Зарница

.

Не верю.

.

Трупный яд разъел ковёр в гостиной, пропитывая собой весь пол. Большие зелёные мухи кружили над чёрным силуэтом на полу, над его же тенью, они были повсюду и одновременно нигде. Над головой жужжали пчёлы, прилетевшие на запах сладкого мяса. У стены стояли бутылки, содержимое не понятное, наклейки на бутылках пожелтели от того, насколько долго они здесь стояли. Пыль стояла в воздухе, будто туман, который поглощал всё помещение, съедая всех, кто находился внутри. Атмосфера траурная — давила на плечи; запах воска и старых свечек ударил в ноздри. Кто-то над ухом очень громко плакал, почти что крокодильи слезы лил на испачканный ковёр, бился в истерике под ритм жужжания насекомых. Какофония звуков сотворила какую-то свою колыбель. Звук порванной струны всполошил стены, они тряслись в ритме агонии, и в одно мгновение побелка и старая труха обвалились на пол. Что-то большое рухнуло на пол, из-за чего стены снова зашлись ходуном. Кто-то тяжёлый ходил во круг него и происходящего, но Рома не пугался, он будто застыл в этой часовой петле, в этой червоточине, будто был сторонним наблюдателем и никак не мог повлиять на развитие сюжета. Он не был кем-то, он безликое существо, которое лишь смотрит на представление происходящее на сцене. Он ничего не решает, не может делать какие-либо действия, что бы остановить происходящее. От судьбы никак не отвертеться. Стены вспыхнули красным огнём, оно сжирало абсолютно всё что видело. Всё вокруг рушилось и ломалось, создавая новые завалы и стены, которые поспешно загорались. Всё исчезало на глазах. Не давая возможности найти ответы, и самое главное - выход из западни. Он чувствовал боль, то, как его сжимает огонь, как на ухо кто-то истерично кричит, и как же больно было в груди от не понимания происходящего. Потом он просыпался, смахивал пот со лба и проверял время. Всегда оно одинаковое. Это остаётся стабильным уже какой день. И да, даже сейчас лёжа на кровати, он молча смотрел на часы, висящие на стене. Рома устал. Сны странные, вязкие и очень неприятные. Они оседают где-то в голове, мешаются, будто уже надоевшие мухи. Он запомнил досконально только один, самый жестокий и плохой, он повторялся чаще всех, с такой стабильностью, которой позавидовали бы остальные сны. Нужно было вставать с кровати. Сил не было ни на что, ничего не хотелось. Он ощущал, будто не живёт, а существует. Будто это всё бесполезно. Рома чувствует себя бесполезным мешком картошки. Не хотя он поставил обе ноги на пол, на тёплый ковер, на котором виднелись различные образы и метафорические кляксы. Утро понедельника убивало всё желание существовать. В комнате стояла давящая тишина, и даже один единственный постер его любимого исполнителя не вселял какой-либо уют. Хотя пространство казалось живым: не дочитанная книжка, о каких-то детективных похождениях, лежала среди кучи пустых листов и бумаги. На кресле, прямо у окна, спал большой, безымянный, рыжий кот; тихо посапывая и мурлыча в тишину он вовсе не обращал внимания на Пятифанова, ведь появился здесь только неделю назад, поэтому знакомится с хозяевами не спешил. Открытые дверцы шкафа никогда не закрывались, что бы Рома мог в любой момент посмотреть на новую одежду и понять, что о нём заботятся, что он дома, что всё хорошо. Прямо в шкафу, на дне, лежали подушки и плед, что бы он мог там сидеть, когда ему будет совсем плохо. На окне не было штор или тюли, а на подоконнике стоял стакан уже не свежей воды. Уют был почти что мёртвым. Голова разболелась. С тихим вздохом, он всё таки поднялся и пошёл на кухню, слушая как работает печатающая машинка в комнате Михаила Сергеевича. Судя по всему, тот был занят редакцией нового издания газеты, которой начал заниматься уже очень давно. Ведь опекун знал, какие фразы и слова стоит вставлять в текст и заголовок, а какие вообще не стоит упоминать лишний раз, нельзя о них говорить, и даже думать. На пример.. о насилии, сексе, голоде, ГУЛАГе, репрессиях. Ведь о таком обычно замалчивают те, кто не хочет видеть правду. Сергеевич правду видеть желает ведь: хочет обо всём всем рассказать, желает поделиться сокровенным, что бы все знали о правдивых новостях, что бы в случае опасности быть осведомлёнными.. но его не поймут, уволят, расстреляют, воскресят и нацепят ещё пару косяков на шею. Что бы даже в гробу вертелся. Мысли уходили в совсем другое русло, поэтому Рома поджав губы взъерошил себе волосы. В чайнике стояла немного тёплая вода, и он сделал себе крепкий кофе, пытаясь немного остудить голову после сна и раздумий. Почему-то Рома совсем начал забывать о том, где он находится. Он всё ещё среди предателей, убийц и насильников. Чувство это отвратительно, знать, что ты никто для этих людей. Они убьют тебя, загрызут и даже косточкой не подавятся. Для них ничего не значит убить человека, ребёнка, ни в чём не виновного человека. Они рубят с плеча, они дичают когда видят маленькую овечку в беззащитном состоянии. Они растерзают, в этом нет сомнения. Никто их не контролирует, никто не пытается остановить то, что началось уже давно. Это выходит из под контроля. Горькое кофе прошлось по языку и гладко спустилось по горлу. Роман не любил чай, больше предпочитая кофе, которое отрезвляет и открывает глаза. Хотя раньше, кофе он ненавидел всей своей душой. Но теперь он живёт не в своём родном доме. Не смотря на то, что квартира была просторной и трёхкомнатной, тут было так пусто. Казалось, что он чувствует себя одиноко, и началось это с недавнего времени. Раньше он спокойно мог находиться в одиночестве и занимать себя разными способами. Так он пытался научиться играть на гитаре, имея при этом только альбом с известными всем аккордами и шесть, натянутых, резинок. И именно с одиночеством он смог быть наблюдательным, подмечать даже мелкие детали в людях и их поведении. Он любил смотреть, молча анализировать на холодную голову: вот тот парень за окном — бедный и неудачливый. Хотя и на прямую об этом ничего не говорит, ведь за людей говорит их поведение и характер. Это обычная логика. Уже рефлекс. Но сейчас будто всё переменилось, практически колоссально. При первой встрече с Михаилом, парень выглядел совсем не так, как сейчас. Тогда он молча смотрел в одну точку, был одет в оборванную майку и старые, мокрые от грязи шорты. Под майкой — кожа да кости. Рёбра выпирали так, будто вот вот вылетят и начнут жить свою жизнь. Тогда Рома не хотел понимать, зачем он вообще остался живым. У него отобрали всё: отца, мать, надежду, возможность окончить школу, и наконец, самое главное — нормальное будущее. Он хотел жить, но высокие люди отобрали у подростка всю его жизнь, не за один щелчок пальца, они отбирали медленно и томительно. Сначала расстреляли отца, потом погубили пол села голодом, после чего и мать, взвывая от боли, умерла практически на руках. Дом сожгли. Хозяйство из хлева отобрали раньше пожара, но кошки и собаки умерли в огне, или от голода. Им ещё повезло, ведь их могли по просту съесть. Рома остался жив, он просто скитался по селу, с пустым взглядом, без эмоций и мыслей, пока мимо проходящие смотрели на него как на животное в зоопарке. Но тут появился он: кудрявый, высокого роста и худоватый Михаил. Посмотрел на Ромку и, чуть ли не рыдая, бился в раздумьях: забрать или оставить. Как будто собаку уличную подбирал, а не сморившегося голодом подростка. У Михаила всё просто. В тот же день он Пятифанова забрал, накормил и помог помыться. Рома тогда был не в состоянии делать что либо сам. Но потом, во время первой осознанной прогулки по городу, он будто ожил и понял где находится. Все эти люди, машины, очереди, большие здания и громоздкие двери, громкие звуки и какофония разговор пробудила в нём жизнь, и будто всё начало налаживаться, он начал понимать происходящее. Но на следующий день голова болела пуще прежнего, а живот готовился взорваться к чертям собачьим. Тогда он просто закрылся в комнате и плакал, кричал в подушку и сидел в шкафу, буквально отрицая и не желая здесь находится. Ему было больно, он отрицал любое проявление внимания от Сергеевича, даже если тот просто сообщал, что ужин стоит под дверью, или что он принёс тёплый чай. Рома ничего не хотел. Он хотел вернуться домой, где его бы ждала мама с горячим чаем, и где бы был отец, который вернулся с охоты, с гостинцем от "зайчика". Он не спал всю ночь, просто желая вернуться к родителям. На следующий день успокоился: совесть, гадина такая. Михаил не бросил его там, по считал что Пятифанов должен нормально жить, двигаться и дальше в своём темпе. В своём ритме. Поэтому Ромка остепенился и попросил прощение за своё поведение, брался за любую работу, которую ему даже никто не давал. Но потом снова задумался, осмыслил происходящее и просто делал все домашние дела по необходимости. Через ещё два дня они пошли делать новые документы. И это было самое скучное, что могло быть. Они очень долго просидели в очереди, после чего отсидели ещё три очереди, а потом ещё пять таких же длинных очередей. Коридоры сменялись раз за разом, люди и их лица: скучные, усталые, заебавшиеся. Их Рома понимал лишь не много, но их страдания не сравнимы с его. Как казалось ему раньше. Имя они оставили ему прежнее, как и родился Романом, так им и остался. Фамилию тоже решили оставить, только отчество взяли Сергеевича. Рома не возникал. Молчал в тряпочку и надеялся, что дальше всё станет лучше. Потом они с Михаилом говорили. Долго и очень очень долго. Решали вопрос о поступлении и школе. Сергеевич предлагал подать документы в школу, пока последние классы не успели окончить обучение в этом году. Его идея была в том, что бы Пятифанов хоть немного, но попробовал войти в социум через своих одногодок. По словам Михаила, Роме хватило бы и пары дней в школе, что бы до конца всё понять принять и обучится. Потому что, цитата "Ты схватываешь всё на лету". Потом, уже летом, они будут думать что делать дальше. Роман ничего не хотел, вообще и от слова совсем. Но послушно пошёл в школу, когда с документами разобрались окончательно. Первый день оказался слишком бурным: какие-то новые правила, новые люди непонятные, красные хустки и медальки, обязательная школьная форма. Это он ещё стерпел. Но потом директор школы пригласил его к себе, представил ему девушку, с блондинистой косой на плече. И звали её Екатериной Смирновой. Потом.. вообще какой-то ахуевший пиздец начался. Новые правила пионеров, анкеты, не понятные диалоги новых знакомых и самое главное. Антон. Петров. Ленинец. Тоха. Яблоки. Всё будто в одну кляксу смешалось, ведь с начала они ссорились, потом дрались, а потом неожиданно помирились, будто никогда и не грызлись. Рома, будучи дураком полнейшим, начал думать о том, что мог чувствовать Антон. Он просто представил себя на месте друга, и решил поделиться своим прошлым. Кажется, он даже не понял когда начал говорить лишнее. Это было так странно и не понятно, быстро как пуля, что у Пятифанова всё с ног на голову перевернулось. Остальные друзья были клёвыми, особенно Игорь, который сразу же запал в душу. Они гуляли вдвоём всего пару раз, но блять, как же хорошо было поговорить с кем-то, кто тебя хоть немного, но понимает. После последней встречи отряда.. прошло много времени, тогда они ещё возвращались с летнего лагеря, но вот прошла третья неделя, и никто не собирался выходить на контакт. Ему позвонили всего один раз, на следующий день, после приезда из лагеря. И это была Полина, которая сообщила, что посиделка перенесется на две недели. Причину она ему внятно не объяснила, только всплакнула и упомянула что-то о чей-то смерти. Больше Роме никто не звонил. И он не был обижен, но и плевать ему не было на друзей, ведь всё это время он волновался: действительно ли у них всё в порядке? Кто бы там не умер, это точно был важный человек для всех друзей. Он просто ждёт звонка. Сам боится звонить, хотя и знает только номер Бяши, который сам предложил звонить ему в любое время, и дал номер.. записанный на фантик от конфеты. И был ещё номер Влада, который он увидел на стене у цеха с зерном, с номер шло и это: "Влад, верни сотку". Игорю звонить бесполезно, ведь попытки были, но линия всегда была занята, что скорее всего обозначает, что родитель Игоря работает на дому практически всё время. Владу звонить не хочется, ведь они ещё не настолько сильно сдружились, что бы вообще на какие либо темы разговаривать, хотя и разговаривали они, в последний раз, довольно хорошо и с интересом. Был бы у него номер Антона.. Кстати, о Петрове. В отличии от остальных, голубоглазого он ни разу не видел на улицах города с их последней встречи. Полину и Катю он мог выловить взглядом в местном ларьке, каждую субботу и вторник. Игоря с Владом он регулярно видит у себя под окнами: кучерявый обычно просто шатается под окнами одной из девочек, пока чуть позже Игорь помогает нести сумки своей матери, после её рабочей смены. Маша каждое утро бегает по главной улице со своей большой собакой. Всех их он видит хотя бы, даже если они с друг другом практически не взаимодействуют, он их все равно видит. Но он ни разу не видел белобрысого. За Антона он волновался больше, чем должен был. Хотелось поговорить, хотелось снова смотреть, как тот смеётся с шуток, как улыбается, как дерзит в ответ, кусается, и вообще!! Петров хороший друг, о таком Пятифан мог только мечтать. И Рому расстраивает тот факт, что друг был от него далеко, и буквально и переносно: ведь тот был ближе к остальным членам партии, по обычной и понятной причине, Антон знал их дольше, чем самого Пятифанова. Мысли о друге и о тех самых словах, сказанных на том пляже отвлекли его от кофе, поэтому он молча смотрел в стену. Тогда он, наверное, начал полностью осознавать, что у него имелась какая-то симпатия к Антону, ведь как не посмотри.. Петров хороший человек, который просто родился и вырос не в той семье, не в то время. И самое главное: не видящий всей серой реальности, до появления Ромы. Антон имел много плохих характеристик, но хороших было намного больше. Друг не имел понятия, что происходит на самом деле, но увидев обратную сторону монеты не стал отрицать всю важность происходящего, даже не сомневался о том, что такого в стране много. Он точно никогда не дрался, и уж точно не матерился как сапожник, но что бы помочь друзьям и отстоять собственное мнение — готов на всё. Антон помогает всем, как только может, что бы его окружали люди которые ему доверяют, что бы он мог доверять в ответ, и не бояться, что его бросят в огонь. Петров имеет в уме такое понятие, как терпимость и стыд, ведь даже когда тому было плохо и он мучился от снов и воспоминаний.. он не кричал об этом везде, где только можно, не пытался вязать в это друзей, а просто молчал и терпел, самостоятельно пытаясь найти ответы на вопросы. Рома задумался, и понял, что не может насчитать столько же плюсов в остальных друзьях. Это наверняка выглядит странно. Никогда он не задумывался, как же глупо выглядит после беспокойного сна. Воспоминания сами лезут в голову. Внезапно одна из дверей скрипнула, из-за чего Ромка перевёл взгляд в сторону, из которой доносился, ранее, скрипучий звук.. из комнаты Михаила выглянула копна волос. Это был сам Сергеевич, который, по видимому, хотел что-то сообщить. — Ром, сможешь пожалуйста сходить в магазин по газеты? Возьми три последних издания "Известия", деньги на полке, — сообщил он, с очень усталым лицом, но быстро что-то вспомнив, Михаил мягко улыбнулся —, О! и возьми себе что-то сладкое. Михаил Сергеевич с каждым разом становился всё мягче, их общение наконец нормализовалось, и они могли спокойно общаться. Хотя и не прямо как отец с сыном, скорее как знакомые, которые просто живут вместе. Даже такой расклад устраивал обоих. Пятифанов никогда бы не променял своих родителей на кого-то. Сергеевич рад, что они продвинулись в общении хотя бы так. — Хорошо, сейчас схожу. Он на улицу практически не выходил, только в магазин или, опять же, по газеты в почтовое отделение. Пару раз Михаил вытаскивал его из комнаты насильно, что бы Ромка смог прогуляться и съесть какие-то сладости в соседнем ларьке. Часто Пятифанов начал ходить на турники, но не каждый день, ему и зарядкой с утра влом заниматься. Со скукой он рассматривал свой гардероб. Михаил прикупил ему несколько новых вещей, ведь деньги позволяли. Одной из любимых оказалась красного цвета олимпийка. Почему-то она понравилась ему больше всего, хотя, конечно же у него было много одежды, о которой он раньше и мечтать не мог, к примеру джинсовые штаны, которые он просто не осмеливается взять в руки и потрогать. Они должны лежать нетронутыми. На какое-то особенное событие. Но вот красный галстук или школьную форму он осматривал с видимым отвращением. И понятно почему. Нацепив на себя белую майку, одев серые шорты и накинув на плечи олимпийку, он забрал деньги с полки и скользнул в черные сланцы. Выскочив из квартиры, ловко пробегая по лестничной клетке. Чуть не споткнувшись на первом этаже, он сбавил скорость. На улице всё так же жарило солнце, не сменно заставляя всех потеть и скидывать верхнюю одежду. Рома любил такую погоду, но раньше она ассоциировалась только с огородом, работами на поле и тем, как он пас гусей и качок у речки. Раньше жизнь казалась чуть проще и легче, он любил слушать жужжание пчёл у местной пасеки, просто обожал играться с мячом и особенно он любил стрелять по бутылкам за своим домом. Иногда отец позволял идти с ним на охоту, хотя и Роме не нравилось убийство животных ради потребления — это было таким редким предложением, что он не мог отказаться. Он смотрел на следы оленей с заворожением, изучая оленьи тропы, которые вели в самую глубь леса. Всегда морщил нос при запахе водки и сальной колбасе на чёрном хлебе, когда все останавливались среди поля и таким образом отдыхали. Тогда он просто смотрел на всех и всё издалека, как наблюдатель. Он любил ходить на рыбалку с родителями, и всегда с трепетом держал удочку в руках, боясь сказать лишнее слово, что бы не спугнуть рыбу. Детство уже было труднее вспомнить, ведь хорошие воспоминания перекрывалось плохими. Но сейчас точно не об этом. Сейчас все хорошо, и этому он как никак но рад. Подходя ближе к почтовому отделению, где Михаил с недавнего времени покупает газеты, он, с готовностью зайти в душное помещение, набрал в грудь по больше воздуха, но ощутил явные нотки зеленого яблока. Петров стоял у больших ступенек, ведущих в библиотеку, о чем-то сильно задумавшись. Видеть друга он был больше чем рад, чуть ли не срываясь на бег, он подбежал к застывшему другу. Рома уже привык к такому Антону: вечно молчаливому, задумчивому и рассудительному. Ромке было интересно, почему именно когда Михаил просит его выйти на улицу, он сразу же встречает яблоки. — Ленинец, ты чего тут? Антон аж подпрыгнул на месте от испуга. Неужели он настолько задумался, что не услышал ни шлепков сланцев о асфальт, ни запыхавшегося голоса Пятифанова... — Да так, — переведя дыхание, Антон отвёл взгляд куда-то в сторону — , по книжку хотел зайти. Антон не сильно изменился, всё та же бледная кожа, через которые видны голубые и фиолетовые венки. Большие мешки под глазами, только теперь к общему виду прибавились лопнувшие капилляры в глазах. Как давно тот не спал? Истощение это не шутки, тем более с таким весом как у Петрова, так как он казался наверняка самым худым из компании, на втором месте конечно же сам Рома, но тем не менее. Лучи солнца отражались в линзах очков Антона, согревая чужое, бледное, лицо. На парне были какие-то синие кеды и чёрные шорты по коленки. На смену белой рубашки с галстуком пришла обычная белая майка, которая чуть свисала с тела, не прилегая полностью. На шее цепочка, но она уходит куда-то вниз, к груди, поэтому не видно ни крестика, ни распятого Иисуса. Аромат зелёных яблок исходил от всего Петрова, волнами ударяя по Роме. Они давно не виделись, и парень не стесняется рассматривать, не отводит взгляд и продолжает всё тот же путь, от коленок до шеи. Антон нервничал. Это было понятно по тому, как часто тот сглатывал слюну. Волосы белые, почти как снег — взъерошены и лежат беспорядочно, будто хозяин забыл о существовании расчёски. Лицо потеряло весь румянец, и не было понятно, каков предел белизны его, ведь уже сейчас можно было сравнять его с белым листом. Глаза напротив тоже изучали, не пристально и явно без особого интереса, просто так, быстро и чуть-чуть случайно. Будто не специально. Но ничего, Рома не обижен. — Вот как, — почему-то и не было чего добавить, ведь усталый вид друга заставил немного заволноваться. — Ага. Было заметно, как Антон стал менее общительнее, и будто хотел отстранить себя от всех одним махом. Значит, что эта чья-то смерть повлияла на него именно так.. интересно конечно. Хотя, не Роме судить о таком, он сам уже успел побывать в подобной шкуре. Когда кто-то умирает, это всегда больно. У них с Антоном намного больше схожестей, чем тот себе мог бы представить. Причина их первой ссоры.. У него много чего случилось, и он привык многие вещи сравнивать со своей жизнью, и чужие взгляды не всегда сходятся с его собственными. Поэтому он взрывается и несёт какую-то чушь, если что либо идет не в его темпе. Знакомо? Да, пожалуй. Так было с Антоном. Так было с Ромой. Такое больше не должно повториться. — Хочешь зайти ко мне на чай? — спросил он как-то невзначай, но поняв какую чепуху морозит, резко замолчал, но от чужого взгляда стало мурашить, поэтому продолжил чуть тише —, Может какую книжку посоветуешь прочесть. Антон молча сцепил руки за спиной, будто нашкодивший ребенок перед своим родителем, но всё же глянул в сторону Пятифанова. И не было понятно какой это был взгляд, абсолютно не читаемым казался. Нет, ну это не дело. С каких пор Антон вообще приобрел такую черту характера, как стеснительность? Разве не Петров общался с Ромой как с тряпкой при первой встрече? Разве не белокурый обсыпал Семена порцией оскорблений на глазах у толпы? И не тот ли Петров посылал Рому куда по дальше, при любой возможности, с причиной и без? Новый вид друга не отталкивал, только заставлял волноваться ещё больше, чем он волновался утром. Но Рома в самом деле не знает Антона так хорошо, что бы осуждать того за вид. Они знакомы меньше двух месяцев, поэтому он может многое не знать о Петрове. На Ленинца у него ничего нет, а выпытывать информацию он по просту не может, ведь это будет странно. Не у всех он может копаться в голове, в поисках древних артефактов и ископаемых, не всем он может угодить, и не со всеми может идти в одну ногу. Но ничего, Рома ведь подождёт Антона, если тот будет слишком медлителен в своих выводах. — Не знаю даже, меня родители убьют если я поздно приду, — непривычно отрешенным голосом он парировал, но уверенно не выглядел. — Мы сообщим из моего дома, что всё в порядке, и ты жив, здоров. Антон по какой-то причине ломался как девочка, и это было видеть удивительно, не такой Антон снился ему в лагере. Тот Антон был пылким и жарким, бросался словами правильно, подставлял нужные буквы и создавал идеальное сочетание слов и аргументов. Хотелось, что бы тот Антон сейчас перед ним стоял, и улыбался язвительно, используя все ругательные слова, которые знает. Но возможно, это лишь влажные фантазии Пятифанова. Хотелось бы снова видеть того же Антона, хотелось долго смотреть на ту самую фотку из лагеря, и думать. Думать много. — Ладно, — всё же согласился друг —, только я по книжку сначала, ты со мной? — Конечно, — не смотря на то, что в книгах он не разбирается от слова совсем, ему было интересно какие жанры предпочитает Петров —, Мне нужно ещё газеты купить, сходим вместе? — Хорошо, без проблем. Видимо, они друг друга совсем не поняли, потому что Антон развернулся в сторону почтового отделения, а Рома поставил ногу на ступеньку, ведущую ко входу в библиотеку. Комичнее ситуации он ещё не видел. — Так.. куда сначала? — спросил Рома. — По газеты, — несмотря на отсутствие и малейшей паузы, Антон по спешил объясниться, будто это было необходимо —, В библиотеке я долго возиться буду. Хорошо. Вместе они в неловкой тишине прошлись около десяти метров, проходя мимо лавочек и столбов, с выключенными фонарями, пока не остановились у двери. Рома ждал, когда Антон потянется к ручке, что бы тот вошёл первым. Петров молчал, ожидая когда Пятифанов первый откроет дверь. Прошла секунда, вторая, но они всё так же стояли. С тихим вздохом, Рома открыл дверь и пропустил вперед Петрова. Тот зашёл абсолютно молча, снова пребывая в какой-то прострации. Внутри помещения пахло новой бумагой. Дешёвым, канцелярским, клеем и сургучом. Людей было не очень много, всего-то три человека в очереди, не считая самих подростков и тех, кто стоял за деревянными прилавками. И это было удивительно, ведь обычно в таких местах ему везло стоять последним в очереди, состоящей из пятидесяти человек. И это одно из вещей, за которые он ненавидит этот город. Раньше ведь как было: приходишь в сельской магазин, берёшь мороженое, и записавшись на крестик бежишь на речку. Это было быстро. Сейчас, что бы подождать своей очереди, нужно стоять больше часа. Он пиздец как это ненавидит. У полок с разными марками и конвертами, стоял отдельный стеклянный стеллаж с разного рода газетами: «Правда», «Комсомольская правда», «Красная звезда». В этих газетах была только вершина от всей правды. Никто не хотел заглядывать на дно, или нырять глубже. Пока он глазами изучал заголовки, сзади послышался чей-то испуганный вздох. Обернувшись, он увидел как Антон, по видимому, споткнулся об один из пуфиков который стоял вдоль стены. Чего это он такой растерянный? — Ленинец, всё хорошо? — Да.. всё хорошо, — робко ответив, Петров присел на пуфик, сжимая края шорт. Ага, как же. Хорошего мало было. Это заметно. Решив пока что отложить разговор на потом, он всё таки прихватил три газеты, сверившись с датами и проверив, то ли издание он точно взял, он всё таки подошёл к прилавку и расплатился. Сейчас, в этом городе, в их время, все были такими занятыми, будто пытались занять себя хоть чем-то, что бы не видеть ничего вокруг себя. Зарабатывая копейки, они хотели жить припеваючи, не нарушать законов и правил страны, жить тихо и не делать ничего странного. Но это же их и убьёт. Копейки громко за стучали по деревянному столу, и когда женщина с хмурым взглядом отдавала сдачу, кто-то потянул Рому за рукав олимпийки. Забрав со стола оставшиеся копейки, он не спеша кинул взгляд себе за спину. Там стоял Антон, настолько побелевший, что аж смотреть страшно было. Стоял и поджимал синеющие губы, смотря на Пятифанова таким уставшим взглядом, будто вот-вот готов будет упасть на пол прямо тут, к чертям собачьим. Первый вопрос: Что это с ним? Второй: Чё мне, блять, делать? По крепче сжав газеты в руках, он придержал Петрова за плечи и вывел на улицу, посадив того на лавочку, стоящую недалеко от самого почтового отделения. Вид друга был таким странным, что Рома начал паниковать. Что делать в таком случае он не знал, ведь ему нужно было понять причину плохого самочувствия. Здесь он бессилен, потому что Антон вряд-ли будет много болтать, особенно в таком состоянии. — Тоха, тебя тошнит? Антон немного наклонился в сторону, совсем случайно чуть не упав, но друг придержал его, боясь лишний раз встряхнуть. — Не.. — Блять, — осмотревшись, он не увидел ни одного прохожего, который подошёл бы и помог, все наоборот обходили их всеми возможными дорогами, поэтому он раздражённо прикрыл глаза, после чего снова кинул взгляд на Антона —, Сиди на месте, держи глаза открытыми, умоляю, если увижу что закрыл, таких люлей отвешаю.. мало не покажется. Ты понял? — Ромка закатил глаза и цокнул языком, когда увидел как друг просто кивает головой, как болванчик —, Говори. — Понял.. — Не верю. — Понял. Такой ответ вполне удовлетворил Пятифанова, поэтому он аккуратно отпустил плечи Петрова и присмотрев, что бы тот не упал, бегом побежал к библиотеке, у ступенек которой стоял автомат с водой, благо стакан был не привязан к самому аппарату. Он впервые вообще самостоятельно хотел воспользоваться им, до этого Михаил сам всё делал, при каждом действии оборачиваясь на Ромку. Что-то он запомнил. Быстро и несколько раз всполоснув стакан, он кинул копейку в отверстие, и топая ногой от нетерпения, ждал пока стакан наполнится водой. Это было самое томительное ожидание в его жизни. Ну зачем здесь этот аппарат, если от него толку ноль: медленный, вода греется под солнцем, если пить хочешь и денег нету, то что делать? Из лужи пить прикажете? Вода слишком медленно стекала с краника, будто из последних сил пытаясь выдавить всё оставшиеся в баке. И о чудо, это случилось. Прихватив стакан и на последок хорошенько пнув аппарат по одной из ножек, он побежал обратно к белобрысому, чуть не разлив всю воду. Сзади женский голос зазвучал довольно грозно: — Стакан верни! Гордыня и алчность это грех —, кричала она, но как же быстро заткнулась, когда Рома показал ей средний палец, удирая по скорее. Сегодня он много глупостей успеет сделать. Но этот ещё самый благородный. Благо не пролив ни капли, он добрался к Антону, который сидел вообще никакой, но и будто стал более розовее и привычнее глазу. — Вот, выпей, — Антон принял дар свыше и припал губами к стакану, смакуя уже тёплую газированную воду, но вдруг будто понял что произошло, и поспешил подняться с места, благо Рома успел его осадить—, Не вставай, пока лучше не станет. — Стакан нельзя брать с собой. — Кого ебёт? Тут человек умирает. На щеках Петрова снова начал появляться едва заметный, но здоровый румянец. С облегчением вздохнув, Рома присел рядом с другом, смотря как прохожие снова ожили и пошли по тому же тротуару, у которого они вдвоем сидели. Вот гады. И ведь ни одного пионера на улице, они под лето типо снимают плащи супергероев? Какие из них помощники? Он ненавидел их всех, все эти люди не имеют такого понятия, как правильность и совесть, их не волнует чужое горе. Да если бы перед ними человека сбил трамвай, они и палец о палец не ударили, что бы хоть как-то помочь. Уебки без капли доброты в душе, просто гады воплоти. Будут смотреть как кто-то корчится от боли и кричит о помощи, но никогда не подойдут и не помогут, им всем плевать кто ты и что за человек, самый добрый на свете или самый гнилой натурой. Пока кто-то со стороны не начнёт действовать, они будут просто смотреть. Будут смотреть и ожидать, когда всё само прекратится, когда само уйдёт. Пятифанов хотел бы им открыть глаза, увидеть, как чей-то сын мучается в агонии от боли, а его мать не подозревая о том, что происходит именно с её сыном, просто пройдёт мимо или отступит на один шаг назад. Будь он на их месте, точно бы помог. Всем здесь было плевать на твоё горе. Никто не заслуживает такого отношения к себе. Была бы у Ромки сила, он бы всех убил, стёр в порох и съел бы его, водой не запивая. — Спасибо. Чё? Оторвавшись от мысли, он взглянул на Антона, который уже выглядел на много лучше, и смотрел на друга с привычным взглядом из под очков. — Да не за что, — отгоняя злые мысли, он тихо вздохнул и расслабился —, Это я должен поблагодарить, что ты вообще жив остался. — Что за чушь? Я максимум облевал бы тебе твою моднявую олимпийку. Заметил всё таки. Хоть это и было минимальное изменение, но Антон упомянул о нём. Приятно. Роме льстило чужое внимание в этом плане. Особенно если это внимание было от Петрова. — Тогда сам бы и стирал, чё уже. — На самом деле я действительно благодарен.. — Антон опустил взгляд куда-то вниз, видимо очень нервничая —, В последнее время я неважно себя чувствую в людных местах, особенно когда один куда-то хожу. Знакомая ситуация. — Я тебя понимаю, сам ведь таким страдал как только переехал сюда. Расскажешь по подробнее? — Могу, но не уверен что получится не скомкано. Пятифанов готов быть слушать и скомкано, он бы по пытался разобраться в деталях. Цеплять слухом обрывки фраз и складывать в одно предложение. Антон поставил стакан с водой на лавочку, рядом с собой. Делал это так медленно, будто пытался оттянуть время. Ничего, у них времени много. — Я не знаю, помнишь ли ты, как мы всем отрядом упоминали имя одного человека, но тем не менее, ты хоть раз слышал о Руслане точно, — Антон громко сглотнул собственную слюну, будто ему мешался огромный ком в горле —, Он был ярким, как солнце, светился и излучал только добрые лучи, но так уж случилось, что он сам по себе хрупкий парень, поэтому с самого младенчества катается по больницам. Какой у него диагноз он никогда не говорил, просто обещал, что каждая новая болезнь будет последней, — Рома молча слушал, как Петров изливает душу, и внимательно изучал как часто друг начинает моргать —, Руслан много для нас всех сделал, и он очень много значит для нас по сей день, мы все его любим и уважаем. С началом весны болезни только обострились, и тот мог редко навещать нас, и учителей, и ходить куда-либо вообще он не мог, просто лежал в больнице круглые сутки, — немного нервируя, Антон начал сжимать края своих шорт у коленок, не решаясь озвучить следующие слова —, И когда мы приехали из лагеря, я почти сразу же пошёл его навестить, хотел очень серьезно поговорить о.. личном, но когда я пришёл, мне сообщили что Руслан умер. Позже выяснилось, что умер он за день до того, как мы приехали. На похороны нас всей гурьбой не пустили конечно, поэтому многие расстроились. Родители Руслана нас не очень любили, поэтому даже отказались слушать нас. И это было.. довольно удручающе, — Пятифанов догадывался, что умер кто-то действительно значительный, но не представлял, насколько сильно Руслан был для всех важным —, Мы все просто не знали что делать, поэтому все разбежались по разным углам, и до сих пор так нормально и не говорили. Я из дома выходить не хотел.. п.. потому.. потому что.. Антон начал заикаться, путать слова и слишком часто моргать, такой душевный монолог чуть не заставил Рому и самого всплакнуть. Какой же Ромка всё таки дурак! Стоило всё таки обзвонить всех друзей, собрать всех вместе и обговорить, по плакаться друг другу в плечо и тогда бы было легче с этим жить. Но нет, он как идиот сидел и ждал пока кто-то другой проявит инициативу. Стыдно стало мгновенно, в первую очередь за свой поступок. Но успокоить друга, ему стоило сразу же: — Я тебя услышал, Тоха, можешь не продолжать если тебе тяжело об этом говорить. — Прости пожалуйста, — Антон быстро вытер ещё не появившиеся слезы, — Мы тебя бросили вот так, и ничего не объяснили. Он еще и извиняется.. Роме стало так стыдно за собственное поведение, что он поспешил отвести взгляд. Угрызение совести ещё никого не щадило. — Я не в обиде, после звонка Полины я очень начал волноваться за вас всех, особенно о тебе, зная какой ты. — А это ещё что значит? Знал бы Петров о симпатии, наверное ахуел бы и пошёл домой, послав Рому на все четыре стороны. Хотя он сам начал осознавать свои эмоции и чувства совсем недавно, для него они не выглядели глупыми или несерьёзными. Может быть когда-то он признается, а может и унесёт с собой эту тайну. Но сейчас рано. Рано говорить, рано давать подсказки, слишком рано что-либо предпринимать. — Сам догадайся, — Ромка сложил руки на груди, посмотрев на Петрова с упрёком —, И воду допей, я ради кого спиздил стакан? — Добрый самаритянин прямо таки. — Конечно, я самый добрый человек на планете Земля. Антон пионер, но в этом пионере много совести и реализма. Пионер не всегда смотрит на всё с открытыми глазами, но готов принять и серую реальность. Противореча своим же мыслям, он задумался на секунду, сколько же раз он успел изменить своё мнение по поводу.. всего вообще. Раньше он ненавидел буквально всё, что было связано с интеллигенцией из больших городов, так как ему казалось, что все они жизни не видели. Сейчас он остыл в своей ненависти к ним. Ненависть была и ко всему, к чему были привязаны коммунистические взгляды и репрессии. Но не все здесь люди подобных взглядов, к примеру Михаил, и недавно открывший глаза Антон. И таких людей может оказаться намного больше, чем он может себе представить. Ему определённо стоит переосмыслить и пересмотреть свои взгляды на многие вещи, возможно всё не так плохо, как ему казалось. В любом случае, взгляды на жизнь изменяются со временем, так что спешить никуда и никому не нужно.

***

После того, как Антону стало лучше, они пошли в "место знаний", перед этим вернув стакан на его законное место. В библиотеке Рома ощущал себя как селянин среди величественных господ. То, как на него смотрел библиотекарь... не описать словами. Со смесью отвращения и отрицания, что-то пробубнев себе под нос, мужчина вернулся к своим делам. Такое поведение заставляло только закатить глаза и цокнуть от ахуевания с этих людей. Понять всех было сложно, поэтому он прекратил это делать. Из книжек они выбирали долго, пол часа слоняясь по библиотеке. Рома успел рассмотреть парочку книжек, которые заинтересовали его своей обложкой, но ничего примечательного он не видел, поэтому проходил мимо. Петров с заумным видом осматривал только большие книги, смотря в первую очередь на ФИО автора, а потом уже на всё остальное. Неужели ищет что-то определенное? Позже Антон все таки определился с выбором, взял первый томик "Поднятая целина" Михаила Шолохова. Эту книжку Рома вообще впервые видел, и даже по названию не понял о чём она. Он сам выбрал что-то небольшое — "Превращение" Франц Кафка. При выходе из библиотеки, они заметили как тучи перекрыли солнце, а дождь мочил асфальт, окрашивая его на тон темнее. Запах пыли и бензина заставил их поспешить, чуть ли не срываясь на бег, из-за сгущающихся туч и мелкого дождика, который мог бы намочить книги и их самых. На улице всё так же бурлила жизнь. Все куда-то спешили и не замечали ничего вокруг. Детский визг из детской площадки привлёк внимание Пятифанова. Из-за чего он остановился, осматривая как местные дети игрались в песочнице, играли в зарницу или визжали раскачиваясь на качелях, всё выше и выше к небу. Все здесь живут с радостью, патриотизмом и невинностью.. Эти дети не знают что их ждёт, они не подозревают о грядущем. Для них время течёт быстрее и живут они с интересом, познавая новое каждый день. Вкусно завтракая они сразу же берут мячик в пакете маечке, сажаются на велосипеды и катят в парк, что бы до вечера играть в футбол. Все живут свою первую и последнюю жизнь, видят людей, которые прибывают и убывают, как волны при сильном ветре. А ветер действительно поднимался. Ветки берёзы качались, заслоняли уже наполненное грозовыми тучами небо. Антон его не стал ждать, просто шёл дальше. Тихо вздохнув, он догнал друга. В квартире было абсолютно тихо, не считая звуков храпа Михаила который, судя по всему, устал за работой и прилёг по спать лишний час. Петров пристроился у домашнего телефона, набирая уже заученный им номер. И Пятифанов специально стоял над душой друга, пытаясь запомнить его домашний номер телефона. Ну а что? Пригодится в любом из случаев. Да и не иметь номер Антона было странно. Нужно будет ещё свой номер дать. На всякий случай. Судя по всему, трубку подняла именно мать семейства, потому что женский голос на это намекал, потом послышался тонкий, девчачий, детский голосок. Антон весь аж растаял, мягко что-то обещая, скорее всего, своей младшей сестре. Насколько был осведомлён Ромка, отец семейства Петровых был довольно строгим, да настолько, что напугал самого Игоря. Но разве таким должен быть отец? В его представлении, отец это тот, к кому можно обратиться по любому вопросу, и да, пусть тот будет строгим или излишне агрессивен, всё равно он отец. Любить нужно всю свою семью, без исключения. Даже если родители как-то косячат в жизни детей, то что теперь? Все живут один единственный раз. Называть Михаила Сергеевича папой было странно, но тот не делал никаких замечаний и не жаловался, видимо ждал пока Рома сам начнёт отзываться на «сынок». Антон сообщил, что сможет остаться здесь на некоторое время, но желательно не опоздать на ужин. Поэтому они уже со спокойной душой вошли в комнату Ромы. Предложив Антону сесть на кровать или кресло, Рома быстро убрал со стола свои тетради и книжки, ведь от скуки он почему-то садился читать. Просто шок. Услышал бы его отец, вероятно поднял бы брови к потолку, а мать держалась бы за сердце. Да, он плохо учился в младших классах, или вовсе любил прогуливать уроки у озера, но за голову всё же мечтал когда-то взяться. Спрятав куда по дальше свои почеркушки, он кинул взгляд на Антона, который уже сидя на кресле раскрыл новую книжку. Рома пока разглядывал скучающее лицо друга уже успел прикурить сигарету, открывая окно, но тут Антон глянул на него с немым непониманием в глазах, видимо учуял запах сигаретного дыма быстрее, чем увидел сигарету. Будучи быстрее мыслей Петрова, он по спешил пояснить. — Выходить из комнаты не хочется, и мне за это ничего не будет. — А тебя не на ругают за то, что ты вообще куришь? Лучше бы его ругали, ведь тогда бы и привычки не было. Родной отец о его курении не знал, или предполагал, но с этим ничего не делал, так как был занят алкашкой и своими друзьями. — Нет, к счастью, Михаил мне сам сигареты покупает, — увидев малую дольку заинтересованности в голубых глазах, он улыбнулся —, Спросил меня, курю ли я, и после ответа побежал в ларёк по сигареты —, Антон вскинул брови вопросительно, что ещё больше забавляло Рому —, Потом объяснил это как-то так, цитата "Привычка уже есть, и я с этим ничего не сделаю, так что кури на здоровье". Петров ахнул от удивления, видимо не ожидая такого поворота событий. — Он у тебя интересный. И то правда, Михаил был очень странным человеком, вроде ребёнок, а вроде и взрослый мужчина. Иногда тот позволял Ромке слишком много всего, как к примеру: курить в квартире или пить алкоголь прямо когда подростку того захочется. С первым он был согласен, но всё равно редко курил в помещении, предпочитая выходить хотя бы на крыльцо подъезда. Но вот с последнего он был в абсолютном ахуе, потому что алкоголь он практически не пьет, а тут у него открытый доступ ко всему, плюсом полная вседозволенность в этом плане. Благо Сергеевич, увидев удивление напротив, всё таки остепенился и признал, что ляпнул полную чепуху, и что перед тем, как Рома собирается пить, пусть лучше сообщает. — Да, очень, — воспоминания сами полезли в голову, поэтому он вообще успел забыть что участвует в разговоре, хотя интерес Антона стоило привлекать и дальше —, А ты, хочешь? Антон замер. Моргнул как-то пару раз, но неловко переспросил: — Сигарету? — Ну да, — Рома со спокойствием протягивает сигарету Антону, которой с интересом смотрел на странный и не понятный предмет. — Если один раз, то думаю ничего страшного не случится.. Рома, только в момент когда Петров приложил фильтр к губам, понял, что только что сам курил эту же сигарету. Если бы её держал между губ кто-то другой, он бы и глазом не моргнул, но это ведь не кто-нибудь другой, а друг. К которому романтического плана чувства цветут и пахнут. В момент покраснев, он решил перенаправить своё внимание на другие вещи. Антон затянулся, не закашлял, просто вобрал дым в рот и выпустил его. Рому это развеселило настолько, что он чуть не расхохотался. Но ладно, Антону и так курить не следовало, пусть думает, что это была его первая сигарета в жизни. — Во даёшь, — решив поддержать друга, Ромка изобразил удивление на лице, — А это самые мощные, между прочим. Антон явно поднялся в настроении, весь такой гордый в момент стал, просто загляденье. Смотреть хотелось бы вечно. Никогда парень не думал, что будет как принц из сказки смотреть влюблёнными глазами на кого-либо. — Ну так, я просто во всём совершенен, сам подумай. — Логично, что-то я хуйню сказанул, — Рома практически театрально состроил задумчивое выражение лица, взглядом наблюдая за Петровым, который улыбался в пол улыбки. Видеть счастье на лице друга было дороже всяких безделушек, новой, не дешёвой одежды, и дорогих вкусностей. Почему-то у него самого настроение моментально поднималось. Хотя и ответ он знает, озвучивать его громко.. слишком рано, даже в пол голоса не стоит. — Как давно ты куришь? — Петров закрыл свою книжку, положив её себе на колени, теперь уже самостоятельно желая завязать разговор —, В лагере ты часто это делал, как ещё голос не охрип? Хоть он и знал, что курение вредит здоровью, его это никак не остановило. Первый раз, после сигареты, он почувствовал полную пустоту в голове, и что бы после работы на поле он смог отдохнуть, обязательно прятался за дом, перед этим одолжив бычок Столичной у парней по старше. Перед сном сигарета, утром сигарета. Что бы было легче. — Первый раз сигарету в рот взял где-то в десять лет, потом уже в лет четырнадцать дёргал сигареты у прохожих, если построить жалобную моську, то мог насобирать на целую пачку за один день, — кажется, друга развеселила эта история —, Голос не охрип потому что я курю не при каждом возможном случае, а когда мне это нужно. — Понятно, мне казалось, будто ты куришь слишком уж часто. Иногда и к Роме подкрадывалась эта мысль. Но он её очень усердно игнорировал. Просто в последнее время уж слишком много стрессовых ситуаций случилось, так что сигареты он теперь носит с собой постоянно. Да и привычка уже выработалась. — Это потому, что ты не привык видеть курящих людей, вот и всё. — Есть такое, из моего окружения курит только мама, — решив немного откровенничать, Антон скучающе поднял глаза к потолку —, И только утром, если не с той ноги встанет. — У всех по разному, на самом деле, — закончив с сигаретой, он потушил её об окно и выбросил в стеклянный стакан, в котором ещё немного было воды на дне —, Так что, будем книжки читать? Надеюсь, что наш великий Ленинец не ошибся с выбором, который длился пол часа. — Да что бы я, и ошибся? Обижаешь. Зажав новую сигарету зубами, Ромка открыл свою книжку и ознакомился с вступлением, пока Петров уже успел прочитать и вступление и первую страницу. Быстрый. Его книжка начиналась не так уж и интересно, поэтому Пятифанов со скучающим лицом поглощал написанное. Через некоторое время Рома пытался подстроиться под темп Антона, но всё равно не успевал. Книжка, на самом деле, оказалась реально интересной, и даже как-то откликалась в душе. Но он так и не понял о чём она, стиль написания очень запал в душу, но так как это, насколько он понял, фантастика — написанное с каждой страницей становилось всё сумбурней. Стать жуком он бы не хотел конечно, как вообще Грегор продолжает как-либо любить свою семью, они ведь явно его ненавидеть начали. Момент с матерью героя вообще убил. Какого хуя она тут распоясничалась? Сидят все у Замзы на шее, да ноги свесили. Пацан то к успеху шёл, но с такой семьёй хуй чё сделаешь. Дак ещё и жуком стал. Комедия, а не книжка. Отложив её, не до читав до середины, Рома взглянул на Петрова, который с каждой минутой становился более сонным. Очки норовили сползти на нос, но тот их спешно поправлял. Глаза блуждали по тексту на страницах, а взгляд был таким невозмутимым, что аж смешно. Судя по всему, перечитывал одну и ту же строчку по несколько раз. Таки не спал тот долго. И ведь действительно, если долго не спать, то голова становится похожа больше на гирю, и текст плохо ложится в голове. Роман почему-то вспомнил свои школьные годы. Вставал утром, с криками петухов, и на спех бежал умывать лицо на улице. Рассвет оставлял за собой багровый цвет, а туман обнимал все соседские дома, где большинство всё ещё спали. Встречал взглядом много детей, которые бежали на перегонки, или скучающе изучали землю под ногами, лишь бы не думать о школе. Учиться он любил, но прогуливать уроки ещё больше. Поэтому успеваемость была такая себе, но в школе ему было интересно: одноклассники были хорошими, а учителя были милыми и очень добрыми. Атмосфера была своя, ведь его уважали все. Он был, честно говоря, хуевым хулиганом, но благо его угрожающий вид спасал ситуацию. Он любил когда-то ходить на турники, и любил физическую подготовку, но потом.. Просто исчезло, он больше никого своим видом не пугает, может даже веселит. — Может принесу чего-то выпить? — внезапно спросил он, расстроившись от своих же мыслей —, Есть чай, кофе и содовая. Антон сначала и не понял, что обращаются именно к нему, поэтому не сразу поднял свой взгляд. Но потом посмотрел с сонным выражением, слегка кивая головой и поправляя очки. — Можно чай, две ложки сахара, спасибо. Заказ принят. По ту сторону окна дождь барабанил по крышам машин и зонтикам проходящим. В помещении становилось всё более темнее, и Пятифанов не сдержавшись зевнул, ставя чайник на плиту. Если так посудить, это было последнее лето, когда он ещё мог развлекаться со своими друзьями, потому что дальше нужно идти учиться в совсем иное учреждение. Либо идти в армию. Чего он не хотел вовсе, так это вставать в ряды армии страны, которую он всей душой презирает. Но и учёба в будущем не представляется возможности. Почему? Он тупой как овощ, поэтому его вряд-ли куда-то возьмут. Тем более без наличия нужных документов. Хотя Михаил и обещал, что он с этим разберётся, но если честно — слабо верится. Деньгами нельзя решить абсолютно всё. И тем более нельзя сделать из Ромы, за два месяца, самого умного человека во всём городе. Вот будущее друзей он мог себе представить, в отличии от своего. Но все они вряд-ли будут держать связь долгое время. Но это обычные вещи: все из окружения меняются, до тех пор, пока ты не состаришься, или пока не умрёшь раньше времени. Обычные вещи из жизни. Депрессивно звучит? Пожалуй да. Раздался звук чьих-то шагов, и повернув голову в сторону дверного прохода, он увидел Михаила, с котом в руках и без носков или тапочек на ногах, он шёл босым по холодному полу. Молча зашёл на кухню, сел за стол и за улыбался. Такой чудаковатый вид опекуна заставил Рому тоже улыбнутся, но только немного. — Друга привёл? — Да, — залив в кружки заварной чай, он прильнул к столу спиной, скрестив руки на груди, в ожидании пока закипит чайник —, Прости, не предупредил. — Я не злюсь вовсе, рад что ты наконец выглядишь свежее. — А до сегодняшнего дня я типо не так выглядел? Он не припомнит, что бы рыдал все три недели и из комнаты не выходил вовсе, тупил в стену или жаловался на то, какая же жизнь паскуда. Он просто сидел и ждал, пока что-то случится. И как оказалось, что бы что-то случилось — нужно просто выйти на улицу. Хотя он не знает, хотел бы, что бы у Антона случилось .. то, что случилось. Но это не от его выхода на улицу зависело. Да и если бы он не помог Ленинцу, то случилось бы что-то более плохое. Не хотелось бы потом навещать Петрова в больнице, и носить тому клубнику в шоколаде. Глупости. — Забудь, — Михаил качнул головой из стороны в сторону, после чего всё же опустил взгляд на лежащего на его коленях кота —, Мне кажется, что нам всё таки стоит как-то назвать кота, а то чего он без имени ходит? Пятифан чуть не ахнул от удивления. Ему никогда раньше не разрешали давать животным клички или имена. Хотя у них дома было много собак, особенно охотничьих, все имена давал им отец, лишая этой возможности маленького Рому. Коты тоже были, но их было запрещено как-то называть кроме как "кот" или "кошка", потому что мать верила, что те слишком привяжутся и будут тащить в дом всякую мёртвую гадость, или, к примеру, мешаться под ногами. Хозяйство в хлеве тоже называть по именам было не принято, ведь все они: свиньи, козы, коровы и утки с гусями были рождены для одного и того же. В одно летнее утро он не удержался, и назвал маленького цыплёнка Степаном. Спустя каких-то пол года, он кушал суп из Степана.. со слезами на глазах. А тут ему вот так просто предлагают дать животному имя. Чушь, не более. — Оставлю это на тебя, я в этом не силён. — Но ведь ты даже не пробовал, верно? — опекун, выгнув бровь вопросительно, наклонил голову к левому плечу. Невинности и детской наивности Сергеевича можно было позавидовать. Но раз уж Пятифанову дали возможность, он ею воспользуется. — Пусть это будет Сырник, — увидев на лице Михаила удивление, он по спешил пояснить —, Он рыжий, с белыми прослойками шерсти, выглядит как сырник. Мужчина тихо посмеялся в кулак, после чего с важным видом поднял над своей головой кота, аккуратно придерживая того. — Ты теперь Сырник, нравится? — по мордочке кота было не ясно, доволен ли он именем, или вниманием которое ему уделяют —, Смотри! Он улыбнулся! Мальчику было слишком счастливо на душе, поэтому он по спешил развернуться спиной к опекуну, снимая с плиты всё ещё не закипевший чайник. Сырник. Вот так просто. Без гирь на душе. — Ладно, не будем тебе мешать, — Михаил встал со стула и громко зевнул, кладя лапки кота на плечо —, Мы с Сырником пойдём дальше спать, завтра меня весь день и ночь не будет, так что присмотришь за ним. Мягко кивнув, парень наблюдал как мужчина удаляется из кухни и входит в свою комнату. Значит, завтра вся квартира в его распоряжении? Как интересно, однако, звучит.. Наконец закончив с чаем, добавив ровно две ложки сахара в каждую кружку, он поставил две кружки на поднос, и поставив туда же корзинку с печеньем. Вид сладостей нагонял совсем старые воспоминания. Но он откинул их, и вернулся в свою комнату. В помещении уже было совсем темно, но всё ещё видно достаточно хорошо. Кинув взгляд на всё ещё открытое окно, он закатил глаза. Из-за того, что он забыл его закрыть, случилась маленькая беда. Весь подоконник был усеян мелкими капельками дождя, и они собирались в маленькие лужи, стекая на пол с подоконника. Поставив поднос на свой стол, он постарался запомнить, что нужно будет убрать лужу на полу, что бы кто-то случайно не поскользнулся. Здесь ушиб можно с ровного места поймать, даже стараться не нужно будет. На кресле всё так же сидел Петров, только теперь уже с закрытыми глазами, сопел под нос, приложив раскрытую книгу к торсу. Будить его Рома не стал, просто всё так же стал у окна, открыв свою книжку. Грегор Замза просто был не с теми людьми.