Глава 4. Красных нитей цепь
14 ноября 2025 г., 18:00
Мы принадлежим друг другу,
даже когда будет казаться иначе
Чимин безропотно следует за дедушкой и удивленно округляет глаза, когда они прямиком из небольшого коридора проходят сквозь скрытую старой занавесью невысокую дверь и попадают в неизведанную часть небольшого дома. И как Чимин за столько лет не смог отыскать этого места? Дедушкины чары, не иначе. Первым в маленькой комнатке Чимина приветствует легкий цитрусово-мятный аромат, смешанный с запахом старого дерева и пыли. Юноша шумно прядет носом, стараясь распробовать, вкусить столь редкое сочетание запахов и найти их источник. Омега близоруко щурится, постепенно привыкая к мягкому сумраку, неразбавленному ни слабым свечным пламенем, ни солнечными лучами, пробивающимися сквозь единственное окошко, поросшее плотными лианами хмеля. Чимин нерешительно осматривается, подмечая лишь простую деревянную кровать с высокой спинкой и табурет со стоящим на нем тазом. Вот и все нехитрое обустройство. Как по команде, пламя свечи разгорается, становится ярче, легким потрескиванием окончательно сбрасывая скрывающие чары и проявляя то, что изначально было скрыто глазу: лежащего на постели человека. Слабого. Нуждающегося. Недужего. Горячий, покрытый бисеринками пота лоб и пылающие щеки на бледном лице говорили о высоком жаре, терзавшем организм изнутри. Тело больного было напряженным, мышцы периодически сводило судорогами, заставляя его конвульсивно вздрагивать. А сухие губы бессвязно двигались, издавая вместо слов лишь тихие стоны. — Вот и… — начинает Пак Хёнсу, но находящийся словно в своем мире Чимин даже не слышит его. Юноша, повинуясь безголосому зову, делает осторожный шаг ближе к лежащему человеку и тут же неприязненно морщится, когда в ответ на неприятный скрип старого деревянного настила — со стороны постели раздается болезненный хрип. Дальше Чимин двигается более осторожно и, приблизившись практически вплотную, сначала с любопытством, а затем с необъяснимой потребностью всматривается в больного: молодой, немногим старше самого Чимина, альфа. Чертовски привлекательный альфа. Даже сейчас. Ноздри омеги шумно раздуваются и дышат — дышат столь влекущим ароматом мандрагорового дурмана. Зрачки расширяются, утапливая в своей черноте ореховую радужку, и столь лихорадочно начинают блестеть, что и самого Чимина сейчас можно было принять за хворого. — Кто это? — еле слышно шепчут пересохшие губы. — Это старший сын генерала Мина… — начинает дедушка, с любопытством взирая на внука: подобная реакция могла означать… — Это любимца императора? — Чимин спрашивает, а сам от альфы глаз не отводит, словно стоит ему упустить его из виду и тот растворится в сумраке комнаты. — Именно, — подтверждает старший. — Но разве Мины не живут подле императора на востоке страны? — откуда-то со стороны Чимин продолжает слышать собственный голос. — Живут, — согласно кивает Пак Хёнсу. — Но встречать ночь Голубой луны в наших краях — это их семейная традиция. Первый обращенный их рода был с запада. — Так в чем нужна моя помощь? — Чимин бессознательно тянется, чтобы убрать прилипшую ко лбу альфы темную прядь, и под этим едва ощутимым прикосновением тот затихает, начиная дышать ровнее. — Юнги — благородный, сильный, достойный сын своих предков, — Пак Хёнсу едва может сдержать скользящую в голосе радость: после реакции мальчишек друг на друга не осталось никаких сомнений — им посчастливилось встретить своих истинных. — За эти качества своими силами с ним поделилось слишком много духов, и Юнги просто не в состоянии принять так быстро их все. Он борется, пытается обуздать, но дары сейчас разрушают его изнутри. — Тихий всхлип со стороны Чимина толкает Хёнсу скорее его утешить: — Но ты можешь ему помочь. — Ах, если бы это было так. — Юноша сокрушенно опускается рядом с лежаком и, в надежде поделится своими силами, стискивает ладонь Юнги. — Но я просто ни на что не способная пустышка! — Не говори глупости. — Морщинистая рука об бодряще сжимает хрупкое плечико. — Чимин, посмотри! Ты здесь от силы пять минут, а Юнги уже не так лихорадочно мечется по кровати. Если и дальше будешь просто оставаться рядом с ним, — ему будет постепенно становится легче. А если начнешь хлопотать над ним, например, поправлять одеяло или менять охлаждающие компрессы — того гляди твой альфа к утру и вовсе на поправку пойдет. — Как такое возможно? — неверующе шепчет омега, поправляя сползшее с альфьей груди одеяло. — Это словно сказочное предание… — Ничего невозможного или сказочного для Красной Шапочки, способной исцелять прикосновением своих ладоней, нет. — Прикосновением? — Да, а в случае с Юнги и не только, — Хёнсу качает головой, отступая к выходу. — Запахом. Присутствием. Своей частицей. Собой. Любым доступным способом. Главное, чтобы ты искренне желал помочь.❣🐺❣️
Из вязкой тьмы беспамятства Юнги возвращался неторопливо, постепенно обретая способность чувствовать, осязать, осознавать. Вернувшийся слух оглушает, отзываясь гулким набатом отдаленных шорохов, тихого пения ветра за окном и чужого размеренного дыхания. Пара усилий и резкий, словно удар ножа, свет вынуждает альфу с тихим стоном обессиленно прикрыть глаза снова. Отчаянные попытки побороть слезливость — и спустя долгие мгновения незнакомое помещение проявляется разрозненными образами грубых потолочных балок и переливающимися радугой пятнами света. Тело неспешно возобновляет способность двигаться, но успешно проваленная первая попытка такого простого действия, как повернуть голову набок, вызывает приступ дурноты и приводит в движение всю комнату. Пальцы мелко подрагивают, отказываются повиноваться, проскальзывая по грубой ткани одеял. От усердия лоб покрывается мелкими бисеринками пота. И очередная попытка взять контроль над собственным телом проваливается. Сжатая от досады на собственное бессилие до ходящих желваков челюсть. Глубокий вдох. Еще один. И все вдруг становится неважным. Растворяется в черной смородине. Юнги замирает и, повинуясь инстинктам, дышит часто, глубоко раздувая ноздри, жадно прядет носом. Наполняет легкие целебным смородиновым ароматом. А в следующий миг, словно по мановению руки тайного заклинателя, усаживается на лежак. Симптомы долго бездействия и лихорадки сходят на нет, стираются как глупая небылица, а Юнги воспринимает окружающий мир новыми, усовершенствованными инстинктами. Он ощущает все. И ранее безмолвное вдруг обретает звук, и трепыхание крыльев парящих за окнами насекомых звучат неожиданно раздражающе шумно. Альфа видит прежде неподвластное: от жилистой сетки на листьях хмеля до медленного танца кружащих пылинок. Завороженно альфа выбрасывает руку вперед и ловит, ловит кружащуюся частицу, словно пышную снежинку из первого снегопада. Плавное покачивание возле запястья привлекает внимание. Темные брови хмурятся недоуменно, а длинные пальцы утихомиривают мельтешение, позволяя изучить вещицу — на обмотанном вокруг его руки шнурке висит подвеска: волк «в короне» из мелких и неизвестных альфе цветов. Это выглядело так мило и несуразно одновременно, что Юнги невольно улыбается. Сторонний шум и мерные глухие удары переключают внимание, толкают осмотреться, напоминая, что проверены не все новые силы. И Юнги повинуется. Медленно хрустит затекшей шеей, крутит головой в поисках нового объекта для изучения и… натыкается на мирно посапывающего в углу комнаты юношу. Юнги внутренне собирается, издали зыркая и опасливо изучая крошечного человечка, запрокидывает голову, вновь прядет носом, по-звериному собирая витающую взвесь запахов… Смородина — сладкая, дерзкая, игривая, манящая. Омега — юный, невинный, желанный… Резкий выброс. Чудом удержанное равновесие. Глубокие борозды от когтей на деревянных досках — и альфа оседает рядом с юношей, склоняется, едва не прикасаясь своим носом к кончику вздернутого носика, и всматривается в самое красивое, из встреченных им когда-либо, лицо. Сердце глухим, отбойным звуком мечется, готовое в любой момент пробить грудину, вырваться, стать ближе к прекрасному созданию. Дыхание учащается, становится шумным, неровным, возбужденным. Губы пересыхают, и единственным спасением остаются частые, плотоядные облизывания. Забрать, присвоить, утащить в свою пещеру, обвиться грозным зверем, навсегда скрывая от всех и вся… Мысли дикие, первобытные, пугающие, лишь усилие воли и остатки здравого смысла понукают сжать кулаки до алых полумесяцев да оставаться на месте. А омега… омега, словно не чувствуя нависшую над собой угрозу — ворочается, причмокивает пухлым бантиком губ и хмурится от упавшей на глаза светлой пряди. Юнги недовольствует, тянется осторожно, норовит убрать мешающий локон, да так и замирает, окончательно потонув в карем взгляде испуганно-удивленных глаз. Юноша, тихо ахнув, дергается, норовит отползти подальше, вжаться спиной в спасительную стену. — Прости, — хрипит Юнги, виновато опуская взгляд, — я не хотел тебя напугать. Омега молчит, смотрит так же изучающе и спустя долгие секунды расслабляется, согласным кивком принимая извинения и наконец делая полноценный вдох. Глаза загораются, вспыхивают мириадами звезд, а сам юноша из испуганного становится влекомым. Сердце трепещет в груди, лицо озаряет мягкая улыбка, а нежные пальчики с легким беспокойством прикасаются к рассеченной брови альфы: в резкости своего нового «Я», Юнги и не заметил, как поранился. — Болит? — тревожный взгляд и осторожный, обеспокоенный шепот. — Нет, — спешит заверить альфа, слегка сжимая узкую ладошку и потираясь об нее щекой. — Совсем нет. Ровное дыхание. Немигающие, проникающие прямо в душу взгляды. И, казалось, остановившееся время превратило весь мир в картину: мягкие тона сменяются яркими красками, будничная реальность становится сказочной историей, словно все, происходящее с ними до, вело именно в эту точку невозврата — вело друг к другу. И теперь каждый вздох, каждое прикосновение проникали глубоко внутрь, звучали музыкой, вызывая сладкое головокружение и странную потребность в желанной близости. Чувства постепенно пробуждались, прорастали робкими, но буйными ростками первой влюбленности, заполняя пустоту внутри новым теплом, мягким светом и необъяснимой радостью. Юнги отмирает первым, сияет глазами, улыбается нежно и осторожно трогает омежье лицо кончиками пальцев, мягко касается чужих губ своими. Первое прикосновение длится всего секунду, но и его оказалось достаточно, чтобы для полностью принять друг друга, разойтись теплом по телу, вскружить голову новизной эмоций, разлиться в крови чем-то необъяснимым, бурлящим, требующим выхода. Где-то на задворках сознания вспыхивает здравая мысль: так нельзя, все слишком поспешно и неправильно. Только отчетливые мерные удары сердец спешно отгоняли суетливые мысли, доказывая — все правильно. Все так, как должно быть. Юнги вновь потянулся к омеге, и тот, одержимый схожей потребностью, не отпрянул, наоборот, встретил альфу на полпути, неумело прижимаясь своими губами к чужим. Альфа, довольно улыбнувшись в поцелуй, зарылся пальцами в светлые пряди и, слегка отстранив омегу, начал целовать нежно, мягко, осторожно подготавливая и неспешно увеличивая ритм. Несколько мгновений прелюдии — и Юнги переходит в наступление, наконец припадая к пухлым губам так, как ему хотелось: жадно, голодно, жгуче. А контрастная смена неторопливой осторожности и ненасытной настойчивости отзываются хриплым омежьим стоном. Эмоции — обоюдные, клокочущие, опаляющие — рушат самообладание, лучше всяких слов подтверждая, что этот омега принадлежит этому альфе, доказывая, что для этого мужчины нет ничего более важного, чем трепещущий юноша в его руках. Прикосновения: нежные, торопливые, алчущие — они пробирались под одежду, скользили кончиками пальцев по голой коже, убирая остатки ненужных и мешающих сейчас преград. Омежьи пальцы с силой стиснули широкие плечи, когда мужчина с тихим рыком поймал губами напрягшийся сосок. А дальше — о, Небеса — не прерывая поцелуя и не выпуская Чимина из рук, альфа поднялся с пола, перенося свою бесценную ношу на лежак. Очередной поцелуй, встреченный затуманенный взгляд, безграничное доверие — и бурлящая страсть не оставила в альфе ничего, кроме жадной потребности погрузиться в нежную плоть, вкусить сладкой крови, стать частью омежьей жизни, позабыв о смерти, которая еще несколько часов назад протягивала к нему свою костлявую руку. Бережно взяв лицо омеги в ладони, мужчина всмотрелся в блестящие ослепляющей негой глаза и медленно начал движение, которое их соединит. Он хотел бы навсегда запечатлеть этот момент в своем сердце. Оказавшись в жарком теле, Юнги издал звук, похожий на довольное рычание. Никто не смог бы сейчас остановить его, казалось, что эта жадная потребность в единении с предначертанным ему омегой копилась в нем всю жизнь. А потом не осталось ничего, кроме их тел и крошечного пространства для двоих. Чимин был нежен, щедр и со сладкой готовностью отвечал на встречные желания. Юнги был признателен в своей требовательности: он врывался и брал, а аромат смородины окружал его, поощрял, подталкивал завершить обряд единения. Слишком скоро юношу подхватила волна невыносимого блаженства. Громко ахнув и вонзив ногти в сильные предплечья, он застыл в пике своего наслаждения. И альфа не смог удержать себя: качнув бедрами и оставив брачную метку, он соединил их тела и судьбы. Навсегда. А потом мир остановился, застыл, растворился в уютном, правильном, окутывающем сладковато-кислом аромате мандрагоры и смородины. Удовлетворенные, сытые и уставшие, они с трепетом и нежностью смотрели друг на друга, примиряясь с новым статусом супругов. Чтобы не рушить таинственность момента, ни Юнги, ни Чимин не решались произнести хотя бы слово, вместо этого не отказывая себе в прикосновениях, мягких, невесомых, желанных. Охраняемый своим альфой, Чимин вскорости уснул, а Юнги еще долго лежал, осторожно перебирая светлые локоны и буквально осязая, как эфемерные красные нити из его груди окутывали спящего омегу. Глупо улыбаясь чему-то своему, альфа прижался губами к чужому виску и прикрыл глаза. — Я словно в раю, — оставив еле ощутимый поцелуй, пробормотал он, еще не зная, что им уготовано пройти сквозь земной ад.❣️🐺❣️
Резкий стук и глухой удар, словно ушат холодной воды, выдернули Юнги из дремы. Альфа напрягается, вслушивается, отпускает обновленные инстинкты и недовольно хмурится: происходящее за пределами этой комнаты ему не нравится. Внутренний зверь злобно скалится, вздыбливает шерсть, требуя защитить свое, выталкивая нерадивого человека прочь из постели. Осторожно, чтобы не потревожить спящего, альфа поднимается и, утихомиривая недовольные омежьи ворчания, укрывает юношу красной накидкой, беззвучно покидая комнату.❣️🐺❣️
Солнце щедро делится своими лучами, когда Чимин просыпается и неосознанно ведет рукой по холодной половине лежака. Он открывает глаза и несколько мгновений недоуменно осматривает незнакомую комнату. Резкая вспышка боли на загривке, окончательное пробуждение, и омега, хихикая, прячет довольную улыбку в натянутом до носа одеяле: такое счастье в один день и встретить истинного и обнаружить свой дар. Его кузены теперь от зависти с ума сойдут, не иначе! Кстати, о его предначертанном. — Юнги? — осторожно зовет омега. Ответа нет. Чимин тревожно хмурится, приводит себя в порядок, спеша на поиски своего альфы. Да и с дедушкой не терпится поделиться произошедшим. Хотя, скорей всего, Пак Хёнсу уже в курсе и сейчас, за кружкой чая, выпытывает у Юнги все. М-да… При таком развитии событий юноше стоит поспешить, дабы супруга своего спасти. Уж о том, сколь въедливым и порой пугающим может быть его дедушка, омега знает из историй родителей. Улыбаясь своей догадке, Чимин бесшумно ступает по коридору и морщит нос от витающего в воздухе запахе чеснока. Неужели дедуля решил приготовить свою фирменную чесночную похлебку? С широкой улыбкой он проходит на кухню, но приветственные слова застревают в горле, вырываясь громким криком, — ничком, на полу в луже крови лежит Пак Хёнсу. Словно в тумане Чимин подходит ближе, пытается нащупать на шее тонкую ниточку жизни и в ужасе отшатывается, осознавая, что ее нет. Омега скулит, плачет, щипает себя, чтобы вырваться из этого кошмара, и отчаянно машет головой, отказываясь верить, что происходящее с ним — реальность. Он суетится и, нервно всхлипывая, решает вновь проверить… пульс. Мелко подрагивая, Чимин подползает ближе, переворачивает дедушку на спину… Немой крик ужаса застревает где-то в груди, вырываясь лишь судорожным бульканьем и отчаянными попытками сделать вдох... Грубая, рваная, словно от клыков крупного животного, рана украшает горло старого мужчины. — Не может быть... — Непослушные пальцы цепляются за грубую от местами засохшей крови ткань рубашки, пока Чимин пробует справиться с застежками. — Нет! Нет! Нет! — Руки, пытаются спасти, заученными движениями надавливая на грудную клетку, а мягкие губы прижимаются к холодным устам. — Этого не могло произойти... — Горючие слезы текут по щекам, пока дрожащие пальцы навсегда закрывают родные глаза. Накатывающая истерика радостно принимает юношу в свои объятья, позволяя биться в агонизирующем горе. — Ю-юнги... — Метка жжется, норовит пересилить душевные муки физической болью, даруя спасительную мысль об альфе и возвращая омегу в реальность. — Юнги... — с волнением в голосе зовет юноша, отгоняя мысли, что и его супруга могли... — Юнги... — метка начинает отдавать тревожной пульсацией, когда на очередной его зов мужчина не откликается. — Юнги... — страх липким холодом сковывает омежье тело — альфы нет ни в одной из комнат небольшого домишки... Воспоминания дедушкиных историй об особенных зверствах шатунов всплывают все отчетливее. Они подталкивают, гонят прочь, вспыхивая мыслью: «Нужно предупредить об опасности остальных!» А что если… что если уже нет, тех, кого предупреждать? Пустой желудок сводит спазмом ужаса, изливаясь пустым содержимым. Смешавшийся запах рвоты и крови стоит просто удушающий. Голова раскалывается. Слегка пошатываясь, омега поднимается и, цепляясь пальцами за горизонтальные поверхности, пытается покинуть дедушкин дом. Да, на улице ему должно стать лучше. В неаккуратности и заторможенности суматошных движений, Чимин сбивает трепетно выставленные Пак Хёнсу склянки с любимыми дедушкой цветочными экстрактами. Омега вяло оглядывается на звук бьющегося стекла, неожиданно цепляя взглядом чудом уцелевшую баночку, — маскирующая природные ароматы, тубероза... Неожиданное решение приходит, само собой. Чимин хватает пузырек, щедро поливая экстрактом белоснежных цветов запаховые железы и метку: прячет себя в нежном медово-сливочном аромате — и спешит домой. Чимину никогда не приходилось бывать в вымерших селениях, но то, что его деревня всего за ночь осиротела, можно было понять по враждебной тишине. Нет привычных шумных звуков обитания, громких разговоров, веселых пересмешек шумной детворы и напутственных окриков взрослых, даже домашнее зверье и то затихло или... нет... Чимин не будет об этом думать. Не разбирая дороги, омега спешит к своему дому, вбегая сквозь небрежно оставленную открытой дверь. Он проходит по всем комнатам. Отчаянно зовет родителей. Никого. Омега пятится. Паника едким чесночным комом бессилия вновь подступает, но омега отгоняет ее — еще не время делать выводы. Спешит к соседям — пусто. Чимин мечется. Заглядывает, кажется, во все дома их деревушки в поиске людей... В поиске хоть какого-нибудь признака человеческого существования. Живого... Никого. Мысли хаотичные, тревожные, безрадужные мечутся, сменяясь зловещими образами: вот с окровавленной пастью стоит полузверь-получеловек, а вот волчья морда искажается, идет рябью, сменяясь лицом Юнги. А что если... а что если дедушка ошибся... Если Юнги никакой не избранный, а всего лишь застрявший между мирами животных и людей... А Чимин альфу и не лечил вовсе, а лишь помог родиться чудовищу. Тому, кто страшнее обычного обращенного... — Нет! Нет! Нет... — омега вскрикивает болезненно: метка печет, словно клеймо от раскаленного железа, не позволяя окончательно впасть в накрывающую истерику. — Это все происки встревоженного разума, — шепчет омега, обессиленно приваливаясь лбом к дверному косяку и пытаясь совладать с собой. — Всему должно быть логичное объяснение. Должно быть, почуяв опасность, все ушли в безопасное место. А он просто не увидел оставленное родителями послание. А Юнги... Он просто... просто... — Омега не может придумать объяснение его исчезновению. Чимин вновь спешит домой. Папа всегда оставлял для него послание, если куда-то уходил... и сейчас юноша записки не заметил. Омега врывается в комнаты, исследует свое жилище по новой. Замечает изначально упущенное из виду. Сбежавшее варево из покрывшегося черным нагаром чугунка на потухшем очаге... Небрежно распахнутые двери шкафов... Отсутствующее отцовское ружье... Перевернутый стул... Сдернутая скатерть... А записки нет... Нигде нет! Свернувшаяся у стены черной змеей шелковая лента привлекает внимание, вынуждает пойти ближе. Неужели это? Дрожащие пальцы осторожно приближаются, оттягивая момент истины. А горькие слезы предательства текут горячими ручьями по щекам, когда омега понимает, что именно это украшение подарил ему дедушка вчера, а он столь опрометчиво передал его Юнги... Выходит, что этот страшный кошмар вовсе не краткосрочный сон, а реальность, от которой нельзя проснуться? Осознание, что родителей, да и кого-либо из деревни, живыми он более не увидит, бьет набатом. Мысли об истребленной шатунами деревне... исчезновение Юнги... посещение альфой его деревни... сотворенное его собственными руками чудовище... ошибочное предположение дедушки... — вновь вспыхивают в голове, крутятся безжалостным калейдоскопом, обретают веру, шепча беспощадное: — Это он... Он сделал! Он виноват! Чимин позволил чудовищу ожить. Его истинный — зверь, монстр, уничтоживший всех дорогих ему людей. А омега с ним… а Чимин позволил к себе прикоснуться… Доверился в самом интимном смысле этого слова… А ведь он мог после ночи… Альфы, прошедшие оборот, слишком собственнически относятся к повязанным с ними омегам и потенциальному потомству, так что Мин непременно будет искать его. Будет звать свою пару. А истинность просто не даст Чимину шанса сопротивляться. Если, конечно, омегу с альфой ничего, кроме метки, не будет связывать, а сам он не окажется достаточно далеко. Стараясь не думать о последствиях, омега торопится, спешит, пока он еще может противостоять узам, рыщет по папиным запасам готовой продукции. Чимин безжалостно сбрасывает горшочки, пока не находит его — отвар от нежелательной беременности — и практически осушает одним глотком, небрежно оставляя посуду. Метка печет, горит, неприязненной дурнотой подступает к горлу, кричит о приближении опасности. О приближении своего создателя. Как и в дедушкином доме, нечто вновь толкает Чимина прочь. Берет за руку, выводит за пределы деревни. Подальше отсюда. Омега жадно глотает слезы — вот тебе и «дальняя» Красная Шапочка — и, превозмогая боль, скручивает в узел пару платьев, книги с семейными записями и слишком приметный сейчас красный плащ. Юноша вновь оказывается на улице. Спешно идет прочь из деревни. Уже будучи на ее самом краю, Чимин решает бросить последний взгляд на место, где еще вчера он был счастлив. Замерев на мгновение, омега оборачивается и с истошным криком падает в обморок. Истерзанные тела его односельчан аккуратной пирамидой сложены у лесной чащи.
