягкий, как объятие, которое давно не получала. Поверх — тёплая кофта, чуть колючая на запястьях. На ноги — толстые вязаные носки, те самые, которых обычно избегала. В них легко подскользнуться, особенно с тростью. Но сейчас ей было плевать. Она просто не хотела мёрзнуть. Даже если придётся идти медленно. Даже если упадёт.       Трость легла в правую руку, привычно, как продолжение тела. Кейтлин встала. Колени чуть дрогнули — не от боли, а от какого-то общего истощения. Медленно вышла из комнаты, нащупывая ритм ходьбы. В доме было тихо. Давяще тихо. Та самая тишина, где слышно каждый шаг, каждый вдох, каждый шорох ткани.       На кухне свет был рассеянным, золотистым. Лежал на плитке, на столе, на её ладонях.       Кейтлин молча подошла к шкафчику, достала таблетки. Проглотила их, даже не чувствуя вкуса воды. Потом подошла к холодильнику и открыла дверцу. Холодный воздух обдал её лицо, она слегка вздрогнула. Смотреть внутрь было почти бессмысленно — хотелось чего-то, но она не знала, чего. Ни солёного, ни сладкого. Просто… чего-то.       Взгляд зацепился за морковку. Тонкую, неровную. Она улыбнулась — едва, уголками губ. Смешно. Она ведь обожала её с детства. Никто так и не понял, почему. Морковь перед экзаменами. Перед встречами. Перед совещаниями. Хруст — и ты чуть спокойнее. Привычка, почти ритуал.       Она захлопнула холодильник. Сварила кофе — с трудом, правой рукой, неловко, но как умела. Сделала бутерброд: хлеб слишком толстый, колбаса неровно порвана, как будто из кусочков чужой жизни. Но ей было всё равно. Сейчас не до эстетики. Кейтлин ела стоя, медленно, не глядя на еду. Глаза — в одну точку. Даже не осознавала, сколько съела. Половина осталась. Как всегда.       С этим она боролась. С этим страхом. Что еды не хватит. Что её заберут. Что нельзя есть всё — надо оставить на потом. Даже если потом не будет. Даже если ты один и холодильник только твой. Даже если ты голоден. Половина — в желудок. Половина — в страх.       Она посмотрела на оставшийся кусок. Сделала глубокий вдох. И медленно, будто преодолевая сопротивление в собственной голове, откусила ещё. Чуть больше, чем обычно. Потом убрала остальное. Машинально. Почти с чувством вины.       На душе было мерзко. Не в том смысле, как после плохих новостей. А будто всё тело не в своей коже. Таблетки. Новые. Организм ещё не привык. Мозг — тем более.       Она была слишком умной, чтобы не особо переживать по поводу постепенного перехода.       А впереди заседание совета. Опять быть собранной. Опять быть Кирамман. Советником. Лицом. Маской. Холодом.       А ей… хотелось только одного — свернуться на полу, прямо здесь, в этой кухне, и просто поплакать. Без шума. Без зрителей. Без объяснений.

***

      Дорога была почти пуста — ни криков, ни гомона, только сонное покачивание листвы в тёплом ветерке, будто город лениво дремал, приоткрыв один глаз. Но Кейтлин шла быстро, с прямой спиной, как будто за нею следили — или как будто она слишком хорошо знала, что происходит, когда не следишь сама.       На ней была темно-синяя водолазка под строгим пиджаком, и штаны — почти гражданские, но сидящие так безупречно, что ни у кого не возникло бы иллюзий насчёт её статуса.       Погода располагала к лёгкой рубашке и распахнутому пиджаку — солнце припекало, воздух пах раскалённым камнем и пылью, — но Кейтлин упрямо мёрзла. Её пальцы были холодными, как будто кровь решила сэкономить на конечностях. И всё же она не позволяла себе поёжиться. Только чуть сильнее сжимала кулак.       Рядом, шаг в шаг, шла Вай — точнее, не шла, а существовала рядом, в радиусе мысли. Молчаливая, но ощутимая. Даже сейчас, когда её физически не было, Кейтлин всё равно ловила себя на ощущении, что кто-то хмуро жмётся плечом к стенам, высматривает что-то за углами, делает вид, что не заботится, но оглядывается на неё чаще, чем следует. Пусто было без этого. Пугающе пусто.       Она остановилась, как будто разглядывала витрину — но в отражении увидела тень. Мужчина в сером, незаметный, будто часть стены, только протезы чуть блестят. Кэриус. Она не обернулась, только чуть повернула голову, будто ловила свет.       — Подожди ещё неделю, — сказала она тихо.       Без приветствия, без пояснений. Он всё понял.       Вздохнул театрально, закатил глаза, но кивнул и растворился обратно в переулок.       Кейтлин задержала дыхание, как будто хотела вдохнуть глубже, но передумала. Затем пошла дальше. Хода не сбавляла, только теперь шаг был чуть напряжённее, будто не в ногу с чем-то внутри.       Она думала о выступлении. Не для себя — для Вай. Та должна быть там. Видеть. Услышать. Понять. Это было важно не из гордости — из доверия. Потому что Кейтлин почти никогда не выступала в Совете. Обычно она слушала. Поправляла формулировки. Делала замечания. Сдерживала чужие порывы и выправляла курс, не привлекая внимания. А сейчас — будет говорить первой.       И ей нужно было, чтобы Вай это увидела. Чтобы поняла. Чтобы научилась.       Она слишком много думает.       О Вай.       Черт.

***

      Зал заседаний был уже наполовину залит мягким светом ламп под потолком, когда Кейтлин шагнула внутрь. Дорогой пол не глушил шаги, воздух пах бумагой, кофе и усталостью.        Севика уже сидела, откинувшись назад, и перекатывала в пальцах потрепанную сигару. Рядом, с видом «я просто мебель», склонился над планшетом Сало, притворяясь, будто слышит глухой гул дождя, а не приближение Кирамман.       Он выглядел немного болезненно.       — А вот и наша ледяная леди, — проворчала Севика, не вставая. — Где твой персональный стажёрчик? Опаздывает?       Кейтлин медленно опустилась в кресло напротив, ровно и без суеты, будто собиралась разбирать отчёт, а не слушать подколы.       — У неё дела, — спокойно ответила она, не удостоив Севику ни ухмылкой, ни раздражением.       — Дела, — протянула Севика, проведя пальцем по краю стола, как будто нащупывая пыль. Её губы скривились в полуулыбке. — Интересно. Что может быть важнее щебетания рядом с тобой весь день?       Сало шумно перелистнул страницу на планшете, но продолжал смотреть вниз. Его шея явно напряглась, словно он пытался стать невидимым.       — Его допросили, — сказала Севика, резко переводя тему. — Того водителя, из колонны. Сидит как рыба. Молчит. Говорит, будет говорить только с синевлаской. С тобой.       Кейтлин медленно подняла бровь, чуть склонив голову.       — Я больше не участвую в допросах, — просто сказала она. — Уже давно.       — Угу, — Севика встала, хрустнув коленом, и передала ей тонкую папку. — Совет может сделать исключение. Ты не Инквизиция, тебя никто не просит ломать ему пальцы. Но нам нужен результат. Кто-то должен это сделать.       Кейтлин раскрыла папку, бегло просмотрела несколько страниц. Фотографии, распечатки, сводка. Лицо водителя: усталое, с затенёнными глазами. Пустое.       — Я не могу, — сказала она, не поднимая взгляда. — И не смогу в ближайшие недели.       — Почему? — Севика оперлась бедром о край стола, перекатываясь с пятки на носок.       Кейтлин откинулась на спинку кресла, скрестив руки на груди.       — Это не твоё дело.       — Не моё, — согласилась Севика с легким кивком. — Но молчун-то все же есть.       Кейтлин отложила папку.       — Тогда ищите другой способ. Я в этом участвовать не буду.       — Ладно, ладно, принцесса, — буркнула Севика, отступая на своё место. — Думала, может, у тебя к нему будет… ну, свой подход. Личное обаяние. Или взгляд «ледяной кары».       Кейтлин сдержала улыбку, только тихо фыркнула, качнув головой.       Сало, всё так же молча, кивнул в воздух, как будто подтверждая что-то важное самому себе.       Атмосфера чуть разрядилась.

***

      Почти ночь. Воздух всё ещё тёплый, липкий от городского дыхания — пахнущий камнем, машинным маслом и чем-то сладким, давно растаявшим на асфальте. Кейтлин сидела на скамейке у бокового фасада здания совета. Скамья была металлической, спинка твердой, холодной — как будто отлитой из той самой сдержанности, которой ей так не хватало в последнее время.       В пальцах — новая пачка сигарет. Запечатанная, но уже надорванная — как будто она всё ещё колебалась, но давно знала, чем это закончится. Сама себе обещала: только в компании, только в моменты слабости, только как ритуал, не как привычка. Только когда рядом кто-то свой, кто-то, кто понимает, почему она вообще начала. Но теперь — в одиночестве. И пачка. И ночь. И таблетки, с которыми никотин был не просто глупостью, а потенциальной угрозой. Виего просил бросить. Мягко, без давления — просто как просьбу человека, которому не всё равно. Она пообещала. Она соврала.       Её правая рука медленно переворачивала пачку. Раз-два. Вниз-вверх. Пальцы двигались как в ритуале: бездумно, методично, почти ласково, будто в этом бессмысленном касании было что-то, что удержит её от худшего.       Она вскрыла плёнку. Щелчок зажигалки, чуть сорвавшийся от ветра. Пламя дрогнуло, словно не хотело помогать. Первая затяжка — и легкие взбунтовались, будто узнали предателя. Горечь. Не дым — пепел, разлетающийся внутри.       Вокруг — бег. Люди ходили мимо — быстро, сбивчиво. Кто-то смеялся, кто-то кричал в телефон, над ухом пропищал проезжающий транспорт. Весь мир будто торопился, как испуганное сердце. Ступни отбивали ритм по мостовой. Моторы урчали, выкрики с улицы доносились обрывками.       Внутри — тишина. Внутри — как будто пустой зал, где только её дыхание и хруст фильтра на зубах.       Она посмотрела на небо. Оно почти стерлось — свет фонарей размыл границы между чернотой и пылью. Звёзд не было. Только серо-жёлтая мутная тень над городом. Курить стало неприятно. Не потому что вредно. Просто противно — себе.       Кейтлин поморщилась, вытащила сигарету изо рта и потушила о край скамейки. Недокуренная, она скатилась на плитку, оставив еле заметный след — как отпечаток бессилия.       — Ну и хрень, — сказала она вслух, тихо.       Никто не услышал. И хорошо.       Глаза прикрылись. Шум продолжал жить вокруг неё, как река, в которой она больше не плывёт. Сидит на берегу. Молчит. Не думает. Просто ждёт.

***

      Кейтлин так и не пришла домой.       Не смогла. Не захотела.       Внутри что-то выворачивалось, будто желудок перевернули и подвесили за край. Она бродила по городу, как потерянный пёс, без цели и направления. Ноги шагали сами — по пустым улицам, где фонари моргали уставшим светом, а окна были глухо тёмными, как будто весь мир притворился, что его нет.       Иногда проезжала машина. Иногда где-то хлопала дверь. Но чаще всего — только её шаги. И трость. Она стучала о плитку с раздражающей, упрямой регулярностью. Как упрёк. Как напоминание, что всё не так.       Она чувствовала себя идиоткой.       Глупой. Сломанной.       Она прекрасно знала, что таблетки первые недели будут портить ей настроение. Будут больше ухудшать ее состояние, чем помогать.       Блядская адаптация организма. Как будто ей мало проблем, нужно усилить каждую эмоцию в сто раз.       Она знала, что надо было хотя бы лечь. Хоть немного поспать. Поесть. Сделать что-то полезное для тела, для головы. Но нет. Она только шлялась — с рукой, перетянутой ремнями ортеза, с ногами, сбитыми в синяки от шагов. На ладони — сырая, воспалённая мозоль от рукоятки трости, и каждый раз, когда она на неё опиралась, будто сквозь кожу прокатывался ржавый гвоздь.       Когда дошла до дома Скай — остановилась. Долго стояла на противоположной стороне улицы, будто собиралась с духом перейти дорогу на минное поле.       Около четырёх утра.       Скай могла быть где угодно. На ночной смене, уставшая в постели, в душе, с кем-то ещё… с родителями.       У неё была семья. Дом.       А Кейтлин стояла в мятом пиджаке, с грязным рукавом и с обвисшей тростью в руке. Шрам на скуле саднился от ветра. Глаза пекло. Невыспавшееся, обессиленное тело требовало лечь — куда угодно, хоть на бетон, лишь бы кончился этот день. Лишь бы от таблеток была хоть какая-то польза.       Она всё-таки подошла. Постучала. Тихо. Один раз. Потом ещё.       Сердце ухнуло вниз, как камень в воду. Она опустила взгляд. Не хотела видеть, если её прогонят. Не хотела видеть разочарование. Она бы не выдержала.       Через несколько секунд дверь действительно скрипнула. Изнутри потянуло светом и запахом ночного дома — тёплым, приглушённым, чужим.       На пороге стояла Скай. Растрепанная, в пижаме цвета выцветшего коричневого сахара с единорогами. Зевала в кулак, волосы делали ее похожей на одуванчик, на щеке — складка от подушки. Она смотрела сонно, пока не узнала, кто перед ней.       Глаза расширились. Но она не ахнула, не спросила, не ругалась. Только отступила в сторону, кивнув:       — Проходи.       Кейтлин медленно шагнула внутрь. В тусклом освещении коридора она казалась бледнее обычного, почти прозрачной. Тень от её трости тянулась неровно, как морщинка на простыне.       Они не разговаривали. Прошли на кухню. Свет там был мягким, жёлтым — как от ночника. Скай, всё ещё зевая, поставила чайник, нащупала аптечку в ящике, на автомате достала шприц, бинты, пластырь.       Кейтлин стояла у стола, не зная, куда девать руки. Они дрожали.       — Садись, — только и сказала Скай.       Та помогла ей стянуть пиджак, ловко, без рывков. Кейтлин морщилась, когда снимали ортез — сустав ныл тупо, глухо. Водолазку пришлось стягивать медленно, аккуратно. Сначала руки, потом через голову — она зацепилась за ухо, прилипла к коже.       Скай не комментировала. Просто аккуратно перебинтовала плечо, протёрла что-то спиртом, вколола обезболивающее. Пальцы у неё были холодные, но уверенные. Не только заботливые — но и деловые. Это было даже легче. Без лишней жалости.       Кейтлин всё это время смотрела в пол.       Молчала.       — Положить тебе поесть? — спросила Скай, но уже разворачивалась к холодильнику, даже не дожидаясь ответа.       Она достала контейнер, сняла крышку, понюхала.       — Суп ещё нормальный, — пробормотала.       Разогрела, поставила миску на стол, подвинула ложку.       Кейтлин сидела. Опустила голову. Взяла ложку в кулак, как ребенок, чтобы не сильно дрожала.       Начала есть. Медленно. Но еда не вызывала отвращения — уже было лучше. Горячий бульон обволакивал внутри, как плед.       Из глубины дома раздался скрип двери. На кухню вышел мужчина — отец Скай. Высокий, с лохматыми волосами, как у Скай, в футболке с пятном от зубной пасты.       Он зевнул, как медведь.       — О, мисс Кирамман. Привет. Только не шумите сильно, а то мама проснётся, — и, не дожидаясь реакции, ушёл обратно, потягиваясь.       Кейтлин втянулась в себя, как черепаха.       — Прости… что так поздно… я не хотела… мешать, — выдохнула почти беззвучно.       Скай кивнула, сев напротив.       — Всё нормально. Можешь остаться, если хочешь.       Ответа не было. Только чуть дёрнулся угол плеча. Ни да, ни нет.       Скай молча убрала тарелку, когда поняла, что та больше не будет есть. Взяла стакан, вытерла стол.       — На диване ты не спишь, ясно? — сказала. — С твоим плечом — только кровать. Со мной ляжешь. Не спорь.       Кейтлин посмотрела на неё, как на приговор.       — Я… не хочу мешать ещё больше…       Но Скай уже тянула её за руку. Повела в спальню.       Комната была тёплая, пахла подушками и чем-то сладким — может, конфетами. Скай помогла Кейт снять штаны, нашла какие-то шорты, натянула на неё, как на ребёнка. Потом — футболка. Всё делала молча. Без взгляда сверху. Без удивления.       Потом сама нырнула в постель, раскинув волосы по подушке.       — Я на краю лягу, — буркнула, — вставать через два часа. Постараюсь тебя не разбудить.       Кейтлин забралась ближе к стене. Натянула одеяло до шеи. Пальцы вцепились в край. Веки тяжёлые.       — Спасибо, — прошептала.       — Всегда рада, — сонно отозвалась Скай.       И всё.       Больше ничего не требовалось. Ни слов, ни объяснений, ни оправданий. Просто тепло рядом. Просто возможность быть.       Кейтлин вздохнула. Долго. Тихо.       И уснула.       Впервые за… слишком много ночей.

***

      Кейтлин проснулась поздно. Слишком поздно.       Голова была тяжёлой, как будто она проспала не ночь, а целую зиму. Сначала ей показалось, что за окном ещё раннее утро — свет был рассеянный, мягкий, ленивый. Но когда она повернула голову к тумбочке и увидела циферблат часов, то невольно приподнялась на локте.       Десять.       Десять утра.       Почти полдень.       Она моргнула, протёрла глаза — правой рукой, медленно, через болезненное усилие — и, к своему удивлению, не почувствовала паники. Только облегчение. Сегодня её смена в Совете начиналась ближе к вечеру, и это значило, что сейчас она могла… просто быть. Не спешить. Не думать. Не отвечать.       Скай уже не было. Конечно. У неё смена. Работа.       Кейтлин нехотя села на кровати, зевнула, откинула волосы с лица. Тело откликнулось тугим протестом: затёкшее плечо, затвердевшие шрамы, тупая ноющая боль в ребре. Она протянула руку к тумбочке — и заметила там сложенный вдвое клочок бумаги. Записка.       Чернила чуть расплылись от нажима. Почерк Скай — с едва заметным наклоном, буквы прыгали по строчкам, будто спешили куда-то.       «Ушла на смену. Мама тоже на работе. Папа дома, но я его предупредила, чтоб не вёл себя как кретин и ничего не спрашивал. Всё ок. Если что — можешь взять одежду из моего шкафа. Всё для душа — на стиралке. Не вини себя, сержант. Приходи в любое время.»       Внизу — нарисованное от руки солнце в туче и пара косых звёздочек. Почерк подростка, которому на самом деле не всё равно.       Кейтлин едва заметно улыбнулась. Тепло, глупо и почему-то до слёз.       Скай была чертовски хорошей подругой.       Она медленно поднялась. Правая рука — привычно, уже почти машинально — поправила ремешки ортеза. Металл холодил кожу, сдавливал суставы, как объятие, к которому всё ещё приходится привыкать. Но было терпимо. Было… нормально. Пальцы сомкнулись на рукояти трости.       Кейтлин вышла в коридор, шаг за шагом, осторожно, в нос тут же ударил запах — что-то жареное, пряное, но не резкое. Запах дома. Плиты. Завтрака.       На кухне, за столом, сидел мужчина в растянутой футболке и клетчатых штанах. Лицо смуглое, упрямое, но не жёсткое. Газета была развернута перед ним, очки съехали на самый кончик носа. Он поднял взгляд, когда она вошла.       — Доброе утро, мистер Янг, — негромко сказала она, вцепившись пальцами в трость.       Он кивнул, как будто они виделись каждое утро.       — Доброе. Скай оставила тебе какую-то кашу. На плите, — буркнул он, не отрывая взгляда от газеты. Потом, уже шепотом, с заговорщицкой интонацией добавил: — Она безвкусная, как сырой картон, так что, если хочешь нормальной еды — могу сварганить тебе яичницу.       Кейтлин не смогла не улыбнуться.       — Спасибо, но… каша сойдёт, — сказала она, ощущая, как что-то мягкое растапливается внутри.       Он пожал плечами.       — Ну, как знаешь. Но предложение в силе. Не стесняйся.       Она кивнула, чуть шире улыбнулась и пошла в ванную. Пол скрипел под ногами, коврик у двери был пушистый и старый, с вытертым уголком. На стиралке, как и обещано, лежало сложенное полотенце, мыло в бумажной упаковке, чистая зубная щётка и бритва, запакованная в прозрачную плёнку.       Скай подумала обо всём.

***

      Кейтлин ушла из дома Скай сразу после завтрака — не потому, что спешила, а потому, что не хотела. Остаться наедине с отцом Скай, молча крутиться на стуле в его вежливом, но всё равно напряжённом присутствии, ловить на себе взгляд, в котором смешивалось недосказанное и усталое одобрение… нет. На это у неё не было ни сил, ни кожи потолще.       Она почти на цыпочках прошмыгнула в прихожую, на секунду задумавшись, не оставить ли записку. Оставила и потом просто тихо притворила за собой дверь, прихватив с вешалки толстовку скай — серую, мягкую, чуть великоватую, пахнущую чужим домом и порошком. Своя водолазка казалась сегодня чем-то невыносимо тесным. Как броня, которой она больше не могла носить.       На улице было тихо. Пыльный воздух утреннего города казался более личным, чем всё, что происходило в последние дни. Кейтлин поправила воротник и пошла, не особо разбирая куда. Просто идти — это тоже решение.       Мысли, как обычно, гремели внутри — как ложки в пустой кастрюле. Но сейчас всё звучало чуть яснее, резче, как будто кто-то подкрутил ручку громкости в голове.       Всё возвращалось к Вай. Без спроса. Без позволения.       Смогла бы она… просто так… прийти к Вай, как пришла к Скай? Без звонка. Без предупреждения. В тишине ночи. Просто… прийти.       Глупость, — сказала себе Кейтлин. У Вай же Фелиция. И пусть она не та, кто выгонит, но всё же — это их пространство. Их дом.       А если бы Вай жила одна?       Наверное, тогда — да. Можно было бы. Было бы легче. Было бы…       Кейтлин чуть замедлила шаг. Деревья вдоль улицы качались, будто подслушивали.       Хотя нет, это всё равно было бы неловко. Особенно для Вай — с её этой стеснительностью, с её способностью замерзать, когда Кейтлин подступает слишком близко. Пока — нет.       Кейтлин вздохнула. Глубоко. Упрямо.       Она ждала конца недели — с упрямой, почти детской настойчивостью. Ждала пресс-конференции. Ждала, как будто там должно было случиться что-то важное, хотя на деле — просто камера, просто люди, просто фразы, которые она скажет с выученной уверенностью.       Но это будет её первая конференция без матери, и это звучит как огромная потеря, словно пустое место, которое она всё ещё пытается заполнить.       А ещё — у Вай это будет первая конференция вообще. Кейтлин улыбнулась уголком губ, глядя в асфальт, и подумала, что обязательно добьётся, чтобы Вай задали хотя бы один вопрос. Неважно какой. Главное — чтобы она почувствовала: её замечают.       Или… может быть, дело не в этом.       Она остановилась.       Мысль, как птица, вспорхнула и исчезла в ветках.       Кейтлин опустила голову. Щёки будто разогрелись — от себя самой, от того, что почти подумала вслух.       Пока рано.