Магазинчик украшений «Кумихо»

В ночной тишине по застекленной веранде раздаются звуки причмокивания и сосания. Чимин как можно шире распахивает рот и старательно заглатывает стоящий только для него одного член, пока сам переминается на коленях да от воодушевления мутузит хвостом одеяло под собой. Юнги наблюдает за ним с полуприкрытыми веками. Течка все ещё не сбавила оборотов, поэтому Чимин подорвался посреди ночи с одной лишь мыслью и тут же приступил к её исполнению, когда сполз по телу своего спящего мужа вниз и голодно облизал тогда ещё мягкий орган от яичек до головки, вжался носиком под пупочек, и стал жадно фырчат, как голодный лис, желавший вываляться в запахе петрикора и цветения весенних бутонов всем собой. Но сосать член тоже неплохо. У него во рту много слюны, и Чимин не может контролировать её, так что вскоре заливает ей своему омеге весь пах, а сам жадно глотает любую выступившую капельку солоноватого предэякулята и довольно постанывает, чувствуя, как Юнги крепко держит его за волосы, чтобы не подавился, и с вожделением наблюдает за играми своего лисенка все ещё немного сонным взглядом. После непогодицы ночью небо было на редкость чистым, и огромный серебряный диск луны расположился прямо по центру их самого большого окна напротив ступеней у гнезда, ведущих в остальную часть особняка. Собственная шерсть Юнги на выступивших ушах в этом свете блестела, как серебряные ниточки, а голубые кончики, казалось, светились. Чимин особенно любит рассматривать его в такие минуты в полном обличье лисы где-нибудь на поляне в лесу. Юнги тогда сияет, как алмаз с множеством граней. Шерсть Чимина же под светом луны казалась тусклой. Но при свете солнце она также блестела, напоминая приглаженные ворсинка к ворсиночке золотые ниточки. Обе лисы были полными противоположностями друг друга, как солнце и луна, создания дня и ночи, но, в отличие от этих явлений, они могли быть всегда рядом, могли прикоснуться и смешаться воедино. Никто из них бы не вынес, если бы пришлось держаться на расстоянии и лишь наблюдать издалека. Постоянно в голове держа то, что у него неконтролируемо выступили треугольники клыков и сам он частично обернулся, Чимин осторожно обращался с любимым членом и если заглатывал, то либо поворачивал голову и подставлял щечку, чтобы Юнги мог с приятным вздохом наслаждения потереться о её нежную кожу с внутренней стороны и оттянуть красивое личико, либо пускал в горлышко и тогда пропускал головку аккурат между клыков. Поощряя его старания, Юнги дарит ему свои прикосновения там, где мог дотянуться, а свободную руку для удобства закинул за голову. Несмотря на красивую радость в постели рядом с собой, Юнги думал о других вещах, требующий решения в будущем. Но все они касались непосредственно самого лисенка, который так пыхтел на его члене и старался, чтобы сделать приятно и поскорее выдоить для себя пахнущую сперму, а потом обмазать ей самые нежные участки своего тела. — Чимин-а, — тихо зовёт его Юнги, не решаясь нарушить уютную тишину спальни своим низким голосом. Лисенок вслед послушно поднимает свой ярко алый, подернутый возбуждением взгляд. И выглядит забавно, когда всё ещё глубоко держит во рту весь член и не хочет отпускать, с наслаждением сглатывая и урча. Но вместе с тем показывает, что внимательно слушает. — Уже подходит время, я прав? Вначале не понимая, о чем он, Чимин хмурится и осторожно приподымается с члена, оставляя жирную нитку слюны висеть от головки до своего язычка, которую он тут же разрывает и облизывается. Юнги терпеливо наблюдает за ним, почесывая за ушком, и Чимин, наконец, понимает, в чем дело, несчастно фырчит и притирается щекой к внутренней стороне чужого бедра, заваливается боком на постель. — Мне придется вернуться в храм на пару дней, чтобы всё подготовить. Одна мысль о том, что его муж снова оставит его, когда Чимин сейчас в самом разгаре течки, заставляет чувствительного лисенка плакать. Когда лисы так делают, они издают тонкие писклявые звуки и на милой мордашке выступают блестящие кристаллики слез. Юнги спешит убрать их, с любовью оглаживая нижнее веко. — Не сейчас, а когда течка закончится. — Не хочу, — в ответ хмурится Чимин и, чтобы показать свое недовольство, наклоняется и оставляет на бедре мужчины смачный укус, который тут же отзывается неприятной болью. Однако Юнги тоже частенько любит оставлять на нём метки, так что лис не жалуется. Но дело было не только в том, что Чимину, как прирученному домашнему лисенку, было тяжело оставаться одному. Он был необычным кумихо, которые чаще всего стремятся к господству над более слабыми существами, к кровавым рекам, к страху, который люди будут испытывать при одном взгляде на жестокого духа. На своей памяти Юнги мог припомнить только одного лиса, который решил отказаться от своей жестокой природы и стал питаться растительной пищей, поскольку есть человеческую плоть ему было ненавистно. Подобный поступок можно было считать благородным, только вот этот лис умер спустя всего четыре века, как только перестал поедать сердца, и так и не достигнул бессмертия, приносимое кумихо лишь с девятью хвостами. Сам Юнги же получил свои хвосты традиционным путем — раз в столетие он убивал человека, поедая его печень и сердце, не больше и не меньше, ему не доставляло это удовольствия, но он, как и любое живое существо, желал обрести бессмертие и рассудил так, что спас он своей лечебной практикой гораздо больше жизней, чем забрал. И теперь, когда он достиг высшего ранга и впредь ему не нужно было никого убивать, Юнги всё равно время от времени лакомился подношениями в храмах, будь то духовная пища в виде человеческих молитв, либо натуральная в виде сладостей, благовоний, мяса и, конечно, жертвенных животных. С Чимином было сложнее. Каждый раз, когда ему минует следующий век, его приходилось силой заставлять не то что убивать, а даже просто есть плоть жертв. Но как бы Юнги его не любил и не хотел травмировать, он не хотел, чтобы Чимин умер. Иссох без жизненной подпитки, чтобы магия ушла из его тела и он медленно истратил свои жизненные силы и вскоре растворился в небытии. Юнги не может представить того дня в своей жизни, когда однажды зайдет в их дом и больше не увидит своего солнышка. Ради его благополучия Юнги сам готов разорвать в клочья любую жертву и кормить его с рук. Однако теперь у них был способ гуманнее, когда храм неподалеку от города прознал о том, что в их горах поселились кумихо. Юнги навещал тамошних монахов и делился своими целебными практиками взамен на определенные условия. Ткнув пальчиком напоследок всё ещё твердый член, Чимин заползает к мужу на бедра и насаживается чувствительной попкой на головку, которая как по маслу проникает в глубину, и принимается неторопливо прыгать, чувствуя поддержку обеих ладоней Юнги на своих бедрах. Чимин упрямо молчит, давая им достичь разрядки в звенящей тишине ночи, перебиваемой только их тяжелым дыханием и тихими несдержанными стонами, ведь как бы младший не обижался, но его тело пело от любви и внимания своего мужа, так что сладкие вздохи и натуженные ахи сами собой срывались с губ. Кончив, лисенок сползает с него обратно на постель и кутается в простынку, чувствуя себя неуютно, а затем отворачивается от него к окну. Он и позабыл, что должно было последовать за течкой — очередной его день рождения. Юнги знает, что в своей светлой голове Чимин продолжает цепляться за идеи, когда-то рассказанные ему каким-то путником во дворце, который утверждал, что видел уже кумихо прежде. Тот внушил лису, что существует способ для кумихо получить хвосты и без прибегания к убийству. Мол, если встать на путь праведный, научиться нести в мир свет и доброту, проявлять сострадание и благородство, то каждый год жизни кумихо будет приближать не к смерти, а к духовному развитию и обогащению магических сил, и в конце концов хвосты сами появятся у того, кто будет чист сердцем и невинен душой. Юнги знал, что это полный бред. Этот путник, прознав, что они кумихо, лишь боялся за свою шкуру и влил лисенку в ушки напрасные надежды. Магия не ищет благородных и праведных. Она ищет тех, кто может направить её в нужное русло, кто сможет её развить и превратить в нечто осязаемое, способное изменять мир. А кумихо — это сосуды для неё, как и любое другое магическое существо. И магия в ответ за способности требовала жертв. И то, что Чимин даже при наличии четырех хвостов до сих пор не знал, в чем заключается его магия, говорило лишь о том, что она недостаточно подпитывается. В его возрасте Юнги уже развил прочную основу всех тех знаний, которые он имеет сейчас, и уже после пяти хвостов добавлял к своим способностям лишь несущественные детали. — Детка, — прижавшись к его лопаткам, Юнги зарывается лицом ему в шею, стягивает с его плеча ненужную сейчас простынку, и очень старается обойтись без ссор хотя бы в этот раз. Каждый век у них в отношениях случались неприятные эпизоды, и никто из них не хотел, чтобы это вошло в привычку. — Я не говорю, что то, во что ты веришь, неправильно. Но разве этот путь куда-то привел? Ты самый добрый и чуткий кумихо, которого я когда-либо знал, и никогда ничего плохого никому не сделал, ни разу не убил, питался лишь по моей указке, но разве это помогло? Если бы бессмертия можно было достичь добродетелью и чистым сердцем, у тебя бы уже было все девять хвостов. Понимая, что он прав в каждом слове, Чимин раздосадовано сжимает руки меж коленок. Знает, что от себя и своей сущности убежать не получиться. Ему нужно совершить традиционный ритуал, чтобы поддерживать свою молодость и силу, а его упрямство действительно ни к чему не приведёт. Грустный, он скулит, не зная, что ещё ему делать, и закапывается мордочкой в коленки, чувствуя, как Юнги греет его со спины и успокаивает его дрожь. Старшему тоже больно делать это с Чимином каждый раз, заставлять его переступать через свои принципы, но кто-то из них должен быть строгим и принимать правила реального, порой жестокого и абсолютно несправедливого мира, чтобы существовать в нём. А Чимин ещё может совершить столько добрых дел за свой век, и одна человеческая жизнь и так умирающего человека, притом отданная добровольно — это та плата, которую мир должен понести за существование такой аномалии, как магия. — Я могу поехать с тобой? — в конце концов спрашивает Чимин и робко оборачивается к нему через плечо. Его глаза, как Юнги успел заметить в ярком лунном свете, опухли от слез. Маленький лисенок так страдал каждый раз, вынужденный забирать жизнь. Юнги было жаль его. — В храм. Хочу увидеть, как будет проходить подготовка, ты же и так всегда делаешь это для меня. — Мне не сложно, — отвечает ему Юнги, чувствуя, что Чимин медленно расслабляется, и разворачивает его к себе, укладывает ножку на свое бедро и прячет в объятиях. Чимин зарывается носом ему в грудь и смаргивает слёзы с ресниц. — Жизнь в храме аскетичная, полна лишений. Монахи оставляют для своей жизни лишь самый минимум, там не будет ничего из того, к чему ты привык. — Например? — Чимин прикрывает глаза. Оба знали, что сонный голос Юнги, хриплый и мурчащий, его убаюкивает, и Пак слушает его рассказ, как сказку, очень смутно вдаваясь в смысл. Старший омега проводит костяшкой пальца по его щеке. — Никакой горячей воды, света, теплых и удобных кроватей, вкусной еды. Общий подъем в несусветную рань и многочасовое чтение молитв. После обеда кто-то идёт тренироваться, кто-то учиться, и кроме живописных видов так нет ничего привлекательного. — Но ты говорил, что они поклоняются кумихо? — Они нас почитают и считают священными духами. Именно поэтому престарелому монаху отдать свою жизнь кумихо, который продолжит нести в мир знания и магию, они считают за честь, — подобные слова уже звучали между ними не раз. Юнги убеждал, что жизнь отдается добровольно, а Чимин не мог этого понять и принять. — И всё равно я хочу поехать. Узнать, как ты там живешь, — чмокнув его в подбородок, Чимин готовится спать, но ушки всё ещё стоят, ожидая ответа. — Ладно, — Юнги не мог ему сопротивляться. И всяко спокойнее, чем оставлять лисенка одного. *** Чтобы добраться до храма, требуется проехать на поезде через живописные зеленеющие холмы. Даже ранним утром в их малонаселенной местности в вагонах оказывается полно людей. Множество работников едут из своих районов, где дешевле снимать жилье, на работу в более крупные города, и для того, чтобы туда добраться к началу рабочего дня, требовалось вставать к поезду с первыми петухами. Всю дорогу Чимин не отлипает от окна. Его завораживают насыщенные краски природы, в основном голубое безоблачное небо и зеленые луга, подсвечиваемые ярким солнцем, которому омега улыбается в ответ. Сегодня день обещает быть хорошим. Много вещей они с собой не брали. Чимин не взял ничего, а Юнги забрал из дома лишь сумку с лекарствами на случай, если кому-нибудь из монахов понадобится срочная помощь. Лекарей такого уровня, как Юнги, у них не было, духовные недуги они лечили медитацией, а если случалось что-то серьезное, то ближайшая помощь могла добраться до храма минимум через полтора дня. Все поля были разделены на квадраты, засаженные разными культурами, и Чимин ахает, увидев целые прерии лаванды, переводит на Юнги воодушевлённый взгляд и встречается с его мягким и нежным. А потом, улыбнувшись в ответ, возвращается к окну, пока рядом с его ногой под одеждой мелко возились от восторга хвосты. Поскольку Чимин с трудом контролировал появление своих лисьих частей тела, особенно в большом стрессе среди непривычного количества людей, утром перед поездкой, чтобы скрыть большую часть тела, он надел кимоно, которое здесь, в Японии, воспринималось за повседневную одежду. Это в Корее или том же Китае ношение кимоно привязывалось к праздникам, но не здесь. Юнги надел его тоже за компанию, тем более, что в храме ему обычно давали одежду монахов — рясу бордового цвета, выстиранную и перештопанную тысячу раз, а своя одежда, несомненно, будет удобнее. Чимин эту ночь почти не спал в предвкушении поездки. Он редко выезжал так далеко от дома. Хотелось прихорошиться, чтобы выйти в свет, однако он держал в голове слова Юнги и предусмотрительно не надел украшения, поскольку они всё же едут в храм, святое место, где не стоит поддаваться показной роскоши. И всё-таки он был рад хотя бы надеть вновь свое кимоно в любимых цветах: красном, бежевом и бледно-рыжем под цвет своему меху. Кимоно Юнги было черно-голубым с нижними серыми одеждами, и несмотря на то, что в их паре Чимин был украшением и яркой звездочкой, нельзя было отрицать, что старшему мужчине несомненно шли темные насыщенные цвета, пускай и не такие яркие. Они сходят на станции спустя полчаса после отправления и оказываются единственными, кто вышел из поезда на небольшую деревянную площадку, прикрепленную прямо к высокому холму. Извилистая тропинка ведёт от неё вверх к лесу из невысоких деревьев, куда они и направляются. Земля была сухой и сыпалась под их ногами, взметая облачка пыли и оседая на подолах одежд. Приходилось держаться за руки и помогать друг другу, чтобы не поскользнуться и не упасть. Далее путь их пролегал по извилистой тропке, идущей между деревьями, которым ещё рано было плодоносить, но они уже во всю цвели. Чимин улавливает в воздухе любимый запах своего мужа, который тоже пах цветами, и содрагается от восторга. Его ушки мигом вылезают наружу, пока он с удовольствием подставляет лицо приятному теплому ветерку. Наблюдая за ним с нежным взглядом, Юнги ненавязчиво тянет его за рукав вперед по тропинке и радуется в душе, что Чимину понравилось это место. Хотя, по правде, лисенок всегда был рад природе. Нужно было его раньше брать с собой. Почувствовав, как шерсть завозилась под ветром, Чимин неловко накрывает ушки ладонями и озирается. — Нас никто не увидит? — Здесь на горе живут только монахи, они знают меня, а прихожан почти не бывает. Ближайшую деревню мы видели по пути сюда на поезде. Кивнув, Чимин всё равно нерешительно отпускает ушки и бредёт за ним следом по тропинке, оглядываясь на каждый кустик и срывая листочки с веточек, до которых мог дотянуться. — Смотри, гнездо упало! — указав на увиденное, Чимин сходит с тропинки и бежит к гнезду, которое лишь чудом удается разглядеть в траве. К счастью, сделанное из тонких прутиков гнездышко просто снесло ветром с ветки и не перевернуло, так что все перепуганные птенцы оказались целы. Любуясь крохотными созданиями, Чимин осторожно поднимает гнездышко и вскакивает на корень дерева, выпирающий из-под земли, чтобы попытаться положить гнездо обратно оттуда, откуда оно улетело. — Давайте доставим вас домой, — приговаривает омега и закусывает кончик языка от усердия, пока пытается дотянуться до ближайшей ветки. Этот кумихо действительно нечто. Создание тьмы, но сколько же в его сердце любви к каждому живому существу. Юнги придерживает его за талию, чтобы не свалился, а затем молча хвалит, погладив по голове и довольно прижатым ушкам. Чимин урчит, поддаваясь его руке и ласке, и потом сам тянет его дальше по дорожке, уже в нетерпении увидеть ещё больше нового. Через пару километров они достигают изножья горы, по которой шла ещё более узкая тропинка, чем через лес, а ещё крутая и с множеством развилок. Все дороги так или иначе вывели бы к храму, но могли запросто опоясывать всю гору, так что путнику, незнающему правильного пути, пришлось бы изрядно поблуждать, прежде чем оказаться у храма. Через несколько минут крутого подъёма Чимин уже устаёт и начинает жаловаться: — Неужели в такой глуши живут люди? До их дома так трудно добраться, — бурчит лис, хватаясь за валун и поднимаясь по скале так, как делал идущий перед ним Юнги. — Этот храм был здесь до того, как построили железные дороги и изобрели автомобили. Раньше вокруг горы были деревни, но сейчас уже все обезлюдели, а постройки сгнили и развалились от времени, — подавая младшему руку, Юнги затягивает его к себе на особенно высокий выступ. — И один из немногих, где до сих пор верят и почитают духов, а не только богов. Главный наставник верил, что кумихо действительно существуют, ещё его дед установил на входе огромную статую лисы с девятью хвостами. Монахи верят, что именно в такой глуши и происходят настоящие чудеса. Хитро улыбнувшись, Юнги со вторым дыханием ведёт Чимина поскорее по узкой тропинке, предвкушая его восторг. Они недолго плутают, прежде чем выходят к подножию ступеней, ведущих к храму, где Чимин воистину теряет дар речи. От того места, где они стоят, и до самого храма на вершине идут бетонные ступени, уходящие, казалось, к самому небу, а по обе стороны от них росли деревья с ярко красной листвой. Каждые три ступени украшались постаментом будды в самых разных позах и за самыми разными занятиями. Из-за нехватки монахов это место пришло в запустение, так что постаменты не чистились и на бетонных подставках порос мох, а резные покрытые лаком перила почернели после нескольких сезонов падавшей и перегнивавшей листвы, и всё же живые краски природы облагораживали этот сказочный лес. — Здесь так красиво! — Чимин запрокидывает голову, чтобы попытаться рпзглядеть храм вдалеке. Довольный тем, что сюрприз удался, Юнги приобнимает его за талию и подводит к первой ступени. — Пойдем, нас уже ждут. Взбираться по лестнице оказалось ещё тяжелее, чем подниматься по почти отвесной скале, и под конец пути, уже приближаясь к большим воротам храма, Чимин едва переставляет ноги с ноющими мышцами и из последних сил старается держать лицо, потому что у ворот их ждут мужчины с бритыми головами и в мантиях, и перед ними Чимин не мог показать свою слабость, чтобы не подпортить репутацию Юнги. При виде знакомого кумихо два молодых ученика храма, охранявшие вход только для того, чтобы встретить гостей, приветствуют его почтительным поклоном. О второй лисе они были наслышаны, но никогда не видели вживую, и молодые монахи, в которых ещё осталась капля любопытства и не весь запал юношества был растворен в молитвах, очень хотели поднять взгляд и взглянуть на второго кумихо, но испугались, что лекарь донесет на них наставнику за непроявленное уважение. Сам храм представлял собой несколько построек красного и желтого цвета, огороженных забором вместе с несколькими большими полями для тренировок монахов, практиковавшихся в боевых искусствах. По меркам современного мира ещё не начался рабочий день, когда они прибыли, но в храме все бодрствовали уже с четырёх утра, едва успели уйти ночные сумерки, так что в храме кипела жизнь. На удивление, внутри было большое количество людей. Конечно, не так много, как можно увидеть в любом городском храме, куда порой даже отдают детей вместо школы, и всё-таки Чимин замечает мальчиков и мужчин разных возрастов, и все они оставляют свои дела, чтобы посмотреть на вновь прибывшего кумихо и его спутника, и также поклониться. Чимин чувствует себя неуютно под вниманием стольких пар глаз, в то время как Юнги, кажется, даже не обращает на людей внимание, следуя за двумя встретившими их монахами на церемонию к главному наставнику. Очень захотелось подержаться за руки, но Чимин испугался, не покажется ли это для людей проявлением слабости и слишком явной человечности, ведь все здесь знают, кто они такие — чимши, иначе «духи», создания иного мира, которых люди должны уважать и бояться, чтобы продолжать приносить подношения и просить защиты. Но Юнги понимает его тревогу по отдавшему горчинкой запаху и первым сплетает с ним пальцы, а после поддерживающе сжимает и поглаживает ладонь. Этот лисенок является ему супругом, и Юнги плевать, что подумают остальные. Ведь кумихо, как и любое существо в этом мире, имело право завести семью и оберегать её. Настоятель оказывается мужчиной в глубоких сединах, приземистым, широким и сильным, несмотря на кажущийся лишним вес. Он приветствует Юнги с Чимином и после просит монахов, показавших им путь, оставить их. Присев на подушки у низкого столика вместе с гостями, наставник начинает традиционную церемонию чаепития. — Наконец-то мне удалось на своем веку встретить вашего избранника, Господин, — вслед за своими словами монах ставит перед двумя гостями по чашке дымящегося чая, который пах какими-то благовониями и неизвестной травой. Ничего цветочного и фруктового, как любит Чимин, но этот напиток наверняка имеет много полезных свойств. — Мы пришли сюда подготовиться к церемонии, — поясняет Юнги, располагая рядом с собой свою кожаную сумку, и берет в ладони чашку с чаем, делая глоток и тем самым символически принимая скромное подношение и приветствие. Чимин повторяет за ним. — Я говорил о нём при прошлом визите. — Да, я помню об этом. «Церемония Перерождения», — произносит монах. Данная церемония называлась так потому, что означала переход магического существа на новую ступень духовных сил. Понимая, что скрыто под этими красивыми словами, Чимина затошнило. Все здесь знали, что должно было произойти, и скоро в их общине кто-то умрет. Ради него, чтобы сам Чимин мог прожить безбедно ещё одну сотню лет. Чувствуя его разочарование, Юнги коротко вздыхает и убирает чашку обратно на блюдце. Он знает, что одним тем, что он привезет Чимин в храм и позволит участвовать в подготовке к церемонии, дело не кончится. Чимину предстоит ещё многое осмыслить, и он не обязан являть свой энтузиазм и радость. В какой-то степени это даже было бы неуместно. В желании поскорее закончить разговор, Юнги указывает на свою сумку и интересуется, если ли сейчас здесь монахи, которые нуждаются в лечении. Его помощь не была безвозмездной, ведь Юнги никогда не был образцом благородства несмотря на то, что его магия связана с лечением, которое люди воспринимали за спасение и избавление. Сам кумихо смотрел на свою магию, как на танцы с самой смертью и торги за её отсрочку, и у него никогда не было благородной, но с тем глупой, потому что невозможной, цели вылечить всех вокруг. Зато спрос на его труд имелся, а цена устанавливалась им самим. В этот раз — церемония Перерождения. — Один мальчик сломал ногу на тренировке, а несколько наставников страдают от головной боли. Я опасаюсь, чтобы это не превратилось в вирус, — произносит наставник и поднимается вслед за кумихо, чтобы показать лазарет. При словах о ребенке Юнги хмурится. Исключением для него всегда был дети — им он готов был помогать безвозмездно, и одна мысль о том, что маленький мальчик страдал от боли в ноге, которого поили лишь травяными настоями — единственным обезболивающим, что имелось в храме, поскольку монахи верили, что смогут закалить свое тело через боль, — заставило мужчину почувствовать себя липко и неуютно. Когда супруг с наставником стремительно направились в лазарет, Чимин отстаёт от них и решает не мешать. Известие о больном мальчике его тоже покоробило, но он не хочет на это смотреть — вид страдающих людей всего заставлял его сердце болеть, — и вместо этого Чимин выбирает прогуляться по округе. У каждого проема на верандах, мостах и переходах висят чугунные колокольчики с ленточками на язычках, которые трепал ветер, сотворяя тихий умиротворяющий перезвон. Неспешно прогуливаясь, Чимин набрёл на площадку, где прямо сейчас мальчики-подростки оттачивают боевые искусства на столбах, прыгая по ним, как мартышки, балансируют и вытворяют разные фокусы. Это было так красиво и профессионально, чего не ожидаешь от детей, так что Чимин решает остаться и посмотреть. Но один он был недолго. Рядом с ним присаживается мужчина, от которого так по-домашнему пахнет травами и пудрой, чем-то напоминая запах самого Чимина, и также молча смотрит на юных монахов, не отвечая, даже когда кумихо поворачивается к нему. Пожав плечами, Чимин не решается тревожить чужой покой, но неуверенно сжимает подол кимоно в кулачке чуть крепче. — Столь прекрасному созданию не в пору грустить, — вдруг подмечает монах. — Я… Нам можно разговаривать? — неуверенно спрашивает Чимин и снова смотрит на него. — А отчего нет? У нас у обоих есть голос и мысли, которыми хочется поделиться, — отвечает монах, опираясь сухими старческими руками о трость. Весь его вид говорит о почтенном возрасте. Соглашаясь с ним, Чимин всё равно не может придумать, о чем можно поговорить с этим человеком. — Я слышал, — начинает старик, не давая Чимину снова погрузиться в свои безрадостные мысли. — Что кумихо — древнейшие духи и единственные, которые начинают свой путь от земных смертных существ. Раньше Чимин читал очень много о истории, о магии. Древние фолианты хранились у Юнги в покоях дворца, где Чимин проводил почти все свои дни, пока был неокрепшим лисенком, и потому, чтобы как-то скоротать свою скуку, он обучился читать и начал просматривать эти книжки. А так как он занимался этим несколько столетий, то знаний у него поднакопилось. Так что Чимин был согласен с мужчиной — кумихо уникальны в своем роде. — Я видел статую на входе, — произнес лис. — Да, — монах кивает, у него были маленькие, но поразительно ясные глаза с добрым изгибом. — Мы чтим кумихо и поклоняемся им. В отличие от многих невежд, воспитанники нашего храма не причисляют всех созданий к заведомо добрым или злым. Когда-то кумихо спасли эту гору и прилегающие деревни от лесных пожаров и в честь них воздвигнули этот храм. А теперь и нам снова довелось увидеть, как девятихвостый лис проявляет к нам доброту, вылечивая от страшных и тяжелых болезней. И мы знаем, что все в мире не делается за простое спасибо. За добро нужно благодарить. — Но не таким же способом, — все же признаётся Чимин в тех мыслях, что тревожили его с того момента, как он переступил порог этого храма. Старик поворачивается к нему и очень нежно проводит сухими теплыми пальцами по щеке Чимина, чтобы убрать грубо повисшую ярко рыжую прядку волос и открыть несчастное лицо с агатовыми глазами, в которых уже стояли новые слезы. — Существо с добрым сердцем никогда не принесет никакого вреда, даже если очень сильно этого захочет. Таков его путь, — говорит монах, попутно убирая с прекрасного лица первую упавшую слезинку. — Бессмертие — это труд, а смерть — это избавление. Кому-то суждено уйти, а кому-то остаться. Не думай об этом слишком много. — Я не могу, — Чимин всхлипывает и вмиг чувствует стыд и горечь от того, что ему все же не удалось вести себя возвышенно и достойно в этих стенах. — Я пришел сюда убить, — вымолвил он шепотом. — То, что духовное существо плачет о судьбе человека, уже значит очень многое, — отвечает ему старик. *** Юнги пробыл в лазарете до самого вечера и встретился с Чимином лишь после отбоя в выделенной им комнате. У всех монахов они были похожи, молодые спали все вместе в больших комнатах, у монахов постарше были собственные, похожие на ту, что отдали паре. Она была самой лучшей в храме, но, конечно, не могла сравниться с их уютным домом со всеми удобствами. На звук открывшейся двери Чимин приподнимает голову от подушки, встречая его взглядом, и наблюдает, как Юнги снимает только обувь и верхнюю мантию, а потом ложится к нему. Повернувшись к нему лицом, Чимин чмокает его мягкие губы, по которым успел соскучиться, после сворачивается у него на груди и засыпает беспокойным сном. *** Последующие несколько дней Чимин наблюдает, как происходит подготовка к церемонии. Монахи переносят в небольшую пристройку у самой дальней стены храма какие-то огромные молитвенные камни, статуэтки богов, обереги и флаги, циновки и матрасы. Юнги запретил ему приближаться к тому месту и сам вновь отправился в лазарет справиться о здоровье ребенка. Однажды гуляя, Чимин увидел, как молодые монахи вместо того, чтобы подметать двор от пыли и земли, играли в салки, и кто-то из них так забавно упал на траву, что Чимин рассмеялся, случайно обращая на себя внимание. Вмиг замолчав, Чимин озадачивается, не зная, как оправдать себя, но дети в ответ только смотрят на него, мило раскрыв рты. Наверняка они считали легенды о кумихо сказкой, пока сами не увидели его вживую. Неловко сбежав от них, Чимин отправился исследовать парк до тех пор, пока вечером его не находит монах и не просит идти с ним. Церемония скоро начнется. Во время неё все люди должны были быть в своих комнатах и не тревожить кумихо, поскольку никто не должен был видеть, как именно лиса переходит на новый духовный уровень и увеличивает количество своих хвостов. Чимин не хочет. Это было написано на его напряженном лице и в нервной позе. Юнги стоит рядом с ним и поддерживающие касается спины. — Это не убийство, это подношение, — заверяет его супруг и с этими словами заводит его внутрь пристройки. В этом храме не впервой проводилась подобная церемония жертвоприношения. В помещении горит несколько свечей, достаточно, чтобы осветить пространство в кроваво-красную дымку, и вдоль стен было расставлено изрядное множество ритуальных предметов. Напротив входа находится алтарь со статуей лисы в человеческий рост, которая стояла на двух ногах и распустила все девять хвостов. По периметру небольшого помещения были красные и золотые столбы, на которых висели омомари — маленькие амулеты, и ярко рыжие бумажные фонари. А в центре лежит один татами, на котором стоял мужчина. А именно — знакомый Чимину дедушка, который в день приезда поговорил с ним и старался успокоить его тревоги. Так он знал, что именно ему предстоит стать жертвой кумихо, которого он так боготворил? Чимин замирает, не в силах переступить раздвижные бумажные двери, и тесно сжимает в ладошке переданный ему кинжал. Он чувствует головокружение и тошноту, тут же ему захотелось все бросить и убежать в ночи. Ведь уж лучше он будет блуждать по лесу, чем быть здесь. Перед глазами проносятся обрывки прошлой церемонии. « — Я не хочу, Юнги, — скулил лисенок в глухом лесу, куда муж потянул его после того, как Чимин болел несколько недель. Как и сейчас, младший заупрямился и отказался убивать самостоятельно, и тогда Юнги решил преподать ему урок, поддался на его провокации и не стал заставлять убивать. Около десяти лет прошли отлично, но после в один из дней Чимин больше не мог найти в себе духовных сил превращаться в человека. И с каждой неделей слаб, в нём не оставалось энергии, он отказывался питаться даже обычно человеческой едой. Силы покидали его. Тогда Юнги разозлился и однажды ночью потащился его в лес. Будучи взрослым кумихо и главой семьи, он чувствовал за Чимина свою ответственность и потому сам готов был голыми руками изловить ему человека и заставит есть. Сделать всё для того, чтобы он выжил. И когда им удалось найти какого то пьяницу, заблудившегося далеко от своей деревни, Чимин плакал и кричал, визжал как резанный, когда Юнги впихивал ему в лисью пасть кусочки печени. После этого Чимин ещё долго не разговаривал с ним, а четвертый хвостик появился спустя пару месяцев.» Но теперь Юнги не даст ему сбежать. Это неприятная процедура, от которого воротит его самого, но это то, что является частью их сущности, то, что Чимину давно следовало бы принять. Приняв свой истинный облик, серебристый лис замирает у дверей, не давая Чимину и шанса убежать, и мягко подталкивает в спину, намекая сделать шаг ближе к центру комнаты. Но едва столкнувшись с монахом взглядом, спокойным, осознанным, полным понимания и принятия, Чимин тут же отступает. — Моя жизнь и так оборвётся сама собою уже совсем скоро. И для меня будет честью принести Вам пользу, — произносит монах, и не собираясь сопротивляться. Но Чимин не хочет, так не хочет этого. Он не станет убийцей, никогда. — Я не могу, — шепчет он с жутким осознанием и тут же разворачивается, чтобы убежать, но Юнги ловит его за плечи. — Тебе нужно, — шипит ему старший лис, поддевая острым когтем его подбородок и заставляя смотреть в свои голубые глаза с белыми зрачками. — Я не позволю тебе вновь пройти через потерю магии. Ты очень слаб, твоя магия до сих пор не появилась. Что ты делаешь с собой? — Я не хочу убивать, — Чимин жалобно скулит в ответ и всеми силами старается вывернуться из рук мужа, которые сейчас ощущались не любящим прикосновением, а тисками. Но Юнги не отпускает. — Тогда я сделаю это за тебя. — Нет! Ты и так много для меня делаешь, — младший всхлипывает и вцепляется в чужие рукава, не давая Юнги двинуться. Оглядев лисенка усталым и в то же время полным непонимания взглядом, Юнги решает надавить на последний рычаг. — Ты хочешь умереть? — спрашивает лис, заставляя своего маленького супруга вздрогнуть и шагнуть назад от него. — Потому что ты не сможешь быть бессмертным без магии. Ответь мне, Чимин. Почему тебе сейчас так трудно посмотреть мне в глаза? Заполошно дыша, Чимин усилием воли подавляет истерику и наскоро утирает влажные глаза рукавом кимоно. — Ты действительно хочешь оставить меня одного? С брачной меткой, которые мы дали друг другу с какими-то обещаниями, о которых ты, судя по всему, успел забыть? Чимин не забыл. Воспоминание о том, как они стали супругами, никогда не переставало греть его сердце. Это был замечательный день, полный любви, солнца, смеха и страсти, когда они поклялись, что никогда не оставят друг друга и всегда будут вместе. Кумихо нельзя убить, когда он обретёт все девять хвостов и его магия возрастет в полную мощь. Но лис может убить сам себя, если не сможет лишить жизни человека или не сможет совладать с потоком магии. — Нет, — Чимин яростно мотает головой. Одно представление о том, что однажды Юнги будет стоять у его могилки в полном одиночестве, навсегда брошенный и вынужденный похоронить любовь всей своей жизни и пережить её, заставляет маленького кумихо плакать ещё больше. Тоже сморгнув набежавшие непрошенные слезы, Юнги дергано отворачивает голову, чтобы справиться с эмоциями, а потом человеческой ладонью забирает из руки Чимина кинжал и без слов указывается ему на дверь. Когда лисенок выскальзывает из неё и Юнги перестаёт так отчетливо чувствовать запах его горя, он отодвигает шторы из бусин и становится в центре комнаты напротив все ещё спокойного монаха. — Ты готов? — спрашивает кумихо, пронзительно смотря в человеческие глаза, а тот в ответ засматривается на его хвосты и в душе тихо радуется тому, что в своей жизни смог стать свидетелем такого восхитительного зрелища. С чужим уверенным кивком Юнги делает угрожающий шаг вперед.