По кругу

Прошлое. — Иди сюда, — Саша подтащила стул к окну и указала на него Арсению.       Он не спросил зачем — просто с улыбкой сел. — Таааак, — она провела рукой по его волосам, слегка взъерошивая прическу, — такой великолепный свет нельзя упустить.       А дальше — тишина, нарушаемая только тихими щелчками затвора Сашиного фотоаппарата. Она меняла ракурсы, стараясь ухватить лучи света на кончиках его волос, тепло солнца в его глазах. Он, привыкший позировать, умело двигался и менял эмоции. — Тебе на телефон снять? — спросила Саша, скорее ради вежливости — она знала ответ. — Конечно, сними.       Она часто фотографировала его, он — обожал эти моменты. Неделя в Берлине шла не как отпуск — как другая жизнь. Оторванная, свободная. Без звонков, без «должен». Только они. Оставалось ещё три дня. Он не сказал, что специально перенёс рейс, чтобы задержаться. Она — что отказалась от заказа. — Готово, — Саша протянула ему телефон с десятком новых фотографий. — Спасибо, — он притянул её за пояс шёлкового халата и поцеловал, — ты единственная, кто не устаёт меня фотографировать. — Я просто знаю, что ты ищешь встречи со мной именно для этого, — усмехнулась Саша ему в губы. — Именно, — поддержал её шутку Арсений, — ведь больше достоинств у тебя нет. Саша щёлкнула ему по носу. Он смешно сморщил его. — Смотри, договоришься — и ничего кроме фотографий от меня не получишь. — Я променяю все свои фотографии на что-то другое от тебя, — он резко вскочил, закинув её к себе на плечо, как игрушку, и побежал, под звуки её смеха, в спальню.       Берлинский отпуск был идеальным: утренний кофе в турке, халат, такой длинный, что цеплял пол и пушился нитками; завтраки в уютных кафе, долгие прогулки. Они находили странные музеи, винтажные лавки, бродили по блошиным рынкам. Однажды забрели в полуразрушенный костёл и, сев на фрагмент красной кирпичной стены, молчали. Саша зарисовывала его в своём скечбуке, сопровождавшим её везде и всегда, а Арс наслаждался тишиной и сокровенным чувством, возникающим всегда, когда она рисовала при нём. — Давай съездим куда-то ещё? — сказал он, когда скетчбук захлопнулся. — Прямо сейчас? — Нет. В следующий раз. Рим, Париж, Барселона. Или что-то менее туристическое. — Я хочу в Амстердам, там такая нетипичная архитектура. И проститутки. Я бы сняла одну только чтобы нарисовать.       Арсений расхохотался, — Я бы хотел при этом присутствовать. — Помог бы с выбором подходящей модели?       Он смущенно опустил глаза, замялся в поиске нужных слов. — Неужели тебе неловко? — Саша искренне веселилась и вместе с тем умилялась его внезапной робости. — Обычно о таком не говорят с девушками, — он хитро посмотрел на неё, — я просто на мгновение забылся, что ты самая необычная девушка из всех. — Ох и льстец вы, Арсений, — покачала головой она, но улыбку не скрывала. — Ни на каплю, — совершенно серьезно парировал он.       Этим же вечером, в шумном баре, где пожилой немец играл на аккордеоне, посетители сидели за длинными дубовыми столами, а пиво разливалось исключительно пинтами, Арсений не мог сдержать своё воображение. Оно уносило его в мечты мгновенно и сразу — ярко и глубоко. Хватало секунды, и он уже гулял с Сашей по Риму. Приезжал к ней в Вену. Ждал у себя в Питере, или в Москве — не важно. Он бы обязательно приехал на одну из её выставок. Она сидела рядом, зарисовывая дедушку-аккордеониста небрежными быстрыми штрихами. Смеялась его глупым шуткам, чокалась с соседями по столу и пыталась перевести Арсению фразы с немецкого. И он не знал, что хуже — забыть этот вечер или сохранить его в памяти навсегда.       На следующей день они проспали почти до обеда — немыслимо поздно, по меркам Арсения. Он проснулся немногим раньше и выскользнул на кухню. — Чем пахнет? — Саша, помятая после вчерашнего веселья в баре, вышла из спальни.       На ней была его футболка — впервые. Он застыл у сковородки.       А Саша медленно подошла к нему, оперлась лбом о плечо, — Голова трещит, пить пиво пинтами – зло, — опустила взгляд на плиту и оценила, что у трёх из пяти яиц желток сохранился целым, — я сварю очень крепкий кофе.       Спустя десять минут она сделала первый глоток доппио и мир вокруг перестало быть серым, — Ты выглядишь слишком бодрым. — Что поделать — такой организм, — он поставил перед ней тарелку с завтраком, — ваша любимая глазунья, mademoiselle. — Merci, ma chère, — отозвалась Саша. — J'espère que tu te sens mieux, — и он присел рядом. — Ты когда-нибудь перестанешь удивлять? — Саша замерла с вилкой в руке, — Что ты сказал? — “Надеюсь, вам станет лучше.” Не беспокойся — мои познания французского весьма скудны.       Она не ответила. Арсений, с французским языком на губах, слегка пригоревшая яичница, похмельный гул в голове — всё вместе это составляло идиллическую картину неизвестной ей жизни. Такой, в которую либо ныряют с головой, либо бегут, как от лесного пожара.       После завтрака они никуда не пошли, просто валялись в постели под любимый сериал, неожиданно найденный на одном из телевизионных каналов. Немецкий перевод их не смущал — они оба знали все реплики наизусть. Саша листала скетчбук, провела пальцами по наброску костёла и силуэту Арсения среди развалин. Однажды, лет пять назад, она окинула его тело взглядом, заглянула в глаза и спросила “можно я тебя нарисую?”. В её глазах был детский восторг и безумный огонь. Конечно, он согласился. И его не смутило, что вопрос был задан почти сразу после секса и она попросила его остаться так же, на неразложенном диване, абсолютно голым. Он лежал максимально не шевелясь и лишь искоса поглядывая на неё за работой. Она никогда не просила нарисовать его ни до, ни после этого.       И вот теперь, она даже не спрашивая и не таясь, вновь сохранила его грифелем на бумаге, — Когда-нибудь я обязательно напишу тебя маслом, с натуры — выдала она сокровенное.       Арс заглянул в скетчбук — в этом блокноте жили странные, сырые, дикие, настоящие идеи Саши. Некоторые страницы она рвала, не давая даже заглянуть. Сейчас она просто молча передала его — как амулет, как признание. Он раскрыл первую страницу, будто святыню, и начал медленно листать. — Чем ты сейчас занята? — Готовлюсь к Лондону. Совместная выставка, не сольная, но галерея сильная. Хочешь, покажу? — Даже не сомневайся.              Она протянула телефон. Он смотрел, как всегда — внимательно, на полвдоха, будто не мог позволить себе отвлечься ни на секунду. — Уверен, у зрителей пойдут мурашки, — сказал он наконец. — Было бы чудесно, — выдохнула Саша. — Будет, — он вернул ей телефон, — ты не просто выросла — взлетела. Я не разбираюсь в технике, но чувствую. — Это очень ценно, — голос слегка дрожал. —       Особенно от тебя, ведь ты видел самые постыдные мои работы. — Не припоминаю таких, — он пытался вспомнить, что могло ей показаться недостойным. Не нашёл. — Всё, что я рисовала на заказ, тогда, в Питере — сжечь, — она отвернулась к стене, со злостью поджимая губы. — Радикально. — Это не искусство, это не я. Лишь попытка заработать денег, — она всё ещё не могла позволить себе посмотреть на Арсения. — Это твой путь. И в нём, и в каждой работе, есть часть тебя. Ты стоишь на фундаменте из этих работ, — он накрыл её руку своей. — Просто иногда хочется стереть всё прошлое, чтобы не мешалось. — Или принять — тогда оно станет не грузом, а опорой.       Саша резко повернулась. Ей хотелось кинуться ему на грудь, как на спасательный круг. Но она лишь улыбнулась, — С тобой никакой психолог не нужен, – заключила она.       Теперь пришло время Арсению грустно ухмыльнуться и отвернуться к окну, — Сапожник без сапог. — Что тебя гложет? — он мягко дотронулась до его подбородка, разворачивая лицом к себе, — когда ты грустишь у тебя глаза цвет меняют, ты в курсе? — Нет… — прошептал он, — темнеют? — Темнеют от злости. От грусти синеют. А когда ты весёлый — становятся светло-серыми, прозрачными льдинками. Тогда жёлтые вкрапления видны лучше. — У меня есть жёлтые вкрапления в глазах? — от сжал её пальцы, всё ещё касающиеся его кожи. — Конечно. Я увидела их в нашу первую встречу.       Он опустил ладонь на её щеку. Погладил выступивший над скулой румянец. Поцеловал — не как мужчина, умеющий это делать. Как мальчик, ищущий спасения. — Болит? — она прижалась ладонью к его груди, прямо к сердцу. — Очень. С тобой — сильнее. Ты честная. Ты не ищешь лазейки, не предаёшь себя, не отступаешь. Откуда в тебе столько силы?       Она не ответила сразу. Только смотрела — на него, в него, через него. — Не знаю. Я просто живу. По-другому не умею. Он уткнулся лбом в её висок, обнял, и его плечи задрожали. Она чувствовала, как он сжимается внутри — будто весь собрался в один болезненный ком. — Я ушёл из театра. И слишком легко это сделал. Поддался. Сначала думал: какая разница — сцена или камера? Главное — зритель. Но теперь… Только пустота. Эфиры, гонорары, овации — и пустота.       Он замолчал, на мгновение. Потом, как будто прыгнул в прорубь: — Я больше не актёр.       Саша прижала его к себе. — Продолжай. Пожалуйста, только не молчи. — Я просыпаюсь и думаю: "Кого я сегодня развлеку?" Не проживу, не сыграю. А ведь я ради этого жил. Ради слов на сцене, ради тишины в зале, когда дыхание замирает. Ради ночей на репетициях и ободранных ног от упражнений. Ради холода в репзале. Ради… правды.       Она вела ладонью вдоль его спины — нежно, будто хотела нащупать тот стержень, который он сам уже не чувствовал. — Мне снится сцена. Прожитая сцена. Я говорю текст и не думаю — я дышу им. А потом просыпаюсь — и нужно придумать шутку или идти на ток-шоу.       Саша отстранилась, чтобы заглянуть ему в лицо, крепко взяла за плечи: — Ты знаешь, что делать. Просто не понимаешь, как подступиться. — А если я уже забыл? — Не забыл. Ты актёр до самой кости. Ты боишься сцены? — Да. — Значит — всё помнишь. Мы дефектные, Арс. И в этом — наша сила. Лучший комплимент в его жизни. Он впервые за вечер улыбнулся по-настоящему. — Как много уверенности, — хмыкнул он, — в этом твой секрет? — Скорее — в глупой упёртости.       Она хотела ещё что-то сказать, но он опередил, — Ты довольна работами к выставке?       Саша опустила взгляд, — Никогда не довольна. Только иногда, ночью, думаю: "Вот, вот это — хорошо". А утром: "Господи, как я могла?". — Творческие качели. — Без них никак.       Он взял её запястье, погладил большим пальцем. — А как ты понимаешь, что работа закончена? Она уселась поудобнее. — Никогда не уверена. Иногда кажется — могу переписывать вечно. Но в какой-то момент холст сам говорит: "Хватит". — А если потом хочется вернуться? — Хочется. Но не возвращаюсь. Я оставляю себе это чувство. Оно — топливо для следующей работы.       Он задумался. — То есть ты осознанно оставляешь себя немного неудовлетворённой? — Иначе — закиснешь. Полное удовлетворение — стагнация. А недосказанность — мотор. — А ты думаешь о зрителях, когда пишешь?       Саша замерла. — Ты всё таки актёр, не сомневайся. Так переживать за зрителя. А я… Я ищу своего. Того, кто поймёт мою мысль или найдёт что-то своё. Главное — почувствует эмоцию. Разве ты не хочешь, чтобы люди плакали, когда ты на сцене читаешь драматический монолог? Понимать, что проник им под самую кожу?       Он улыбнулся. — Хочу. — Вот и я хочу проникнуть людям под кожу. Я пишу картины в стиле монолога. — Это как? — Есть предметное искусство. Большинство людей его называют “реализм”. Когда ты видишь вазу с фруктами, что ты понимаешь? — Что это ваза с фруктами. — Правильно, там нет возможности для зрителя понять что-то иначе. Есть множество жанров, где происходит диалог между художником и зрителем. Например Дали. Зритель видит понятные ему предметы в непонятной форме и обстановке. Что там происходит? Автор дал множество вариантов для рассуждения, для понимания, но всё же он создал определённые рамки в которых зритель воспринимает работу. А есть абстракция, беспредметное искусство, когда на холсте изображена голая эмоция художника, нечто, что невозможно показать иначе. И здесь уже восприятие работы зависит лишь от зрителя. Готов ли он пообщаться с картиной? Готов ли он что-то почувствовать? Я считаю, что абстракция — это монолог самого зрителя, когда только одному ему понятно что он видит, а главное, чувствует. И нет никаких рамок, никаких границ. Я не пишу абстракцию, хоть и искренне её люблю, потому что я хочу показывать зрителю свои мысли в форме, а не одни лишь эмоции.       Арсений завороженно смотрел на неё, — Завтра утром сходим в Национальную галерею? — Обязательно.       В последний вечер в Берлине, когда галерея осталась за плечами, они не пошли никуда. Не захотели. Мир за окнами был шумным, праздничным, чужим. А их — было только двое, и маленькая квартира, наполненная запахами кофе, краски, солнца и немного вина, стала убежищем, которое не хотелось покидать.       Свет медленно оседал на подоконниках. Музыка играла тихо, изредка, будто случайно, вмешиваясь в их разговоры. Они много смеялись. Но между словами тянулись паузы — длинные, вязкие, полные тех недосказанностей, которые не исчезают, а только растут в темноте. Тишина становилась третьим, кто был с ними в комнате.       Тишина знала больше всех.       Грусть не приходила резко — она расползалась медленно, как ртуть на холодном стекле. Легла в уголках губ, в поджатых пальцах, в не выраженной тревоге. Саша всё чаще вглядывалась в его лицо, будто хотела выучить его заново. Как произношение сложного слова, которое не должно исчезнуть с языка.       А потом были касания.       Не пылкие, не отчаянные — как будто кто-то нажал на замедление времени. Их поцелуи не спешили быть глубокими, они были благодарными. Каждое касание — как штрих в наброске, как шаг в знакомом танце, от которого всё равно перехватывало дыхание. Саша дрожала под его пальцами. Арсений замирал от одного её движения. Они запоминали. Не любили — сохраняли. Каждой клеткой тела.       Он гладил её медленно, с такой нежностью, будто рисовал слепую карту — её шея, изгиб спины, лопатки, ключицы. Она прятала лицо в его кожу, словно хотела оставить в нём запах своего страха и своего чувства. Им не нужно было говорить. Но они всё равно говорили.       После — он лежал, глядя в потолок, и её волосы были у него на груди, как трава после дождя: влажные, спутанные, живые. И он решился. — Саша. Ты знаешь, я тут подумал, почему бы нам не попытаться проводить вместе больше времени? — Что ты имеешь ввиду? — Что я хочу быть с тобой. По-настоящему. Не скачками и наплывами.       Как канатоходец он всё ближе и ближе подбирался к своей целе, обдумывая каждый шаг, чтобы не сорваться. — Я десять лет пытаюсь найти кого-то и каждый раз возвращаюсь к тебе. Нам ведь так хорошо вместе. А время идёт. — Время? — всё, что смогла выдавить Саша. — Мы взрослеем, — он прижал её рукой к себе, боясь, что она вот-вот убежит, — раньше меня всё устраивало. Правда. Но я не хочу провести всю жизнь так. Случайными встречами и крупицами счастья.       Слова летели, как камешки по воде — круги, круги, круги. Саша слушала, и её сердце с каждой секундой билось всё громче. Оно шумело в ушах, в ребрах, в пальцах. — Арс, я живу в Вене… — А я работаю, как чёрт, — усмехнулся он, приподнимая голову с подушки, — ты сама сказала — мы дефектные. Обычные отношения не для нас. Но никто не запрещает придумать нам свои правила.       Он выдохнул, снова откинулся на подушку и провёл рукой по её волосам, рассыпавшимся по его плечу. — Знаешь… — сказал уже спокойнее, — мне как тридцать исполнилось, что-то щёлкнуло. Появилось странное желание… семью. Дом. Может, даже детей.       Саша подняла брови. Не от удивления — скорее, от неожиданной скорости, с которой тема стала по-настоящему серьёзной. — Детей? — Не сейчас, — поспешил добавить он. — Через несколько лет. Просто… с возрастом начинаешь по-другому смотреть на жизнь. — А если я не хочу детей?       Арсений чуть приподнялся на локте, чтобы видеть её лицо. — Никогда?       Она пожала плечами. — Я не знаю. Может, и хочу. Но сейчас — точно нет. И, честно, даже думать об этом не хочется. — Почему? — спросил он мягко. — Потому что мне страшно. Потому что у меня только всё начинает получаться. Потому что я хочу думать о новых сериях работ, а не о графике прививок. Я живу в моменте, Арс. А ребёнок — это всегда навсегда.       Он кивнул. С пониманием. И всё равно, откуда-то из глубин, как мина, всплыла фраза, которую он, возможно, даже не хотел говорить, — Просто, ты же понимаешь… есть определённые биологические сроки. В сорок рожать уже куда сложнее.       И всё. На миг в комнате стало настолько тихо, что даже воздух вздрогнул.       Саша моргнула. Медленно. Потом села, откинула одеяло и уставилась на него так, как будто впервые видит. — Скажи, пожалуйста… — её голос был подозрительно ровным, — ты сколько думаешь мне лет?       Он опешил. — Эм… Тридцать три? — произнёс с искренним недоумением.       Пауза была гробовой. Потом — подушка влетела ему в лицо с такой меткостью, будто Саша тренировалась для Олимпийской сборной по метанию. — Мне двадцать девять, Сеня! Двадцать девять! Как можно не знать этого, чёрт подери? Мы знакомы почти десять лет, ты поздравлял меня каждый год, и ты... думал, что мы одногодки?       Он отбил вторую подушку и смешался, — Я… Миша сказал, когда мы только познакомились. Ты ведь не училась тогда уже, работала… — Миша — идиот! И алкаш! Я закончила колледж, между прочим, после девятого, на заочке училась, и работала, потому что надо было платить за жильё! А мне тогда было девятнадцать. А тебе двадцать три. — Это я уже посчитал... — он снова прикрылся подушкой. — Серьёзно, я в шоке. Я думал, мы одногодки. Всегда думал. — Ты в шоке? Это я в шоке. — Она села, скрестив ноги. — Наивная, думала, ты запомнил хотя бы одну дату, кроме премьеры своего шоу.       Он не спорил. Просто лежал и виновато улыбался. — Ну… зато теперь я точно не забуду, — сказал он с тем самым выражением лица, которое всегда спасало его из самых безнадёжных ситуаций. — Да уж, — буркнула она, но уголки губ предательски дрогнули. — Придётся подарить тебе календарь с моим лицом на каждый месяц, чтобы ты не забывал. — Можно с голым телом? — Можно с кирпичом в руке.       И в этот момент — наконец — они оба засмеялись.       Долго. Со вздохами. С облегчением. Как будто сняли острие напряжения, которое сидело под кожей всю эту беседу. Всё-таки умели они вытаскивать себя — даже из болота будущего, из липких страхов, из ужаса взрослых разговоров. Смех прошёл, а тепло осталось. Арсений всё ещё держал подушку — теперь скорее как знак капитуляции, чем защиты. Саша потянулась к нему и снова устроилась у него на груди. Он обнял её — так, как будто точно знал: нет ничего правильнее, чем держать этого человека в своей жизни. — Ладно, забудем про возраст, — наконец сказала она. — Но я действительно не знаю, что сказать. Семья, дети… Я не уверена, что хочу этого.       Арсений кивнул, переваривая её слова. — Я понимаю. И знаешь, я не собираюсь давить на тебя. Правда. Я просто… мне кажется, что если мы хотим попробовать быть вместе серьёзно, мы должны обсуждать такие вещи. Это ведь важно, ты согласна?       Саша вздохнула. Она знала, что он прав. Такие разговоры неизбежны, если два взрослых человека с головой на плечах собираются построить нормальные отношения. Но внутри неё всё ещё было ощущение, что это слишком. — Давай так, — сказала она после паузы. — Мы не будем сейчас делать никаких выводов. Ни о детях, ни о семье, ни о чём-то ещё. Просто поживём этим… новым форматом. Посмотрим, как это будет работать. — Хорошо. Я согласен.       Он уснул быстро, глубоким сном, который накатывает после серьёзных разговоров, когда кажется — всё страшное позади.       Саша ещё долго лежала с открытыми глазами, вглядываясь в темноту комнаты, ища взглядом фрагменты света и раз за разом заставляя теребящую одеяло руку всё-таки успокоиться.