Жизнь После Смерти LAD

      Кейтлин сидела за столом, ладони лежали на холодном пластике клавиатуры, но пальцы не двигались. Монитор тускло светился, как унылое зимнее окно, а курсор на пустом документе мигал медленно и насмешливо, словно подталкивал: ну давай, попробуй что-то выдавить. Ей нужно было работать — не просто так, а срочно, потому что вопрос с Кэриусом висел над головой как серое, тяжёлое облако, которое вот-вот прольётся ледяным дождём. Но в голове у неё были не ясные мысли, не чёткие формулировки, а разрозненные фразы, будто листки бумаги, сорванные сквозняком и разбросанные по углам.       Всё, что можно было назвать «планом», помещалось бы на одной салфетке в кафе: пара ключевых слов, два предложения без связок. Это не было работой. Это даже не выглядело как начало. А каждый раз, когда она пыталась заставить себя сосредоточиться, что-то внутри сжималось так, что в животе появлялся холод, а по позвоночнику пробегали мурашки. Словно её снова и снова подводили к краю ледяной воды, и заставляли прыгать.       Один раз Скай пришла — просто посидеть. Они почти не разговаривали. Скай смотрела в окно. Кейтлин — в стол. Она злилась на себя после. Не потому что молчала, а потому что чувствовала: Скай заслуживает большего, чем быть рядом с развалиной.       Фелиция — у которой, казалось, терпение держалось на тонкой нитке, готовой в любой момент порваться: то ли из-за холодности Кейтлин, то ли из-за её внезапных, колких слов, которые вырывались без спроса.       И даже Виего.       Разговоры с Виего… если их можно было назвать разговорами. Он звонил почти каждый вечер. Рассказывал что-то спокойным голосом — про пациентов, про сны, про глупости. Или просто включал музыку. Иногда джаз, иногда инструментальные каверы на старые песни.       Кейтлин сидела в кресле и молчала, зажав телефон между плечом и щекой. Глаза уставшие, тело ноющее от напряжения. Молча слушала. Не потому что нечего было сказать. А потому что всё, что она могла сказать, казалось ей жалким.       Она вспоминала свою первую сессию с ним. Помнила, как пыталась выговориться — как будто этим могла доказать Вай, что она работает над собой. Что она не груз. Что может быть неплохой начальник или, может, друг. И сразу же возненавидела себя за это. За эту глупую театральность. За наивную веру, что Вай вообще хочет знать, что у неё в голове. Эта мысль пожирала изнутри, как кислота.       В душе Кейтлин стояла под струёй воды, пока она не становилась ледяной. Мысли прокручивались в голове, как испорченная плёнка: ты навязываешься, ты утомляешь их, ты просто жалуешься, жалуешься, жалуешься.       Даже Виего. Он ведь психиатр. Он обязан слушать. Он за это деньги получает. Даже его доброта казалась Кейтлин ложной, купленной. А потому — ещё болезненнее.       Стэб, Экко, Лорис…       Сообщения копились. Ответы — нет.       Она смотрела на них, и казалось: если она сейчас напишет, она потащит их вниз. В своё болото. В свой бесконечный, воняющий страхом и виной подвал. А они — живут. Они идут дальше. У них свои жизни, своя энергия, их сердца бьются вперёд.       А её — назад. В прошлое. К тем, кого уже не вернуть.       Фотографии родителей стояли на полке. Иногда Кейтлин застывала перед ними. Иногда говорила вслух, почти шёпотом.       Иногда просто стояла. Ничего не говорила. Ни себе. Ни им.       В груди горело медленное, тянущее пламя. Не пожар, не взрыв — тление. Оно съедало силы тихо, без дыма, но так, что всё тело казалось пустым.       Курсор на экране мигнул ещё раз. И ещё. И ещё.       Она всё так же сидела, не написав ни слова.

***

      Пятница. Свет был ещё молочным, рассеянным, как дыхание на стекле. Кейтлин сидела на краю кровати, босая, в тонкой серой майке, сжав в ладонях телефон. Экран горел мягко, почти укоризненно, отражая на её лице знакомую цифру — номер Вай. Она смотрела на него слишком долго, как на замочную скважину к чему-то важному и опасному одновременно.       Пальцы дрожали чуть — от усталости, от недосыпа. За ночь она выкурила почти полпачки, ни разу не прикрывшись пледом. Мысли в голове вязли, как в болоте: что сказать? «Удачи»? «Я в тебя верю»? Слишком беззвучно. Слишком поздно. Слишком будто бы важно — и совсем не по делу.       Она делает резкий вдох, как перед прыжком. И выключает экран. Всё. Не будет.       Телефон опускается на колени, потом перекатывается на одеяло. Кейтлин медленно ложится на бок, втягивает в себя воздух, как будто там, в подушке, спрятано что-то, за что можно уцепиться. Тело гудит от усталости, но внутри — тревожное электричество, мешающее отключиться.       Она поднимает телефон снова. Пролистывает контакты — до «Виего». Без «доктор». Просто Виего. Касание пальца — и гудки. Один. Второй. Она знает, что он спит. Знает, что в отличие от неё, он умеет выключаться.       И всё равно ждёт.       — Мм… — он берёт трубку со сдавленным зевком. Тепло, немного хрипло, будто проснулся от мягкого толчка, не от сигнала. — Кейтлин?       Она не отвечает. Не может. Ком в горле, будто весь язык выжжен никотином и стыдом.       Он не торопится. Звук шевеления — простыня, приглушённый вздох.       — Хочешь поговорить — или лучше просто быть на линии?       Она выдыхает. Губы дрожат. Веки тяжелеют, и всё в ней, кажется, сжимается в одну точку — в этот голос, в эту возможность просто быть рядом, хоть и через провода.       — Приходи… — еле слышно. Её голос срывается, словно потресканный. — В воскресенье. Перед пресс-конференцией. Просто… будь там.       — Я приду, — спокойно, без колебаний. Будто это само собой разумеется.       Тишина. Она ничего не добавляет. Просто лежит, прижав телефон к уху, будто это оберег.       Через минуту слышится щелчок — он включает музыку. Плавные аккорды, медленные, как дыхание. Джаз? Нет, похоже на что-то из его любимого. Без слов.       И они просто слушают.       Кейтлин засыпает, даже не заметив, в какой момент её дыхание становится ровным. Виего не кладёт трубку. Пусть. Пусть будет этот кусочек тишины, где можно не быть сильной.

***

      Такси резко притормозило, и Кейтлин инерцией качнуло вперёд. Она опёрлась здоровой рукой о сиденье, проверила, на месте ли трость, и только потом открыла дверь. Серая пыльная улица Зауна ударила в нос смесью металла, дешёвого табака и чего-то сладкого, тянущегося из ближайшей забегаловки.       На ней были спортивные штаны и большое тёмное худи, в котором можно было спрятаться целиком, и которое хоть немного скрывало громоздкий ортез на левой руке. Трость лежала сбоку, а рядом в пластиковом пакете тихо шуршали детские сладости — леденцы, мармеладки, пара шоколадок с мультяшными обёртками.       Она вышла, аккуратно перехватила трость, проверяя, чтобы рука не дрожала слишком заметно, и направилась к знакомой двери бара. Металлическая ручка была тёплой от солнца.       Внутри стоял запах пива, дерева и чуть-чуть кофе. Было тихо, слишком тихо — рано, и почти все столики пустые. За стойкой копался Майло. Он поднял голову и, увидев её, на секунду перестал двигаться, а потом махнул рукой:       — Мы ещё не открылись, но… — он скосил взгляд, оценивая её усталый вид. — Могу для тебя что-нибудь сделать.       — Апельсиновый сок, — коротко ответила она.       Он кивнул и полез в холодильник. Кейтлин села у стойки, положив трость рядом. Лицо стало пустым, как выключенный экран. Она смотрела на свою правую ладонь — на дрожащий мизинец, на натёртую мозоль от трости, которая никак не заживала.       Стакан сока появился перед ней. Майло обычно отпускал какие-то комментарии, но сегодня просто поставил напиток, задержался рядом, явно приглядываясь. Она не сказала «спасибо» — и это, похоже, его задело.       Он сжал губы, бросил быстрый взгляд по залу и коротким жестом выставил двух еще не протрезвевших после ночи мужиков за дверь. Те буркнули что-то, но ушли.       — Как Вай? — спросил он осторожно, словно боялся задеть что-то острое. — Не достает?       Кейтлин подняла взгляд. Он был тусклый, как стекло после дождя.       — Всё нормально. Сейчас она на экзамене. Встретимся только в воскресенье.       Майло кивнул, но не отвёл глаз. Похоже, хотел что-то ещё спросить, когда дверь бара скрипнула, и в зал вошёл Вандер.       И тут же всё изменилось. Кейтлин выпрямилась, на лице появилась мягкая, собранная улыбка — та самая, которую она носила на заседаниях Совета. Майло уловил это мгновенное переключение и нахмурился, но промолчал.       Вандер поздоровался, пожал ей руку и кинул Майло короткий взгляд: мол, оставь нас. Майло медленно вытер руки о тряпку, посмотрел на Кейтлин, вздохнул и ушёл в кладовку, оставив их наедине.

***

      Кейтлин вышла из дома Дайны медленно, как будто ещё не готова была оставить за спиной этот запах домашнего тепла — тушёного мяса, свежего хлеба и сладкой выпечки. Внутри, за тонкой дверью в детскую, её сын что-то оживлённо бормотал, двигая игрушки. Она краем глаза успела увидеть, как он сидит на полу, окружённый фантиками, и аккуратно строит целый «город» из конфет и фигурок, что Кейтлин принесла в пакете. Медвежонок из карамели, по его задумке, ехал верхом на пластиковой машинке. Кейтлин поймала себя на том, что улыбается, но тут же спрятала эту улыбку — такие моменты в жизни слишком хрупкие, чтобы ими разбрасываться.       Она уже поставила ногу на первую ступень крыльца, когда за спиной раздались шаги Дайны — тяжелые, но быстрые. Ладонь легла на плечо Кейтлин. Тёплая, уверенная. Такие прикосновения важны — они не требуют слов, но сразу ясно, что человек рядом с тобой.       — Если надо, — сказала Дайна тихо, — я сама приду в Совет. Скажу всё про эти таблетки.       Кейтлин повернула голову. Губы растянулись в улыбке, но в глазах тепла не появилось.       — Спасибо… но это я должна сделать сама.       Дайна пару секунд молчала, изучая её лицо. Кейтлин уже отвела взгляд, когда вспомнила:       — Эти парни… с красными львами на куртках. Беспокоили ещё?       Дайна слегка скривила губы:       — Приходили. Извинились. — Она произнесла это слово так, что в нём совсем не было извинений.       Кейтлин чуть кивнула.       — Где они теперь?       — Если кто и знает… то Лоэн, — ответила Дайна, нахмурившись.       Кейтлин спустилась вниз, трость легко стучала по деревянным ступеням. Такси уже ждало у обочины. Она взялась за ручку двери, когда сзади услышала:       — Кейт… всё в порядке?       Она не обернулась.       — Разберусь.       Села в салон, аккуратно положила трость сбоку. Водитель взглянул на неё через зеркало, но ничего не спросил. Машина тихо тронулась, оставляя позади крыльцо, женщину на нём и маленького мальчика, который сейчас, наверняка, придумывал своему карамельному медвежонку целую историю.

      ***

      Склад был старый, переживший лучшие годы и теперь доживавший свой век в полузабвении. Пыль лежала ровным серым слоем на всём — на кривых стеллажах, на брошенных ящиках, даже на узких подоконниках, куда давно никто не подходил. В углу глухо тикала какая-то забытая машинка, будто внутри стен ещё шло тихое, ржавое время. Лампочка под потолком висела на проводе и едва покачивалась, выдавая не свет, а какое-то блеклое, тёплое дыхание.       Кейтлин сидела на диване, который когда-то, наверное, был ярким и мягким, а теперь превратился в продавленный остров с торчащими нитями. Она сидела вразвалку, колено чуть в сторону, трость лежала сбоку, почти забытая. В пальцах — сигарета, тонкая, с длинным пепельным столбиком, готовым осыпаться в любой момент. Дым поднимался медленно, расстилаясь под лампой, и тонкой вуалью обволакивал её лицо.       Лоэн сидел за массивным, чуть перекошенным столом. Его руки, сухие и уверенные, перелистывали её бумаги так, будто он не просто читал, а проверял каждую букву на честность. На столе стояла кружка с кофе, и плёнка на его поверхности уже трескалась от холода.       Кейтлин сделала затяжку. Медленно, как будто тянула из сигареты не дым, а минуты тишины. Выдохнула, бросила окурок на бетон. Звук падения — тихий, сухой. Кроссовок раздавил его, оставив неровное пятно.       — Раньше ты была аккуратнее, — заметил Лоэн, не отрывая взгляда от бумаги.       Кейтлин тихо фыркнула, без тени улыбки:       — Раньше осталось в прошлом.       Он поднял глаза. Его взгляд стал жёстким, прицельным, будто он пытался не просто услышать, а достать из неё то, что она не скажет.       — Что с тобой, Кейт?       Она пожала плечом — одно короткое, обрубленное движение, в котором слышалось «не спрашивай».       Лоэн медленно выдвинул нижний ящик стола. Дерево заскрипело, и оттуда потянуло запахом пыли и старого металла. Он достал небольшую пластиковую баночку с ободранной этикеткой, встряхнул её — внутри сухо перекатились таблетки.       Кейтлин приподняла бровь, но не спросила сразу. Он ответил без лишних слов:       — Витаминки. Станет легче.       Она отвела взгляд в тёмный угол, где в куче пыли стояли сломанные ящики и обломки мебели.       — Я предпочитаю разбираться с причиной, а не глушить следствие. С этим врачи работают.       Лоэн встал. Его шаги по бетону были глухими, тяжёлыми. Он подошёл близко, и Кейтлин почувствовала тёплый, сухой запах кожи и сигарет, которым пропахла его куртка. Он осторожно вложил баночку в её ладонь, сжав пальцы на секунду.       — Иногда, чтобы дойти до причины, нужно сначала пережить следствие. Иначе просто не хватит сил.       Баночка была тёплой от его руки. Пластик гладкий, но казался чужим и тяжёлым. Кейтлин опустила взгляд, потом медленно закрыла глаза.       — Давай побыстрее, — тихо сказала она.

***

      Заседание совета шло своим чередом — вяло, размеренно, почти механически. Всё было, как всегда: отчёты, перепалки, дежурные вопросы. Голоса накладывались друг на друга, словно гул в улей. На огромном экране мерцала связь с Мэл и Грейсоном: сухие доклады, цифры, карты, отмеченные красными линиями, что тянулись от Ноксуса, как язвы. Никто не повышал голоса, но напряжение чувствовалось в паузах, в длинных взглядах через стол.       Кейтлин сидела прямо, почти неподвижно, вглядывалась в лица говорящих. Она слушала всё: каждое слово, каждый оттенок интонации, будто собирала пазл, в котором не хватало половины деталей. Но сама молчала. Только один раз нарушила тишину — когда вошёл дядя Стэба, человек с шумным шагом и чуть скомканными бумагами. Он принес сводку по Калебу Корбу. Тогда Кейтлин отозвалась коротко, сухо, словно прикрывая брешь в стене беседы.       А потом заседание начало расползаться, как дым. Люди поднимались, кто-то торопливо собирал бумаги, кто-то продолжал спорить шёпотом на ходу. Шум стихал, и вскоре зал, украшенный тяжёлыми мраморными колоннами и тусклым светом ламп под потолком, опустел.       Кейтлин осталась сидеть. Ладони лежали на рукояти трости, взгляд её был устремлён куда-то сквозь пространство. Мысли не складывались в слова — они текли образами: вспышками лиц, размытыми сценами, пустотой. В этой неподвижности и тишине вдруг возникла Шула. Она подошла неслышно, как будто боялась потревожить хрупкую паузу.       Кейтлин медленно подняла на неё глаза. Взгляд был усталым, тяжёлым. Она вздохнула, нехотя поднялась, не задавая ни одного вопроса.       Шула первой нарушила молчание. Голос её звучал осторожно, но слишком ясно в пустом зале:       — Генерал Барн уже несколько недель ищет способ связаться с тобой.       Кейтлин прищурилась, взгляд её стал холодным, отстранённым. Так смотрят не на собеседника — а сквозь него, в прошлое, которое не хочется вспоминать.       — Он прекрасно знает мой номер. Мой адрес тоже. — Слова падали тяжело, с обидной сухостью. — Похоже, это больше похоже на жалкую имитацию, чем на настоящие попытки.       Шула поджала губы, на мгновение отвела взгляд. Она собиралась что-то возразить, и голос её прозвучал неровно, почти с надломом:       — Он сказал…       Но договорить она не успела. Кейтлин уже взяла трость, отошла от стола. Её шаги отдавались в мраморе сухим стуком, будто удары молотка по пустому металлу. Не оборачиваясь, она произнесла:       — Элиот давно разучился говорить правду. Если хочет, пусть найдет меня сегодня.       И, не замедлив ни шага, вышла из зала, оставив за собой гулкое эхо и тягучую тень невысказанного.

***

      Кафе было тихим, словно специально подобранным местом для чужих встреч и ненужных разговоров. За окнами вечер стёк в улицы мягким золотом фонарей, в воздухе висел запах дождя и прогретого камня. Внутри играла пластинка — скрипка и пианино, чуть шипя иглой. Несколько посетителей сидели в отдалении, их голоса тонули в общем гуле, и лишь официантка, молодая и усталая, мелькала между столиками.       Кейтлин выбрала место у стены. Трость стояла рядом, на столе лежало меню. Она перелистывала страницы машинально, взглядом пробегая по строкам вин и коктейлей, но в голове это не задерживалось. Ей хотелось простого — сока, воды, чего угодно. Главное, чтобы без притворной роскоши.       В груди жило знание: покой — временный. Через пару минут появится тот, чьё имя само по себе вызывало отвращение. Элиот Барн. Генерал, старый дипломат, высокомерная морда, заноза в боку её семьи, которая никак не сгниёт и не исчезает. И она оказалась права: через пятнадцать минут его шаги размеренно прогрохотали по полу.       Он подошёл к её столику и опустился напротив. Мужчина в возрасте, аккуратный до карикатурности. Костюм сидел идеально, рубашка белоснежна, запонки блестели, ботинки отражали свет лампы. Человек, который никогда не нырял в грязь, никогда не дышал порохом. Человек из пустоты.       Он улыбнулся, протянул руку.       — Кейтлин, — сказал он с лёгкой напевностью, будто пробуя её имя.       Она пожала руку, сухо, коротко.       — Элиот.       Тишина. Официант принёс ему меню, поставил на стол. Барн лениво его пролистал, но глаза всё время были на ней. Он смотрел с усмешкой, привычной, снисходительной, от которой хотелось ударить.       Кейтлин не поднимала взгляда. Листала страницы, как будто действительно выбирала. Пусть ждёт. Пусть тянет.       Барн сделал заказ и отложил меню. Наклонился чуть ближе, собираясь заговорить.       — Знаешь, я…       Кейтлин подняла голову и, глядя прямо ему в глаза, сказала официанту:       — Морковный сок.       Официант кивнул и ушёл.       Барн замер. Полуслово застряло в горле. Улыбка исчезла, взгляд стал серым и неприятным. На мгновение он показал своё настоящее лицо. Потом вернул маску и откинулся на спинку стула.       — Морковный сок, — повторил он, словно смакуя слова. — Это похоже на твой детский бунт.       Его глаза сузились.       — Я наслышан. О твоих вольностях. Говорят, ты превосходишь даже Кассандру.       Кейтлин медленно достала сигарету, щёлкнула зажигалкой. Сделала вдох. Выпустила дым прямо в его сторону, глядя на него сквозь сизую завесу.       — Здесь нельзя курить, — заметил Барн, морщась и отмахиваясь рукой.       — А ты можешь мне запретить? — холодно спросила она, не отводя взгляда.       Он передёрнулся, но промолчал. На лице мелькнула гримаса раздражения.       Кейтлин слегка качнула головой, уголок её губ дёрнулся.       — Вот и я так думаю.       Тишина повисла между ними. Сигарета тлела, дым завивался над их столиком. Барн смотрел на неё, и в его взгляде теперь не было усмешки — только злость, тщательно спрятанная под маской сдержанности. А Кейтлин чувствовала лёгкое, тёплое удовлетворение. Она уже знала: он проиграет.       — Кейтлин, — начал он после долгой паузы, когда ему принесли вино, а ей сок. Воздух между ними был густым, как застоявшийся дым, и его голос резал его, как ножом. — Ни для кого не секрет, какие отношения у меня были с твоей семьёй.       Она откинулась на спинку стула, медленно выпуская облако дыма. Сигарета дотлела почти до фильтра, оставив на пальцах едва заметный след золы. Запах табака смешивался с ароматом дешёвого вина из соседнего бокала и терпким запахом старого дерева в обшивке зала.       — Ты имеешь в виду полное отсутствие этих «отношений»? — губы её изогнулись в ухмылке. Она затянулась ещё раз, крепко, до лёгкого жжения в груди. Нужно будет оставить хорошие чаевые: официантка и так старалась смотреть мимо их стола, будто надеялась, что сцена рассосётся сама собой.       — Кейтлин, — он сделал упор на её имени, будто хотел прижать её этим словом к стене. — Я бы предложил забыть прошлое. Моя семья — весомая сила, у меня связи, влияние… — он коротко фыркнул, самодовольно. — Ты не можешь отрицать мой вклад в победу.       Она смотрела на него, на его надменно приподнятую бровь, на пальцы, барабанящие по столу. И из груди уже рвался смех — горячий, неконтролируемый, как буря.       И она позволила ему вырваться.       Смех ударил внезапно, раскатисто, звонко. Зал замер на секунду: несколько человек за соседними столиками подняли головы, кто-то покосился украдкой. Кейтлин смеялась так, что у неё тряслось всё тело, каждое движение отзывалось болью в боку. Она держала ладонь на животе, вытирая слезу, и никак не могла остановиться.       И только когда она вновь поймала его взгляд — смех постепенно сошел на нет.       В его глазах не было ни силы, ни величия. Только отвращение, злость и что-то ещё — обнажённая пустота. Никчёмность, которую он сам так отчаянно пытался скрыть.       — Дорогой, — протянула она, всё ещё чуть улыбаясь, певуче. — Ты ничего не перепутал?       Голос её звучал не так, как привыкли. Не так, как у политика, не так, как у сержанта. Даже не так, как у наследницы самой важной фамилии этого проклятого города.       Это была просто она — без масок, без приличий.       — Ты слышишь себя, Элиот? — она покачала головой, спрятав усмешку за движением. — Ты хоть понимаешь, с кем разговариваешь?       — Кейтлин… — его голос сорвался, стал резким, как удар плети. — Касс не была достаточно умна, чтобы…       Он не успел.       — Элиот, — перебила она холодно. — Приди в себя.       Она поднялась. Стул скрипнул по полу. Трость привычно легла в правую руку, блеснула металлическим наконечником. Ортез на левой качнулся, тяжёлый, напоминание о её боли.       — Ты не имеешь права говорить о моей матери. Особенно ты, который добился всего лишь за счёт чужих ошибок. За счёт Шулы, её промахов, её невнимательности. — Кейтлин тростью подтолкнула свой стакан сока ближе к нему. — Выпей за здоровье. Оно тебе пригодится.       Она улыбнулась холодно, коротко, как удар ножа. Уже собиралась уйти, но вдруг его рука впилась в её больно плечо.       Жесткие, противные пальцы сжали её так, что в глазах на миг потемнело. Боль ударила, будто по нервам пустили ток.       Она не думала. Тело само отреагировало. Трость рванулась назад и с хлёстким звуком ударила наконечником по его колену. Глухой звук разнёсся по залу, несколько человек обернулись.       Он зашипел, отшатнулся, но не сразу отпустил. И лишь когда хватка разжалась, Кейтлин смогла вдохнуть.       — Тварь! — выдавил он, лицо его перекосилось, щеки пошли багровыми пятнами. — Малолетняя дрянь! Ты не смеешь так со мной разговаривать!       Она выдохнула, облегчённо. Боль не ушла до конца, но её хватка ослабла, оставив место холодной ясности.       — Твои родители должны были тогда послушать меня, — прошипел он, уже тише, но с ненавистью, словно яд сквозь зубы.       Она повернулась к нему. Сделала шаг ближе, наклонилась чуть вперёд. Она знала: все взгляды прикованы к ним. Знала: каждый её жест будет разобран потом. И позволить себе лишнего сейчас — означало проиграть.       — Генерал Барн, — её голос стал ровным, как сталь. — В понедельник вы явитесь на заседание Совета после пресс-конференции. Подобное поведение в отношении людей — недопустимо. Мы будем ждать от вас отчёт.       Она наклонилась чуть ближе, так что только он видел движение её губ.       — Ты ещё пожалеешь.       А потом выпрямилась, и уже громко, отчётливо произнесла:       — До понедельника, генерал.       И пошла прочь. Её трость стучала о каменный пол, словно метроном, отбивающий конец их разговора.

***

      Кейтлин сидела на холодных ступенях у входа в здание совета, чуть сутулясь, будто пыталась спрятаться в себе. Ночь уже давно окутала Пилтовер, фонари над улицей горели ровно, но их жёлтый свет казался усталым и тусклым. Воздух был влажный, от камня тянуло сыростью, и каждая затяжка сигареты отдавалась горечью в горле, накладываясь на горький вкус лекарств Виего, которые всё ещё держали её голову в мутной вате. Она знала — сочетание никотина и лекарств делает только хуже. Знала, и всё же курила, будто нарочно испытывая тело на прочность.       Тлеющий огонёк в её пальцах мигал, отражался в тёмных стёклах дверей совета. Она держала сигарету кончиками пальцев, иногда задерживая её возле губ чуть дольше, чем стоило, словно пытаясь задержать мгновение между вдохом и выдохом. Дым стлался в сторону, цеплялся за волосы, впитывался в ткань пиджака.       Глаза щипало, но она не отводила взгляда от неба. Оно было равнодушно чёрным — без луны, без звёзд. Там не было за что зацепиться. Кейтлин затянулась глубже, чем обычно, и позволила себе закрыть глаза. Голова откинулась назад, упершись в холодную колонну. Несколько секунд она просто сидела так, чувствуя, как сердце стучит слишком часто, слишком быстро.       Когда огонёк обжёг пальцы, она бросила окурок под ноги и раздавила подошвой. На камне остался маленький чёрный след.       «Надо купить ещё», — машинально подумала она, хотя знала, что уже слишком.       Она поднялась медленно, тело протестовало. Двери совета щёлкнули, пропуская её внутрь. В просторном холле было пусто — только дежурные миротворцы у входа. Они бросили взгляды, но ни один не заговорил. Кейтлин прошла мимо молча, с той самой натянутой невозмутимостью, которую они привыкли видеть.       Лестницы казались длиннее обычного. Каждый шаг отдавался гулким эхом. Верхний этаж встретил тишиной, коридоры были мертвенно пусты. Она остановилась, оглянулась — никого. Подошла к двери на крышу, достала ключ, который сама попросила у парнишки, который не смел ей отказать, короткий металлический щелчок — и сквозняк ударил ей в лицо.       Город ночи был другим: снизу улицы переливались светом, звуки сливались в глухой гул. Отсюда люди были похожи на крошечных муравьёв. Она поднялась на самый край крыши и села, свесив ноги вниз. Камень холодил через ткань брюк.       Мысль о том, что стоит лишь сделать шаг вперёд — и всё закончится, пришла так же просто, как дыхание. Один шаг — и больше не будет тяжести, боли, бесконечных ожиданий уверенности. Её никто не поймает. Никто не подставит ладонь. Всё оборвётся.       Сердце билось быстрее. Она посмотрела вниз дольше, чем следовало. И тихо выдохнула.       Руки дрожали, когда она достала новую сигарету. Зажигалка щёлкнула, осветив её лицо: усталое, с синяками под глазами, с плотно сжатыми губами. Она глубоко вдохнула дым и прикрыла глаза.       Здесь, на крыше, её никто не видел. Никто не знал, что она сидела на краю, балансируя между шагом и паузой. Внизу город жил своей жизнью — кричал, смеялся, торговал, ругался. А наверху была только она, огонёк в пальцах и мысль, что этот маленький свет — последнее, что сейчас удерживает её от темноты.

***

      Дверь за её спиной захлопнулась с сухим стуком — и сразу стало так гулко, будто дом проглотил её вместе с этой усталостью.       Тишина была неправильной, слишком вязкой, холодной. Ни шороха, ни дыхания другого человека — только она сама. Одиночество в каждой стене.       Кейтлин с глухим звуком бросила сумку и трость прямо у порога — те повалились, как ненужный хлам. Её шаги были неровными, хромыми, тяжёлыми. Тело болело, голова будто сжималась обручем, сердце стучало в горле. Каждый шаг только сильнее напоминал, насколько она вымотана.       Она знала, что всё это временно. Таблетки должны помочь. Виего говорили: подожди, организм привыкнет.       Но, чёрт возьми, ждать больше не было сил.       Правая рука сама дернулась к полке. Пальцы ухватили подставку — и та с треском ударилась об пол, разлетелась на куски. Левая рука в ортезе болезненно дёрнулась, но Кейтлин даже не почувствовала. Внутри уже кипело, требовало выхода.       Она схватила следующую вещь. И ещё.       Книги глухо шлёпались на ковёр, стеклянная рамка с фотографией разлетелась, блеснула острыми осколками. Звуки падений сливались с её тяжёлым дыханием. С каждой новой вещью внутри словно рвалась новая жилка.       А потом она закричала.       Крик был страшным — рваным, пронзительным, таким сильным, что свело горло. Дом наполнился этим звуком, и стало только хуже — эхо вернуло его, усилив вдвое. Она кричала в глухую пустоту, в эту проклятую тишину, пока в груди не стало больно.       Голос сорвался на рыдания. Горячие, солёные слёзы хлынули из глаз, захлестнули её. Колени не выдержали — она рухнула на пол, ударилась, но не заметила. Согнулась, прижалась лбом к полу, вцепилась пальцами в волосы.       И завыла.       Не как человек, а как зверь, загнанный, сломанный, потерянный. Хрипло, надрывно, так, что даже собственные уши не верили в этот звук. Она билась в этих слезах, глотала их, будто захлёбывалась.       И вдруг — шаги.       Она вздрогнула, сердце ухнуло вниз.       Ей казалось, она одна. Что никого нет дома и можно расслабиться.       Рядом показалась Фелиция. Сонная, растрёпанная, босиком, в пижаме. Лицо ещё спокойное, но глаза — полные ужаса.       — Кейт?.. — её голос дрогнул. — Господи…       Она метнулась к ней, опустилась рядом, протянула руки. Но Кейтлин отпрянула резко, будто прикосновение обожгло. Слёзы текли по её лицу, горло всё ещё срывалось.       — Не смотри на меня, — хрипло, почти беззвучно. Голос дрожал так, что казалось — ещё слово, и она снова сорвётся.       Фелиция говорила что-то — торопливо, сбивчиво, уговаривала, умоляла. Но слова не доходили. Кейтлин видела только её глаза — полные жалости. Это было невыносимо.       Она отползла к стене, вцепилась в край мебели, с трудом поднялась. Ноги дрожали, дыхание рвалось.       — Я… я не хотела мешать… — выдохнула она, с трудом.       И пошла к лестнице. Шатаясь, цепляясь за перила, таща за собой своё разбитое тело. Каждый шаг давался, как по лезвию, но отступить было нельзя — лишь бы уйти от этого взгляда.       Фелиция осталась внизу, среди осколков и разбросанных вещей. Её руки тряслись, губы прикушены до крови. Она смотрела вслед Кейтлин так, будто боялась, что ещё одно движение — и та исчезнет навсегда.       А наверху Кейтлин захлопнула дверь спальни.       Вцепилась в кровать, стиснула зубы так, что заныло челюсть.       И снова захотелось кричать.       Но она заставила себя молчать.       Загнала всю эту боль внутрь.

***

      Кейтлин спускалась медленно, почти неслышно, но каждый шаг отзывался в теле глухой болью. Лестница казалась длиннее, чем была на самом деле. Трость, оставленная ночью у двери заботливой рукой Фелиции, помогала, но не избавляла от ощущения, что тело — её собственное, молодое ещё тело — вдруг стало чужим, непослушным. Ей было стыдно даже за то, что нуждается в этой поддержке. Стыдно за вчера, за крики, за рыдания в пустом доме.       Она вошла на кухню, и сразу же уставилась в пол. Плитка. Швы между плитками. Край коврика. Всё что угодно, лишь бы не встретиться взглядом с Фелицией.       Фелиция готовила завтрак, как будто ничего не произошло. Шум сковороды, запах масла и яблок — всё это било по воспоминаниям сильнее, чем хотелось бы. Она обернулась, услышав шаги, и её улыбка была простой, тёплой, будто не было ни ночи, ни криков, ни боли.       — Доброе утро, — сказала она.       Кейтлин едва заметно кивнула, села за стол. Поправила ортез, поставила трость рядом — руки должны были чем-то заняться. Но в тот же момент перед ней оказались оладьи. Золотистые, тёплые, с корицей. И кружка фруктового чая.       Кейтлин застыла.       Этот запах — он вернул её в прошлое с такой силой, что сердце сжалось. Та же кухня. Редкое воскресное утро, когда мама была свободна и отпускала повара. Солнце пробивается сквозь шторы. Мама ставит тарелку на стол, сама в муке по локоть, волосы выбились из причёски, но в глазах — смех. Она всегда делала оладьи с яблоками. Это было их маленьким ритуалом.       Кейтлин тогда — совсем девчонка. Смеётся, берет оладьи и складывает их один на другой, строя башню. Чем выше, тем лучше. Мама качает головой, говорит, что еда не для игры, но потом, смеясь, подкладывает ещё один, «чтобы получилось выше». И Кейтлин чувствует себя счастливой. Невероятно счастливой.       Но потом пришло то время — её переходный возраст. Она перестала строить башни. Перестала смеяться. Начала сторониться. Тогда ей казалось, что она взрослеет, что так и должно быть. Теперь же казалось — это было предательство. Глупое, юношеское, настоящее.       Она смотрела на тарелку и думала: если бы можно было вернуться, она бы встряхнула ту самую подростковую себя. Заставила бы строить эти башни до конца. Может быть, всё пошло бы иначе. Может быть, родители не погибли бы.       Как будто оладьи вообще имели влияние на войну.       Слова ударили по голове так резко, что она качнула ею, будто пытаясь вытряхнуть мысль. Подцепила вилкой оладий и, дрожащей рукой, начала складывать один на другой. Маленькая пирамидка. Шесть штук — всё, что было. Но она стояла.       — Мне… стыдно за вчера, — выдохнула Кейтлин. Голос её был низкий, хриплый. — Жаль, что я разбудила тебя.       Фелиция молча шагнула ближе. Тихо, без лишних движений, положила ладонь ей на спину. Прикосновение было тёплым, родным.       — Всё в порядке, — сказала она тихо. — Ты в безопасности. Здесь ты можешь быть собой. Какой угодно. Я рядом.       У Кейтлин предательски задрожали губы. Она отвернулась, чтобы скрыть выражение лица. Башня из оладий дрожала вместе с её дыханием.       — …Спасибо, — выдохнула она почти неслышно.       Но в сердце звучал лишь один образ — руки матери, подкладывающей ещё один оладий в башенку, и смех, которого больше нет.

***

      Кейтлин сбежала. Просто взяла и вышла, будто стены дома стали слишком тесными, давили на грудь, как будто воздух внутри был тяжёлым и липким. С Фелиций рядом каждый миг превращался в странную, изощрённую пытку — не потому что та делала что-то не так, а потому что её забота обнажала слабости, которые Кейтлин прятала ото всех.       Шорты. Проклятые шорты. Она не надевала их целую вечность — шрамы жгли не кожу, а душу, напоминали обо всём, что было. Но с её помощью Кейтлин всё же решилась. Лёгкая ткань словно прижималась к прошлому, обнажая то, что она так долго пыталась скрыть. Футболка спасала ровно настолько, насколько могла: простая, просторная, безвкусно-честная. Майку надеть было бы проще, но рука… Нет. Слишком заметно. Слишком уязвимо. Слишком опасно.       Она вышла на улицу. Трость в её руке стала вторым сердцем — каждый стук по плитке отзывался в груди, будто внутри неё бился металлический ритм.       Стук-стук-стук.       Город отвечал ей собственным гулом: редкие голоса, смех за углом, скрип открывающейся двери, запах свежесваренного кофе, впитавшийся в воздух. Она шла и не думала куда. Не думала зачем. Просто двигалась, словно тело само тянуло её вперёд.       Мысли упирались в одно имя.       Вай.       Стоило бы набрать её, услышать голос, спросить про экзамен. Но телефона в кармане нет, а значит — не получится. Самый лёгкий вариант был — вернуться и узнать у Фелиции, она наверняка знала. Но… это было бы неправильно. Слишком просто. Слишком чуждо.       Когда ноги привели её к Зауну, Кейтлин остановилась и глубоко вдохнула. Воздух здесь был иным: более влажным, с привкусом металла и дыма. Мост встретил её холодной прохладой железа, над головой тянулись массивные конструкции, по которым ветер играл свистящие мелодии. Миротворцы дежурили, как всегда, привычные силуэты в форме. Она кивала, улыбалась, иногда останавливала шаг, чтобы пожать руку. Но это всё было на автомате.       Настоящее Кейтлин находилось далеко. В руках Стэба, который присылал фото с кросса. В кабинете Лориса, где Вай склонялась над техникой, волосы падали на лицо. В сообщениях Экко, где та выглядела чуть увереннее, чем обычно. Скай, смеющаяся рядом и показывающая бинты. Кейтлин видела всё это глазами других — и в груди у неё разливалось тихое, тёплое счастье. Маленькое, опасное, такое, что хотелось спрятать и никому не показывать.       Она знала, чего хочет. Хотела быть рядом. Хотела смотреть, как её стажёр растёт, спотыкается и поднимается, учится и ошибается. Хотела чувствовать, что может направить её, поддержать, увидеть, как из робкой девчонки рождается сила. Чёрт. Она знала. И именно это знание пугало сильнее всего.       Трость снова ударила по плитке.       Стук. Стук.       Ветер трепал футболку, по коже бежали мурашки. Нога сводила судорогой, рука болела, дыхание сбивалось. Она чувствовала всё — слишком остро, слишком живо. И вместе с этим — внутренний крик: «Я идиотка. Полная идиотка».       Но разве это плохо — быть идиоткой из-за такого?

***

      Заун жил своей обыденной, шумной жизнью. Узкие улицы были полны людей: женщины торопливо тянули за собой корзины, мужчины, пахнущие металлом и потом, шагали на смену; где-то гремела тележка с углем, скрипела плохо смазанная ось. Дети носились по мостовой, визжа, бросались друг в друга камешками и мятой бумагой. В воздухе стоял запах ржавчины, жареного мяса и сигаретного дыма.       Кейтлин шла медленно, опираясь на трость. Тело тянуло, привычная боль саднилась где-то глубоко под кожей, но больше всего раздражало другое: пустая пачка в кармане. Она достала её на всякий случай — вдруг ошиблась? Нет, пустая.       — Чёрт… — выдохнула она почти шёпотом. Хотелось курить так, что язык тянуло к небу.       На перекрёстке она заметила стайку парней. Шестнадцать, семнадцать, может чуть больше. Дешёвые куртки, сбитые кеды, лихие ухмылки. Один стоял в центре, высокий, плечистый — держал сигарету в пальцах, выпуская дым кольцами. Остальные, пониже, смеялись, подзадоривали друг друга, делали вид, что им всё можно.       Кейтлин на секунду задержалась. Вариантов не было — деньги она не взяла, а курить хотелось. Она выдохнула, чуть улыбнулась и пошла прямо к ним, спокойно, как будто это её улица, а они тут гости.       — Не найдётся сигареты? — сказала она легко, будто речь шла о самом обычном одолжении.       Парни переглянулись. Один тонкий, с прыщавым лицом, присвистнул и протянул:       — О-о, да тут у нас леди нашлась…       Но его ладонь тут же встретила быстрый подзатыльник от высокого. Тот даже не смотрел на него — просто отмахнулся, как от мухи. Затем молча достал сигарету, протянул Кейтлин и, не моргнув, поднёс к ней огонь.       — Спасибо, — кивнула она и затянулась глубоко. Горло обожгло, но через секунду накатила волна облегчения. Она прикрыла глаза, позволив дыму растечься внутри.       Секунду постояла молча, потом перевела взгляд на высокого:       — Как дела?       Тот ответил густым басом, чуть глухим, будто из глубины груди:       — Всё как у всех.       Кейтлин кивнула. Между ними повисла простая, спокойная тишина. В это время остальные парни зашептались, переглядываясь, хихикая, но высокий лишь бросил на них взгляд — тяжёлый, короткий. Стая тут же притихла.       Она снова посмотрела на сигарету, на то, как пепел тонкой полоской тянется к земле. Спросила буднично:       — У кого такие берёте?       Один из мелких ухмыльнулся, зубы желтоватые:       — Съебалась бы ты отсюда, а? — выплюнул, надеясь произвести впечатление на друзей.       Кейтлин даже не перевела на него взгляд. Её глаза остались на большом. Тот не шелохнулся, потом спокойно сказал:       — У Бензо. Лавка на нижнем проспекте.       — У Бензо… — усмехнулась Кейтлин, затягиваясь в последний раз. — Там я ещё не была. Видимо, пора.       Она медленно выдохнула, бросила окурок на землю и раздавила его носком. Переложила трость в правую руку, потом вдруг снова опёрла её и протянула парню ладонь:       — Кейтлин.       Тишина стала напряжённой. Мелкие напряглись, словно ждали подвоха. Но высокий лишь посмотрел на неё внимательно, чуть прищурился и крепко пожал руку:       — Клэгг.       Его ладонь была тёплой, шершавой, сильной. Кейтлин улыбнулась — спокойно, чуть иронично. Снова взяла трость, развернулась:       — Спасибо за сигарету. И за разговор. Еще увидимся.       Она пошла дальше, оставив за спиной их взгляды и тихие перешёптывания. Внутри всё ещё приятно горел никотин, и на лице играла лёгкая улыбка — то ли от сигареты, то ли от того, что Заун всё-таки умел удивлять.

***

      Кейтлин сидела на старой скамейке, которая давно потеряла вид. Краска облупилась и лежала чешуйками под ногами, древесина потемнела от влаги и времени, а в щели пробивалась трава. Скамейка была холодной, и этот холод медленно пробирался сквозь ткань её шорт к коже, напоминая, что покой здесь — иллюзия.       Она закрыла глаза. Внутри царила та же качка, что и снаружи: день то вспыхивал редкими островками нормальности — мгновением, где можно было вздохнуть чуть свободнее, — то тут же скатывался в вязкое, отвратительное настроение, от которого всё внутри будто гнило. Мысли скакали, били в разные стороны, и сердце не знало, к чему ему привыкнуть — к облегчению или к тяжести.       Трость крутилась в её пальцах неловко, неуклюже. Она была чужой вещью, всегда чужой. Дерево было гладким, отполированным, но от этого только казалось ещё холоднее — оно никогда не согревалось в её руке, не становилось её продолжением, хотя она отчаянно убеждала себя в этом. Кончик трости царапал поверхность скамейки, оставляя мелкие борозды, будто напоминая: «ты опираешься не на себя».       Мимо пробежала девушка в спортивном костюме. С плеч свисали утяжелители, они звякали в такт её бегу. Её шаги были уверенные, лёгкие, отскакивающие, в них слышалась сила и жизнь. Она пронеслась мимо, и Кейтлин приоткрыла глаза, следя за ней. В груди что-то болезненно сжалось.       Она бы тоже побежала. Чёрт с ней, с рукой, — она справилась бы и без неё. Но равновесие, устойчивость, свобода движения… их не вернуть. И именно это лишение резало острее всего. Не сама боль, не ссадины прошлого, а именно отсутствие свободы — не мочь сорваться с места, бежать куда угодно, чувствовать, как тело живое, как оно слушается.       В такие моменты память подсовывала самый ядовитый яд: а если бы тогда… она не прикрыла Лориса? Может, осталась бы нога. Осталась бы возможность идти, бежать, чувствовать ветер, чувствовать жизнь. Тогда бы её мир не был таким поломанным.       Эти мысли были мерзкими, липкими. Она почти ощущала их на коже. И как всегда — резко, с усилием — отгоняла их прочь. Жизнь Лориса была важнее. Была и есть. Гораздо важнее её боли, её тела, её чувств. Но даже эта правда не закрывала пустоты. Она жила с ней, как с зияющей дырой, с немым напоминанием о цене.       Кейтлин поднялась. Медленно, тяжело. Спина напряглась, мышцы ноги дрогнули, пальцы на секунду сжались на рукояти трости до белизны. Движение далось трудно, но она встала, поправила шорты, чуть тряхнула плечами, словно скидывая липкий налёт мыслей. Сделала первый шаг. Потом ещё один.       Она не знала, куда идёт. Шаги звучали глухо по камню мостовой. Улицы были шумные, люди проходили мимо, смеялись, переговаривались, не замечая её — и в этом было что-то даже облегчённое: пусть мир идёт дальше, не оглядываясь.       И вдруг — мысль. Тихая, осторожная, будто сама боялась зазвучать. А если… к Вай? В дом, где жила её семья.       Мысль зацепилась за что-то внутри.       Может, это было бы не так уж плохо.       Может быть.       Может быть?       А может быть — действительно было.

***

      Кейтлин стояла перед дверью, будто перед стеной, что отгораживает её от целого мира. Дерево было тёмное, потёртое, с глубокими царапинами, будто кто-то когда-то бил по нему кулаками. Медная ручка блестела в мягком вечернем свете, будто насмехаясь: всего лишь поверни, всего лишь постучи. Но рука не поднималась.       Пальцы сжимали трость до боли, суставы побелели. Казалось, шаг — и всё изменится. Но вместо шага — ступор. В груди поднималась липкая волна страха, не поддающаяся объяснению.       Бояться выстрела? Нет.       Бояться врага? Нет.       Она боялась всего лишь звука — сухого стука костяшек о дерево.       Я трусиха. Смешно. Абсурдно. Нелепо.       Она выдохнула, но стало только тяжелее. Просто прийти вот так, без звонка, без слов — неправильно. Вдруг нарушит покой, влезет туда, где её не ждут?       Она отступила. Села чуть в стороне, на низкий бетонный бортик, где трава пробивалась между трещинами. Трость легла рядом. Она обняла колени и уткнулась в них лбом. Веки сомкнулись, и мир остался за пределами этой скорлупы. Шорохи улицы были далекими: детский смех на соседнем перекрёстке, звон металлической посуды из открытого окна, лай собаки где-то за двором. Всё это шло мимо неё. Внутри же гул — вина, стыд и бесконечный вопрос: зачем я вообще пришла?       Минуты тянулись вязко, как густой мёд. Сколько прошло — пять, десять, полчаса? Казалось, вечность.       — …Кейтлин?       Голос. Неуверенный, чуть с хрипотцой, но узнаваемый до боли. Вай.       Сердце ухнуло вниз.       Кейтлин вскочила так резко, что сама удивилась скорости. Тело не выдержало порыва: правая нога предательски дрогнула, и всё закружилось. Земля пошла навстречу, но чужие руки подхватили её прежде, чем она упала.       Тепло чужого плеча, надёжный упор. Вай держала её.       Кейтлин почувствовала, как лицо вспыхнуло. Жар бросился к щекам, к ушам, даже к шее. Она поспешно перехватила трость, неловко поправила ремни ортеза, будто это могло скрыть её смущение.       — Всё в порядке? — голос Вай был мягким, но настороженным.       — Н-нормально, — Кейтлин прокашлялась, будто этим могла вытолкнуть застрявший ком слов. — Просто… — Она оборвала фразу, качнув головой.       Вай улыбнулась — лёгкой, чуть виноватой улыбкой.       — Может, зайдёшь?       Эти слова пронзили, как выстрел. Хотелось сказать да, хотелось шагнуть вперёд и больше не сомневаться. Но страх снова поднял голову, холодный и упрямый. Кейтлин поджала губы, качнула головой.       — Я только хотела сказать, — произнесла она слишком ровным голосом, — что «вопрос–ответ» перенесли на понедельник. Мэл не успевает к воскресенью. Севика вызвалась уладить все с прессой и общим возмущением.       — Поняла, — тихо кивнула Вай.       Повисла тишина. Они стояли напротив друг друга, и воздух между ними казался натянутой струной. Вай переступала с ноги на ногу, будто не знала, куда себя деть.       — Как экзамен? — наконец спросила Кейтлин, не выдержав.       Щёки Вай вспыхнули алым. Она потупила взгляд.       — Сдала.       Улыбка сама расправилась на лице Кейтлин. Широкая, теплая, безо всякой защиты.       — Я так рада… — слова вышли мягкими, почти шепотом. — И горжусь тобой.       Вай вспыхнула ещё сильнее. Рука её неловко скользнула к затылку, пальцы прошлись по коротким волосам, и она отвернулась на миг, будто прячась.       Кейтлин смотрела на неё и чувствовала, как внутри распускается тепло. Словно в груди зажёгся маленький огонь, и он освещал всё вокруг.       — Я всё сказала, — выдохнула она. — Но если захочешь… можно вместе подготовиться к следующему экзамену. Или обсудить заседания. Ты можешь прийти ко мне. Или я к тебе.       Господи, что она несёт? Слова срывались сами, нелепые, слишком прямые. Она готова была вцепиться зубами в язык.       Но Вай подняла глаза.       — Я бы пришла вечером.       Мир качнулся. Сердце прыгнуло к горлу. Улыбка снова пронзила лицо Кейтлин — смущённая, искренняя, почти подростковая.       — Я буду ждать.       Они обменялись коротким кивком, и Кейтлин поспешила уйти. Почти сбежала, слыша, как гулко стучит сердце.       Внутри всё кипело. Стыд и радость, страх и восторг сплелись в один клубок. Она чувствовала себя идиоткой. Такой идиоткой, что хотелось кричать. Но кричать не от боли — от чего-то другого. Теплого.       Потому что всё это, несмотря на всю нелепость, казалось… правильным?

***

      Кейтлин выдернула повара из его заслуженного выходного так, будто это было вопросом государственной важности. Он, конечно, ворчал, тяжело вздыхал, изображал мученика, но когда она спокойно предложила оплату в два, а потом в три раза больше, его глаза предательски блеснули. Все эти разговоры о «свободе времени» растворились — деньги перевесили. Она даже не чувствовала вины: для неё они были всего лишь бумагой, куском нарисованного авторитета. В её руках — пустой символ, который сегодня превращался в инструмент, чтобы заставить мир танцевать под её ритм.       Кабинет встретил её привычным хаосом, который она запрещала убирать. Книги, сваленные в стопки, часть которых давно осела на полу. Бумаги с заметками, исписанные наспех, то с жирными чернилами, то карандашом, — как будто каждая строчка писалась человеком, который больше никогда к ней не вернётся. На столе валялись две чашки с остатками кофе, чёрные края которых давно застыли и превратились в бурые разводы. По полу рассыпалась мелочь — медные монетки, крошки от сухого хлеба. Пахло затхлой бумагой, железом чернильниц и слегка — её лекарствами.       Она взялась за уборку сама. Одной рукой — тяжесть в каждом движении. Бумаги упрямо скользили из пальцев, и несколько раз ей пришлось опускаться на колени, чтобы собирать рассыпавшиеся листы. Хромота была невыносима — каждый шаг отдавался тупой болью, как будто её кость кто-то зажимал в тиски. Трость мешала, неловко упиралась в стол, падала. Но она упрямо продолжала. Стирала пыль со стола, отодвигала кресло, переставляла книги. Не идеально — но хаос уступил место хоть какому-то порядку. И впервые за последнее время комната перестала напоминать приют для усталых и поломанных вещей.       Повар тем временем стучал кастрюлями где-то на кухне. В воздухе начинали смешиваться запахи — поджаренного лука, масла, свежего хлеба. Живой, домашний аромат, который заставлял сердце Кейтлин биться чуть мягче, медленнее. Она села в кресло, откинула голову на спинку. Радио тихо трещало на полке, играло старую мелодию, а голос диктора, с хрипотцой, будто лениво рассказывал о погоде. Она закрыла глаза, и улыбка сама собой коснулась её губ.       Чувства были странными. Внутри что-то бурлило, как вода под крышкой, вот-вот готовая убежать. То ли радость, то ли предвкушение. Какой-то новый, слишком острый вкус, к которому она ещё не привыкла.       Она замерла, открыла глаза и медленно потянулась к ноутбуку, который лежал на тумбочке. Холод алюминия под пальцами немного отрезвил. Экран загорелся, белое свечение выхватило её черты: уставшие глаза, синеватые тени под ними, чуть обветренные губы, и эту тень улыбки, не исчезающую даже в этом моменте.       Открыла чат с Виего. Пустая строка. Каретка мигала.       Как сердце, только в миниатюре.       Пальцы зависли над клавиатурой. Каждое движение казалось лишним.       Написать?       Сказать то, что грызёт её внутри?       Господи, да что сложного?       Но мысль обнажить себя, даже в буквах, даже перед психиатром, пугала сильнее, чем встреча с вооружённым преступником, когда у самой есть только кулаки и воля.       Она думала о лекарствах. О том, как они окрашивают мир в слишком резкие тона. Радость — как взрыв. Боль — как нож. Всё слишком ярко, слишком сыро.       Может, это они заставляют её дрожать при мысли о простой встрече?       Может, это искусственная подмена?       Или нет?       Может, это она?       Настоящая?       Та, что слишком долго держала себя в клетке железной выдержки и теперь не знала, как сдерживать дрожь в пальцах.       Наконец она набрала короткий вопрос. Несколько слов. Жалкие, осторожные, будто сказанные чужим голосом. Нажала «Enter». И тут же закрыла вкладку, словно боялась, что экран успеет прочитать её мысли глубже, чем сам адресат.       Она откинулась в кресле. Сильный вдох. Медленный, вымученный выдох. Сердце колотилось.       Это не должно быть так.       Не должно быть так остро.       Не должно быть так неуправляемо.       Кейтлин не такая.       Кейтлин должна быть другой.       Но сердце не слушалось. Оно билось громко, гулко, как пойманная в клетку птица, которая отчаянно рвётся наружу.

***

      Вай стучала в дверь уже несколько минут. Сначала тихо — так, будто боялась нарушить чужой покой. Потом сильнее, громче, но всё равно без ответа.       И от этого внутри начинало расти беспокойство: это же Кейтлин.       Она всегда замечает. Она видит то, что ускользает от других, слышит даже то, что произносится шёпотом. И если уж Кейтлин не отвечает — значит, что-то не так.       Вай машинально сжала кулак и медленно выдохнула, стараясь успокоить себя, но сердце всё равно било тревогу.       Дверь наконец открылась. На пороге стоял мужчина в белоснежном костюме и колпаке. Чисто выбритый, пахнущий специями и чем-то сытным — жареным мясом или бульоном. Повар. Вай сразу поняла, что это он. Мужчина недовольно крякнул, бросив через плечо:       — Мисс Кирраман в кабинете, — и, не дождавшись ответа, удалился, оставив за собой шлейф кухонных запахов.       Вай даже слова не успела вымолвить.       Она снова тяжело вдохнула. Собрала в кулак ту странную, неровную смелость, которая становилась чуть больше каждый день, с тех пор как в её жизни появилась Кейтлин. Поднялась на второй этаж. Ступени были идеально чистыми, блестящими.       Вай всегда казалось это слишком.       Около кабинета Вай остановилась и снова постучала. Опять тишина. Сердце забилось быстрее.       Секунда. Две. Пять. Тридцать. Минута.       Она не выдержала и осторожно приоткрыла дверь.       И застыла.       Кейтлин спала в кресле.       Нет, не спала — вырубилась. Измотанная. В той же самой одежде, что была на ней днём, только немного помятая. Радом ноутбук. В правой руке всё ещё зажата тряпка — вот-вот выскользнет и упадёт на пол. Ноги как-то странно изогнуты, явно в поисках положения, где меньше тянет бедро. Левая рука зажата в ортезе, слишком туго, слишком неестественно. Даже со стороны было видно — так нельзя, ей будет больно, очень больно, когда она проснётся.       У Вай в груди всё болезненно сжалось. Она вдруг почувствовала чужую боль так ясно, будто сама сидела в этом кресле.       Она подошла осторожно, медленно, как будто боялась разбудить её шагами. Уже знала это кресло, знала рычажок сбоку. Нащупала его пальцами и аккуратно надавила. Спинка плавно опустилась, и вместе с ней — сама Кейтлин. Та чуть пошевелилась, перевернулась на правый бок, прижала колени к груди и сжалась клубком.       Вай накрыла её пледом. Не сразу решилась — в комнате было тепло, но мысль, что Кейтлин может проснуться ночью и не суметь натянуть его, решила всё.       И вдруг Кейтлин зашевелилась. Лицо сморщилось, губы зашептали несвязные слова. Она застонала, тихо, почти жалобно, и сжалась ещё сильнее. Тело напряглось, дрогнуло, словно её била дрожь. Из уголка глаза скатилась слеза — крошечная, как будто она стеснялась даже во сне показать свою слабость.       У Вай всё оборвалось внутри. Она стояла над ней и не знала — тронуть? разбудить? оставить? Сердце колотилось в груди так громко, что, казалось, Кейтлин должна услышать даже во сне.       Но она всё же решилась. Осторожно присела рядом, протянула руку и неуверенно коснулась её волос. Пальцы начали медленно перебирать тёмные пряди, гладить их мягко, круговыми движениями, как делают, успокаивая ребёнка.       И чудо произошло. Лоб Кейтлин разгладился. Дыхание стало ровнее. Тело перестало так отчаянно дрожать. Слёзы высохли. Она немного расслабилась, распрямила ноги — не до конца, но уже не так болезненно.       Она устроилась удобнее, продолжая гладить её волосы. Ей казалось, что именно этим — только этим — она может сейчас помочь Кейтлин. И в какой-то момент в голову пришла простая мысль: если понадобится, она будет сидеть здесь ещё.

***

      Кейтлин просыпалась мучительно медленно, будто пробираясь сквозь вязкий слой сна и боли. Голова раскалывалась, в висках пульсировало, желудок снова сжимало в тугой узел. Она приподнялась, тяжело втянув воздух сквозь зубы. В темноте кабинета всё казалось чужим и непривычным — тени вытянулись, лампа молчала, книги на полках будто смотрели на неё пустыми обложками.       Осознание пришло не сразу. Плед. Кресло откинуто назад. И… воспоминание — лёгкие касания по голове. Пальцы, осторожно скользящие по её волосам, почти нереальные, но оставившие след в полусне. Сердце неприятно кольнуло, когда она обернулась.       Вай.       Чёрт.       Она сидела рядом, уснув, неловко согнувшись на стуле. Голова опустилась на грудь, волосы сползли на лицо, дыхание ровное, чуть шумное. Всё внутри Кейтлин болезненно сжалось. Так они точно не собирались проводить вечер. Всё опять пошло не так. Она испортила. Она всегда всё портит.       Кейтлин села ровнее, потёрла лицо ладонью, и в этот момент её резко скрутило. Горло сжалось. Она едва успела подняться и почти на ощупь дойти до ведра в углу кабинета — привычного спутника её нынешней жизни. Тело выгнулось, её вырвало. Она пыталась дышать тихо, но всё равно звук эхом отразился от стен.       Вай дёрнулась, подняла голову, потерла затёкшую шею. Её сонная, чуть растерянная физиономия сменилась паникой, когда она увидела Кейтлин на коленях. В следующую секунду Вай уже была на ногах.       — Эй… помочь? — её голос дрогнул.       Кейтлин, не поднимая взгляда, выдавила хрипло:       — В комнате. Таблетки… и вода.       Вай кивнула и почти побежала по коридору.       Комната Кейтлин встретила её идеальной стерильностью — всё ровно, как по линейке, ни пылинки. Даже запах казался «правильным», чуть холодным. У Вай заледенело внутри: она понятия не имела, где искать лекарства. Вернуться и спросить? Нет, это слишком долго.       Она открыла тумбочку. На нижней полке — аккуратные папки и стопки фотографий. Один снимок зацепил взгляд: маленькая Кейтлин, сияющая улыбка, родители рядом, свет в глазах. Сердце Вай сжалось. Она поспешно захлопнула. Не её дело.       Вторая полка. Наконец. Таблетки разложены по дням недели, аккуратно подписаны. Всё под контролем. Она схватила нужные и, прихватив бутылку воды, почти бегом вернулась в кабинет.       Кейтлин уже сидела в кресле. Без футболки, без ортеза. Правая рука массировала левую, но вид от этого был только хуже: кожа почти синюшная, с пятнами от уколов, сухая, будто чужая.       Вай замерла. Горло пересохло.       Кейтлин не смотрела на неё. Просто протянула руку, взяла таблетки, запила водой. Слишком спокойно. Слишком ровно. Будто всё это — обыденность.       — Иди спать, — произнесла она всё тем же холодным тоном.       Вай нахмурилась.       — Я… не хочу…       Кейтлин подняла взгляд, и этого хватило, чтобы Вай оборвала фразу на полуслове. Лёд. Чужой. Слишком резкий. Она невольно отступила, дыхание сбилось.       — Я всё сказала, — Кейтлин произнесла тихо, но так твёрдо, что от этого становилось только тяжелее.       Вай прикусила губу. Господи, это же нет. Самое прямое и ясное «нет», от которого хотелось провалиться сквозь землю. Но ноги не слушались. Сердце гнало её вперёд.       — Я останусь, — тихо, почти упрямо выдохнула она. — Пока ты не начнешь чувствовать себя лучше.       Кейтлин смотрела секунду — долгую, давящую, такую, что Вай стало страшно. Настоящая ошибка. Она поверила в себя слишком сильно.       — Ты нарушаешь правила, — холодно произнесла Кейтлин, отворачиваясь. — Правила, по которым ты вообще работаешь здесь.       Вай почувствовала, как дрожат руки. В груди колотилось что-то тяжёлое, не дающее отступить.       — Мне всё равно, — выдохнула она еле слышно. — Я останусь.       Кейтлин вдруг усмехнулась. Коротко, почти безрадостно. Уставилась в пол. Потом всё же подняла глаза — и в них впервые мелькнуло нечто иное. Может, удивление. Может, надежда. Может, страх.       — Это что-то новое, — сказала она тихо.