Al Gatto e al Topo

*Посмотри на меня — Итак, Сквало, — протянул Тициано, оперевшись на кисть. Взгляд по-змеиному сощуренных глаз устремлен на веснусчатое лицо перед собой. — зачем ты позвал на кофе? Вечером. Он будто бы провоцирует этим вопросом. Интонация такая, будто Тициано знает ответ, просто хочет услышать, как будет выкручиваться Сквало. Сейчас тот словно не осмеливался начать разговор первым. Для Тициано причины скованности Сквало были очевидны, однако его поведение настолько сильно разнилось с обычной манерой себя держать, что Тициано было интересно понаблюдать за ним. Они сидели на террасе, в тени виноградных лоз, которые оплетали деревянные балки. На улице пахло уже идущей на спад дневной жарой, на смену которой подступала вечерняя свежесть. Официант, поставив перед гостями траттории чашки, сразу же оставил их наедине. — Ты хотел что-то обсудить? Авольтойо хочет побольше узнать обо мне? — нерасторопно перечислял варианты Тициано. Знал бы он насколько он был близок к истине. Но хоть Сквало и скрывал, что ему поручено следить за новоприбывшим членом Пассионе, он бы соврал, если бы кивнул, подтверждая, что слежка была первопричиной его приглашения. — Просто хотел пообщаться с тобой в более спокойной обстановке, чтобы мы узнали друг друга поближе, — без обиняков ответил Сквало. Он придвинул к себе чашку и добавил сливок. — Тебе нужно? — спросил он, уже готовый протянуть фарфоровый кувшинчик Тициано. — Нет, grazie, dolce, — бросил Тициано, расплывшись в улыбке, которая, кажется отражала всю его суть: хитрая, обличающая, будто ее обладатель знает все наперед. Сквало смотрел на него дольше, чем позволяют нормы приличия. Даже не обратив внимания на то, как его назвал Тициано. Глаза задерживались то на красивого шоколадного оттенка коже, на контрастирующих с ней блондинистых переливающихся на свету, будто жемчуг, волосах, пухлых, чуть обделенных пигментом, губах и на янтарных глазах, отблескивающих в вечернем солнце, как у змеи. Тициано сидел перед ним, нарочно не прерывая затянувшееся между ними молчание, давал себя разглядывать. Олицетворение выстроенного спокойствия королевского питона. Выстроенного, потому что все в поведении Тициано говорит о том, что он уже давно познал то искушение, которое мечется хаотичными искрами в глазах. Сейчас в них размеренно переливается огонь, который искушает других. — Очень интересно, — заговорил Тициано, когда понял, что Сквало не обращает внимание на ответный пристально изучающий взгляд. — Поближе познакомиться, значит? Он отпил свой ристретто, бросив короткий взгляд из-под полуприкрытых ресниц на Сквало. Так, чтобы тот заметил. — Нам с тобой все-таки теперь работать вместе. — Да, конечно, dolce, я согласен, отличный ход. Сквало чуть нахмурился, не понимая, что тот имеет в виду — «отличный ход, чтобы быстрее сработаться», или Тициано раскусил его истинный мотив? — Ты пьешь такой крепкий еще и без сахара, неплохо, — сказал Сквало, глядя, как Тициано задумчиво смотрит в сторону, зажав кончиками пальцев маленькую чашку с горечью на дне. Точеный профиль в свете рыжих закатных лучей, пробивающихся через плотные виноградные заросли, точно изваяние римского скульптора. Который успел пожить в восточном колорите. Тициано чуть наклонил голову, мягко улыбнулся уголком губ и снова перевел взгляд на Сквало. — Сладость в кофе убивает его суть, — сказал Тициано, — как и в людях. Без горечи — нет глубины. Он чуть прищурился, наблюдая, как Сквало напрягается, будто пытается выстроить ответ. Но сам же и разрушил барьер следующим же движением — вытянул ногу под столом и легко коснулся икры Сквало. — Ты не против, если я немного расслаблюсь? Он устроился в плетенном кресле вальяжно, закинув одну руку на спинку и развернувшись всем корпусом в сторону Сквало. Вся поза говорила: я здесь просто чтобы отдохнуть. Его блуза, полупрозрачная в мягком вечернем свете, слегка сместилась, обнажив ключицу и расслабленную грудную мышцу. Сквало пытался не уставиться. Проиграл. — Так вот, — продолжил Тициано, — что ты хочешь знать обо мне? Где родился, кого любил, кем мечтал стать в пять лет? Или... как давно не было кого-то в моей постели? Он сказал это с такой простотой, будто спрашивал, добавить ли зелень в пасту. Сквало издал короткий смешок, отвел взгляд, но вернул его обратно — притяжение было сильнее. — Ты точно умеешь задавать вопросы, — проворчал он, качнувшись вперед, локтем опираясь о стол. — Ну давай с простого. Кем ты мечтал стать? Тициано взял маленькую чашку, немного взбалтывая по стенкам остатки кофе. — Архитектором, — коротко и ясно. — Архитектором, говоришь? — Сквало наклонился ближе, поддерживая интерес. — А что помешало? Тициано качнул плечом, все с той же безмятежной полуулыбкой: — В какой-то момент понял, что мне больше по вкусу не чертить линии, а читать между ними. Архитектура требует терпения, планомерности, а мне было куда интереснее находить лазейки, обходные пути. Словом, я пошел на юридический. Он сделал паузу, глядя Сквало в глаза, как будто проверяя, улавливает ли тот подтекст. — Закон — тоже конструкция, просто из слов. И мне всегда нравилось быть тем, кто знает, как она работает. Или как сделать, чтобы она сработала на тебя. Сквало прищурился, оценивая. Тициано говорил спокойно, но в этих словах звучало куда больше, чем просто воспоминания о студенческих годах. — А потом — как-то само собой, — продолжил Тициано. — Пара выигранных дел, нужные клиенты. Мой стенд делал свое дело, ну а я — свое. В какой-то момент я оказался в нужное время в нужном месте, и Пассионе сделала мне предложение. Пока вроде не жалею. Он поднес чашку ко рту, взгляд не отрывался от Сквало: — Хотя, знаешь, у адвокатуры и мафии есть кое-что общее. В обоих случаях ты учишься контролировать ситуацию. Только в одном случае — прикидываешься законопослушным, в другом — больше не надо. Сквало неопределенно мотнул головой, сам не зная согласен он или нет. — А ты? Какими были твои планы на жизнь? Сквало чуть нахмурился, будто то, что хотел узнать Тициано хранится где-то уже очень далеко на задворках памяти. — Да никакими, — так и не вспомнил. — Я попал в семью лет восемь назад, еще когда был подростком. Ничего особо не менялось. — Гроза улиц с детства значит? — ухмыльнулся Тициано. — Помогаю наводить свои порядки, ты ж сам сказал что закон, что мафия — разница невелика, — парировал подкол Сквало. — Signori, мы скоро закрываемся, — послышалось из окна траттории. И тогда Тициано встал. — Пошли со мной, — сказал он просто. — Куда? — В клуб. Танцы, коктейли, теснота и шум. Хочешь узнать меня поближе — там это делается куда быстрее, чем за столом. Он ждал ответа с легкой, чуть коварной улыбкой. Взгляд — дерзкий. Сквало колебался всего секунду. Потом встал, отодвинул стул, бросил на стол несколько банкнот. — Славно, dolce, — улыбнулся Тициано. — Вечер только начинается.

***

Их встретил плотный жар клубного воздуха, вибрации баса, проникавшие в грудную клетку, и свет — дробный, мигающий, который заставлял пульсировать темный зал. Тициано двинулся сквозь толпу легко, как будто волна несла его вперед. Здесь он чувствовал себя, как рыба в воде. Даже вышибала у входа кивнул ему с полузевающей улыбкой. Сквало шел следом. Воздух был пропитан пьянящей смесью запахов алкоголя и духов. Стоило ему оглянуться только раз — и уже почувствовал, что здесь его присутствие будто не по сценарию. Однако развернуться обратно он не спешил. — Расслабься, — сказал Тициано, легко касаясь его плечом. — Здесь нет посторонних глаз. Считай только музыка и алкоголь. Он подвел их к барной стойке, оперся на нее локтем, заказал без единого взгляда в меню: — Нам два Negroni Sbagliato, но — без глупостей, — он повернулся к Сквало, на лице уже привычная лукавая ухмылка. — Тебе лед, мне — больше просекко. Потом, чуть тише, в ухо Сквало: — Ты ведь не против немного перепутать роли, sì? Уголок губ Сквало нервно дернулся, он не ответил. Взял стакан, попробовал. Крепкий, но свежий. Сладость вермута, и чуть холодящий можжевеловые нотки. Тициано смотрел, не отрываясь. Он не просто наблюдал — сканировал взглядом, будто видит насквозь. — Что? — пробормотал Сквало, поднимая взгляд. Шифоновая блуза почти ничего не скрывала. На свету сквозь нее читались линии ключиц, изгибы ребер, подвижные мышцы спины. Он отвел глаза — слишком быстро. — Ничего, — быстро ответил Тициано. Он отвлекся на свой стакан и бросил невзначай. — Здесь бывает душно, но быстро привыкаешь и потом уже не можешь без этого. — Ты похож на того, кто часто зависает в таких местах, — Сквало отпил. Тициано усмехнулся, проводя пальцем по ободку стакана. — Это что, осуждение? Мы с тобой едва знакомы, чтобы ко мне были претензии. Сквало закатил глаза и облокотился на стойку над своим коктейлем. — Да мне в сущности плевать. Тициано развернулся к нему на стуле, лениво подперев подбородок ладонью. — Знаешь, я смотрю на тебя и думаю, как красиво ты держишь дистанцию. Как будто у тебя на ремне метров десять цепи, и ты подпускаешь меня ровно на один. — Может, и так, — джин уже чуть развязывал язык. Рыжие глаза хищно сверкнули в луче цветного софита. Тициано, не отвлекаясь от разговора, подцепил из стакана лимонную дольку и прежде, чем отправить ее в рот сказал: — А может, ты просто хочешь, чтобы я подошел ближе. Долька скрылась на языке и Тициано ухмыльнулся, ямочка на щеке чуть дернулась от кислого: — Я знаю, что ты на меня смотришь. — Ты в этом наряде — как будто вылез из Guardami, — пробормотал Сквало, не дожидаясь вопроса. — Не смотреть труднее. — Так это же отлично. Я люблю, когда на меня смотрят. Особенно, если сдерживаются. Сквало сидит неподвижно сжимая стакан в руке, как будто готов швырнуть его в стену. Тициано мастер переводить стрелки. Тот продолжил как ни в чем не бывало: — Ты все еще слишком зажатый, — интонация тягучая, но низкий голос вытеснял из ушей громкую музыку. — Просто не люблю, быть загнанным в угол, — ответил Сквало. — Тогда тебе повезло. У нас есть два выхода: бар и танцпол. Бармен повторил оба коктейля, когда стаканы опустели. — Ты всегда так сверлишь глазами? — спросил Сквало, ставя стакан. — Только если хочу удостовериться. — Тициано демонстративно окинул его взглядом с ног до головы. — И если есть на что. — Может, это тебе просто мерещится, нарцисс. — Нет, dolce, я просто умею различать, когда кто-то смотрит в пол, чтобы не выдать себя? — Он сделал глоток и медленно обводя пальцем узор бокала. — Ты смотришь. Я это вижу. И мне это нравится. Сквало выдохнул. Почти усмехнулся. И сделал еще глоток. — То есть я попал в точку, что ты тут часто бываешь? — Когда нужно проветрить голову. Или избавиться от нее. А ты? — Не люблю шум. — Но пришел. — Ты позвал. На миг — пауза. Ответ упал между ними, и Тициано словно на секунду замер. Потом улыбнулся. — Вот теперь ты начинаешь говорить честно. Тебе идет. Музыка переменилась — трек с массивным басом, поглощающий все вокруг, будто немного затянутый, с прозрачной вокальной петлей. Свет пульсировал в ритм. Тициано поставил недопитый стакан. — Пора. Иначе так и проболтаем весь вечер. Он встал и потянул Сквало за собой, проигнорировав короткую заминку. Рука теплая и цепкая. Музыка гремела, свет резал глаза, вокруг — никто не смотрел. Или смотрели, но без значения. На танцполе они растворились. Сначала — просто рядом. В темпе, в пульсе толпы. Тициано двигался свободно, небрежно. Плечи — мягко, бедра — чуть больше, чем надо. Он будто знал, где будет каждый удар, прежде чем тот прозвучит. Сквало держался скованно, поначалу. Но коктейль уже начал свое дело. Кровь разогналась по телу. Сердце отбивало в такт музыке. Люди рядом двигались как один организм — в одном ритме — но каждый по-своему. Тициано встал ближе. И вдруг — он повел плечами вперед, резко, словно отталкивая воздух. Руки взметнулись вверх, потом изогнулись под странным углом, как у куклы с порванными нитями. Он резко шагнул в сторону, крутанулся, как на пружине, и замер, задрав подбородок. Угловатый, экспрессивный, нелепый до дерзости. Несколько человек рядом мельком обернулись. Кто-то улыбнулся, кто-то качнул головой — но быстро вернулись к себе. В клубе такие странности не казались чуждыми. Тициано остолбенел. Смотрел с легким изумлением, даже чуть задержав дыхание. И не потому, что это было смешно. Нет — потому что это было слишком честно. В этой кривой пластике, в нелепом порыве было больше подлинности, чем он ожидал. Ни подражания, ни флирта. Просто — угловатая искренность. Тициано рассмеялся. Тихо, тепло. — Ты серьезно?.. — прошептал он, чуть наклонясь. — …ладно. Тогда — поехали. Он подстроился. Не копируя — угадывая. Двигаясь так, будто подхватывает танец Сквало и преломляет его через себя. В каждом его жесте было немного театра, немного насмешки, но без язвительности. Скорее со вниманием. С интересом. И с тем редким, чуть щемящим ощущением, которое приходит, когда ты видишь, как кто-то обнажается — не телом, а собой. Он подошел ближе. Повернулся к Сквало лицом, плечо коснулось его груди, наклонился: — Вот так, хорошо. У тебя отличные руки. И — хорошая спина. — он на мгновение замолчал. — Ты ведь не против, если я это запомню? Он повернулся, спиной к Сквало, и стал танцевать чуть ближе, позволив телам соприкасаться. Потом — дернул бедром. Намеренно. — Видишь, как тесно? — Бархатный голос перекрывал музыку для Сквало, будто совсем не стесняясь быть услышанным. — Ты двигаешься, как будто боишься обжечься. Сквало не ответил, но и не отступил, на что Тициано обернулся — быстро, близко, на выдохе: — Но ты все равно не сбегаешь… — его рука скользнула по рельефному плечу. — Люблю такое. Тициано качнулся ближе. Блуза колыхнулась, распахнулась сильнее, открывая линию груди, свет скользнул по ней. Сквало сглотнул. Он смотрел. Уже не отводил взгляд так резко. — Нравится? — шепнул Тициано, слишком близко, слишком просто. — Ты это специально, — пробормотал Сквало. — Конечно. — Он провел пальцами по животу, как будто поправляя прозрачную ткань. — Я же обещал показать, как узнать меня быстрее. Тициано качнулся в такт, бедро чуть коснулось бедра Сквало, будто само собой. Но ни одно движение или касание Тициано не делал просто так. Сквало выдохнул. В танце он чуть подался вперед. Неосознанно. Тициано ухмыльнулся, не выбиваясь из ритма. Он подался ближе, грудью к груди, бедро скользнуло вдоль бедра Сквало. Они стали одним телом под бит. — Вот, — сказал он тихо, — теперь мы говорим на языке, который мне нравится. Тициано двигался в ритме, будто знал каждый звук, каждую паузу и приглушенный стон баса. Возможно так оно и было. Он не просто танцевал — он растворялся в этом ритме, втягивал Сквало внутрь, в одно общее дыхание, в плотное, тугое натяжение тел, между которыми становилось все меньше воздуха. Сквало пытался не отпускать контроль над собой. Но алкоголь уже затопил мускулы приятным жаром, а чужое бедро слишком уверенно терлось о его. — Не останавливайся, — шепнул он, наклоняясь, так что губы едва коснулись шеи Сквало. — Глупо выпрыгивать из воды, когда только начал грести. Он провел ладонью по боку Сквало, там, где ткань заправлена в льняные штаны. Сквало не дернулся. Задержал взгляд. И ответил движением — чуть влево, ближе, будто сам искал прикосновение. — Так проще. Видишь? — шепчет он, не отводя глаз. — Тело само знает, что делать. Ты просто не мешай ему. Сквало проглатывает воздух, сдавленно усмехается. — Ты уверен, что знаешь, что делаешь? — Абсолютно, — отвечает Тициано и прижимается чуть плотнее, движение — на грани интимного. — Я танцую. Только и всего. Тициано улыбнулся. Прядь волос, чисто окрашенных неоновым светом, коснулась его щеки. — Вот так, tesoro. Смотри на меня. — Он поднял руку и провел пальцем по скуле Сквало. — Ты красивый, когда не прячешься. — Ты слишком близко, — выдохнул Сквало, голос хрипел от музыки или напряжения. — Ведешь себя так, как будто мы парочка — А разве не ты первый начал? — Ладонь легла на разгоряченную щеку. — Да и ты меня не отталкиваешь. И правда — Сквало не отталкивал. Он смотрел. Жадно, голодно, как будто сам не понимал, с какого момента стал позволять это. С какого момента стал неприкрыто хотеть. Тициано качнулся — грудь к груди, колени касаются. Он опустил ладони на бедра Сквало, прижал к себе в ритме, где каждый акцент баса звучал как приказ: Сейчас. Ближе. Еще. — Тебе нравится, когда я веду? — Тициано говорил почти в губы, чувствуя дыхание Сквало. — Или ты мечтаешь, как перевернешь все и прижмешь меня к стене? Сквало крепче сжал его талию. Его глаза блестели. Тициано не отступал. — Я могу быть очень послушным, — продолжал он. — Пока меня не заводят настолько, что мне самому срывает крышу. Он качнул бедрами, медленно, как змея, скользнул по Сквало всем телом. — А тебе, кажется, уже. И правда — ладони Сквало скользнули под блузу, по голой коже. Тициано вздрогнул. Не из неожиданности — от удовольствия. Слишком давно он умел читать, когда его касаются с желанием, которое вырвалось наружу само. — Видишь, — прошептал он, — все просто. Хочешь — бери. — Он провел пальцем по губам Сквало. — Только не вздумай извиняться утром. Музыка взорвалась новой волной, и тела слились в танце, который уже давно был не про музыку. Это было столкновение дыханий, желание, натянутое до треска, где движения стали признанием — медленным, жадным, влажным. Сквало держал Тициано за талию, пальцы сжимали бока под шифоном, словно он хотел запомнить мягкую горячую кожу на ощупь. Их лбы соприкасались, дыхание смешивалось, губы скользили слишком близко. — У тебя дрожат пальцы, — прошептал Тициано у губ Сквало. — Не бойся. Или... бойся. Мне интересно, что с тобой делает страх. Он провел носом по щеке Сквало и чуть задел губами мочку уха — легкое касание, но Сквало шумно вдохнул и сжал его сильнее. — Твоя футболка уже мокрая, — продолжил Тициано. — Мне нравится, как она прилипает к тебе. Почти жаль, что я не снял ее сам. Его бедро скользнуло между ног Сквало. Музыка словно ушла вглубь — остались только движения и плотское желание. Сквало смотрел в янтарные глаза напротив. В собственных, судя по отзывчивым движениям Тициано читалось пылающее «хочу». Но в этот момент сзади к ним вплотную прижался третий. Мужчина — высокий, с пьяной сальной ухмылкой и руками, тянущимися прямо к талии Тициано. — Bello, ты как с витрины, — сказал он нагло, впритык. — Пошли, я покажу тебе кое-что интереснее, чем этот зажатый piccolo. Сквало дернулся. На лице — мгновенная вспышка, что-то между злостью и болью. Тициано не дал ей расползтись. Он медленно повернулся к незнакомцу, приподнял бровь и усмехнулся — холодно, остро, как лезвие. — Правда? — Он шагнул ближе, едва не касаясь. — У тебя такое лицо, как будто ты сам себя не можешь удивить. А ты предлагаешь это мне? Он смерил его взглядом, чуть склонив голову. — Уйди. Пока я не описал тебе, как сильно ты сейчас мне мешаешь. Незнакомец фыркнул и исчез в толпе. Без шоу, без драки — как будто сам понял, что перегнул. Тициано повернулся к Сквало. — Где нас прервали? — спросил он с невинной улыбкой, будто этой сцены только что не было. Сквало все еще дышал тяжело. Его пальцы, секунду назад сжимавшиеся в кулаки, вновь впились в талию Тициано. Уже сильнее. С претензией. — А, точно, — продолжил тот. — Мы выясняли, как много ты можешь выдержать, прежде чем либо поцелуешь меня, либо сорвешься к черту и сам начнешь потасовку. Он притянул Сквало ближе. Рука ответно легла на пояс. Пальцы ловко забрались под ткань. Их тела снова слились. Музыка осталась где-то за кадром. Они продолжают танцевать. Руки Сквало теперь не просто лежат — двигаются по телу Тициано, скользят по его пояснице, ощущают сквозь ткань тепло кожи. Ему уже все равно на таких же развлекающихся вокруг. На расстоянии вытянутой руки. Тициано тихо смеется, чуть поворачиваясь, будто давая больше доступа. — Значит, ты шумный и прямой. Такой вывод я делаю по итогу нашего первого дня. А какой ты a vicino? Тоже без тонких намеков? Сквало опускает голову, тень чуть скрывает лицо. — Ты сейчас про что? Про секс? Тициано мягко касается пальцами его подбородка и приподнимает, заставляя взглянуть в глаза. — Я сейчас про все. Но ты сам выбрал тему. Интересно. Значит — про секс. Сквало замер, потом ответил хрипловато: — Я… не люблю притворяться. Если тянет — я не делаю вид, что нет. — Это чувствуется. Так что не было смысла в том дневном спектакле «познакомиться, чтобы сработаться», ты слишком прямолинеен для таких игр. Сквало переводит дух, глаза блестят. Он уже не сдерживает рук — прижимает Тициано к себе, бедро к бедру, живот к животу. — И все-таки ты меня дразнишь, — хрипло говорит он. — Все это время. — Конечно, — шепчет Тициано в ответ, губами касаясь уха. — Разве ты не хотел, чтобы я это делал? Хочешь еще коктейль или… уже можно меня тронуть? — Черт. Я… я бы остался с тобой в этом баре до утра, если бы не… — Если бы я не предложил кое-что получше? — подхватывает Тициано, обвивая руками его шею. Его губы едва касаются губ Сквало. — Поехали ко мне. У меня прохладное постельное белье. Сквало колеблется. Видно, что он хочет, но все еще боится сорваться резко. — Я не… я не знаю, это… быстро. — Я вижу, как ты горишь, dolce. — Он провел пальцем по шее Сквало, медленно, по пульсирующей жилке. — Хочешь продолжить дома? Пауза. Тициано не давил. Он просто стоял, весь распахнутый, чуть вспотевший, с прозрачной блузой, липнущей к груди. Губы разгоряченные. Голос — тихий, низкий. — Идем? — Да пошло оно. Поехали — Не обещаю, что буду терпеливым. — Он наклонился, прошептал прямо в губы: — Но я сделаю так, что ты забудешь, как тебя зовут. Громкий трек сменился медленным ритмом. И Сквало кивнул.

***

Дверь квартиры Тициано захлопнулась за ними с глухим щелчком. Сквало не стал ждать — он уже прижимал его к стене в прихожей, пальцы на талии, губы на шее, дыхание, срывающееся на рык, обжигает темную кожу. Тициано стонал — будто нарочно громче, чем следовало бы. Будто бы специально, чтобы Сквало безвозвратно потерял голову. Распалял себя, скользя руками по его груди. Маленький спектакль перед началом. Тициано сам толкнул его внутрь, дальше, через гостиную — всю в светлом дереве и мягких тканях, с вкраплениями медных и бирюзовых деталей, с лампами в восточном стиле и тонким, почти неуловимым запахом сандала, ветивера и ладана. Воздух был насыщен и сладок, как кожа после долгого дня на солнце. Сквало пытался дотянуться до губ, целовать, кусать, дышать в рот — но Тициано отстранялся, уводил, скользил мимо, нарочно дразнил. — Медленно, — прошептал он, улыбаясь. — Ты не на задании. Здесь нет врагов. Только я. И я не убегаю. Сквало с натягом выдохнул через нос. Схватил Тициано за бедра, потащил к дивану. Но тот уперся, заставил остановиться, обхватив лицо ладонями, заставил посмотреть в глаза. Яркие — даже в темноте радужки действовали гипнотизирующе на Сквало, который, казалось бы, уже ни за что не готов отвлекаться в порыве. — Сначала ты моешь руки, — сказал Тициано, легко, шутливо, — а я пока выберу масло. Он знал, что такие паузы — издевательство, но также знал, как его тонкая игра повлияет на них двоих, когда он, наконец-то подпустит жертву и выжмет ее до последней капли. Он скользнул внутрь комнаты, оставив за собой шлейф теплого восточного аромата. Сквало остался стоять в гостиной, оглядываясь. Свет из бра мягко ложился на бархатные подушки и медную посуду на низком столике. Идеальный контраст с его мокрой футболкой и сбитым дыханием. — Ты живешь… красиво, — бросил Сквало, выйдя из ванной. — Я живу удобно, — Тициано уже стоял склонившись к низкой полке, босиком, с распущенными волосами. — Чтобы можно было раздеваясь, упасть в постель, не спотыкаясь. Шифоновая блуза сползла с плеча, а в руке он держал флакон с янтарным маслом. — Бергамот и перец. — Он показал флакон. — Ощущение — как если бы тебя облили солнцем и жаждой. Он сел на диван и жестом подозвал Сквало. — Сними все, — Голос был мягким, но непререкаемым. Сквало стянул футболку, взъерошив и так растрепавшиеся волосы. Его глаза скользнули по лицу Тициано — от губ к глазам, от ресниц по высоким скулам и снова остановились на губах. — Бросай куда-нибудь, думаю тебе сейчас не до завтрашних сожалений о помятой одежде. А я сделаю так, что ты не захочешь ее гладить. Никогда. Сквало отбросил влажную от пота футболку на пол и шагнул ближе, сел рядом и потянулся к нему. Но Тициано перехватил запястье и провел по нему каплей масла — будто бы дегустация чего-то нового и редкого. Еще погрел в пальцах, потом скользнул по груди Сквало. — Я не хочу, чтобы ты просто вошел в меня, — прошептал он, наклоняясь к уху. — Я хочу, чтобы ты почувствовал, как это — терять контроль не от голода, а от жадного удовольствия. Он провел ладонями по груди Сквало, растирая масло — тепло разлилось по коже. Потом поднял взгляд и прикусил пухлую нижнюю губу. — Ты слишком горячий, но слишком зажатый. Я тебя хочу, но ты мне нужен не резкий, а текучий. Сгибайся, но не ломайся, dolce. — Я не думал, что буду так… быстро. — Это не быстро, — Тициано чуть отстраняется, чтобы заглянуть в глаза. Его голос стал тише, глубже. — Быстро — это когда ты кого-то трахаешь, даже не помня, как его зовут. А сейчас ты помнишь, как меня зовут? Он лег спиной на диван, не дожидаясь ответа, потянул Сквало за собой. Штаны все еще были на них, но ткань липла к телу, мешала. Сквало накрыл его, провел губами по ключицам, плечу, шее — горячо, влажно, прикусывая. Сильнее, чем стоило бы для начала, судя по мычанию из-за поджатых губ Тициано. Или он опять играет? Но каждый раз, когда Сквало пытался ускориться, тот дразнил: поднимал бедра, скользил ими по его животу, но не давал большего. — Скажи мне, чего ты хочешь, — шептал он, глядя в глаза. Сквало не сказал. Он только зашипел сквозь зубы и чуть прикусил его в районе шеи, отчего Тициано дернулся и застонал уже громче. — Тогда я сам решу, — выдохнул тот, обхватив его за шею. — И мне хочется, чтобы ты начал с медленного входа. Очень медленного. Чтобы я прочувствовал каждый миллиметр. Каждый... твой... сантиметр. Он дотянулся до масла, капнул на пальцы, провел по себе, не отводя взгляда от Сквало. Легко, как будто между ними не было ничего постыдного, только жажда и наслаждение, на которых держится происходящее — Поторопишься — уже я укушу. — он усмехнулся. — Или переверну. И заставлю умолять. — Ты все любишь представлять со стороны? — с натугой выдавил Сквало. Тициано зажал его лицо между теплых пахнущих ненавязчивым цитрусом ладоней: — Запомни, я люблю красоту. Сквало вздрогнул от прикосновения. Хотел прижаться, войти, взять. Но замер. Слишком тесно в груди, слишком жарко внизу живота. — Ты мне нравишься, — выдохнул он, — правда. Но я не готов… без резинки. Я ведь о тебе почти ничего не знаю. Тициано замер. А потом приподнялся на локтях, еще ближе, шепча в губы: — Неужели у тебя с собой нет? Сквало покачал головой. — Нет. — Как трогательно. — усмехнулся Тициано, и склонился к полочке журнального стола. Медленно, будто знал, как напряжены глаза, следящие за ним. — Повезло тебе, что у меня есть. Он вытянул упаковку, бросил на подушку рядом. Вторую — чуть дальше, с видом «ты точно захочешь еще». Потом вернулся, сомкнув руки на шее Сквало. — Но сначала — ты должен заслужить. Он подтянулся и провел языком от ключицы к шее. Сквало дрогнул, пальцы крепкой хваткой сжимали загорелые бока. — Я... серьезно. — голос дрожал. — А я — нет, — тихо рассмеялся Тициано. — Хочешь — возьми. Но если хочешь, чтобы я отдался сам — покажи, насколько сильно тебе это нужно. Он закинул ноги на поясницу Сквало, прижимаясь к нему промежностью, но не двигаясь. Только легкое покачивание — дразнящее, мучительное. Его ладони скользнули по напряженным плечам, очерчивая рельеф окаменевших мышц, будто запоминая каждую линию. — Ты горишь. Знаешь это? — Я… с ума схожу. — М-м-м. — Тициано нагнулся, прикусил мочку уха. — Покажи мне, как. Руки метнулись к бедрам, он прижал его, доводя обоих до нетерпеливой дрожи. Дышал в рот, лбом к лбу. — Я сделаю все, что ты хочешь… только не тяни больше. — А я только начал. Тициано ослабил хватку на шее — ровно настолько, чтобы Сквало почувствовал пустоту. А потом взял чужую шершавую ладонь и, смазав со своей руки масло провел по животу вверх. — Понравилось смотреть? Теперь сделай сам. Я хочу, чтобы ты водил по мне, как будто не можешь остановиться. Глаза Сквало помутнели. Он выдохнул резко, обхватил его, провел ладонями по бедрам, стягивая штаны. Бедра — живот — грудь. Снова бедра. Тициано выгнулся навстречу, дрожащий, но все еще ведущий. — Вот теперь. — прошептал он. — Теперь можешь. Сквало не выдержал. Схватил его бедра, впился в губы — но позволил себе ровно то, что Тициано хотел: идти медленно, глубоко, с каждым сантиметром боли и восторга, с каждым выдохом, в котором было имя, но не слово. А Тициано лишь выгибался под ним, ведя даже снизу — пальцами, голосом, дыханием. Контролируя огонь, чтобы он не стал неуправляемым пожаром, а остался тем, чем был задуман: ритуалом удовольствия, пропитанным пьянящими эфирами. — Ты... — выдыхает Сквало сквозь поцелуй. — Ты с ума сводишь. Тициано лежал под ним, изгибаясь, точно ласки Сквало были для него пламенем, а он — тонким марокканским шелком, прочным, но не имеющий ничего, что мог противопоставить испепеляющему жару. Его кожа блестела от масла, грудь вздымалась в прерывистом дыхании. — Именно так я люблю проводить вечера, — отвечает он, скользя губами по шее Сквало, прикусывая мочку уха. — Мне приятно, что ты поддаешься. Сквало вжимался в него, рвался глубже, и с каждым движением становился все яростнее — кусал, царапал, будто хотел залезть в подкорку Тициано, как это сделал тот. Тициано выгнулся, царапая ногтями его спину. — Да, — выдохнул он, голос сорвался. — Так, кусай… molto… molto bene! Ты мне нравишься, когда звереешь. Сквало сжал его бедро, оставляя след пальцами. Прикусил в районе ключицы, снова и ниже. На губах у него был привкус соли и сандала, на языке — дыхание Тициано. — Смотри на меня, — прохрипел Тициано, поднимая лицо. Его волосы спутались, шифон уже не был одеждой — стал украшением на плечах, мокрым от пота. — Не уходи в себя. Оставайся со мной. Я хочу тебя, не просто твои движения. Сквало впился в него поцелуем, горячим, неуклюжим от страсти. Дышал ему в рот, будто пытался проталкивать в легкие воздух за двоих. Тициано застонал и подался вперед, навстречу. Он терся бедрами, двигался сам, направлял его, сжимал мышцами так, что у Сквало перехватывало дыхание. — Ты думаешь, ты ведешь, dolce? — прошептал он. — Нет. Я тебя пущу туда, куда захочу. И сколько захочу. Он толкнулся бедрами вверх, и Сквало задохнулся от удара жаркой плоти и ритма. — Но мне нравится, когда ты теряешь голову, — добавил Тициано, облизав его губы. — Я же для этого здесь. — Diavolo Santalucci, — сорвалось с приоткрытых губ. Тициано вдруг выскользнул из-под него, поднялся с дивана и пошел к комоду. Сквало остался стоять на коленях, тяжело дыша, его член был туго налит, по коже сбегали крупные капли пота. Тициано не оборачивался. Он поджег толстую свечу, взял ее в ладонь и вернулся. — Тебе ведь интересно? — спросил он, глядя прямо в глаза, как шаман, который собирался провести обряд. Сквало не ответил. Он только прикусил губу и кивнул. — Тогда смотри, — сказал Тициано и наклонил свечу над своей грудью. Капля горячего воска упала на сосок. Он дернулся — но не от боли, от наслаждения. Глаза закрылись, губы приоткрылись. Еще пара капель между вздрагивающими грудными мышцами пробежали несколько сантиметров вниз прежде, чем застыть. — Горячо. Почти как ты, — прошептал он. Он подошел к Сквало, капнул одну — аккуратную, обжигающую каплю — на грудь. Сквало вздрогнул, с шумом выдохнув. — Не жгет, а пишет. На коже. Я напишу тебе, где именно ты был. Чтобы никто потом не смог это стереть. Он капал дальше — по ключице, по ребру, по бедру. Пальцы уже скользили ниже, там, где все ныло и пульсировало. Сквало дрожал, но не от холода. — Я дам тебе войти снова, — сказал он, прижимаясь к нему, шепча в ухо, облизывая мочку. — Но ты не смеешь торопиться. Пока. Сквало схватил его, толкнул к дивану, развернул, прижал к мягкой обивке. И все, что делал Сквало, было частью того, что уже задумал Тициано: раскрутить его, зажечь, сгореть — и оставить след. Тициано тяжело дышал, пальцы все еще дрожали, когда он вдруг уперся ладонями в грудь Сквало и одним плавным движением пересел — оседлал его, оставив бедра широко, как будто ему принадлежало все это тело. — Теперь ты — подо мной, — выдохнул он, склонившись к лицу Сквало. — И будешь там, пока я не решу, что с тобой делать. Он направил его внутрь себя медленно, с точностью танцора, вжавшись бедрами до конца. Выгнулся, запрокинув голову и открыв горло. Грудь блестела от воска и масла, и Сквало не выдержал — провел ладонями вверх, сжав его соски большими пальцами. — Ты будто порноактер, — прохрипел он. — Кто вообще так двигается?.. Тициано усмехнулся, начал двигаться — мягко, точно, кругами, медленно. Он не просто принимал, он вел, делал ритм, диктовал скорость, напряжение, растягивал, чтобы Сквало захлебнулся от желания. — И где же ты такое видел, Сквало. В своей голове? Как только увидел меня? Там, в суде. — Он наклонился, поцеловал его резко, вкус вина и масла на губах. — Скажи честно… ты что, сразу решил затащить меня в постель, а? Он задвигался чуть быстрее, бедра шлепали о бедра, пот выступил на лбу. Сквало стиснул зубы, впился пальцами в его бока. — Нет… — прошипел он, задрав голову. — Не было такого плана. Он втянул воздух, почти застонал. — Ты мне правда… понравился. Сразу. Тициано замер на секунду. Глаза блестели, но в них была не нежность, а азарт. Он снова начал двигаться — глубже, сильнее, снова со шлепками, будто более сдержанными. — Вот оно. Понравился. — Он провел пальцем по скуле Сквало, потом сжал его за челюсть. — И что же тебе понравилось? Как я говорил? Как смотрел? Или то, как я сейчас на тебе сижу и качаюсь, будто ты мой чертов трон? Сквало ответил, только вцепившись сильнее, толкнув бедрами вверх, вынудив Тициано вскрикнуть. — Все сразу. — Голос его был хриплый, горячий, невыносимо откровенный. — Ты с самого начала... не дал мне покоя. Тициано усмехнулся, но без парализующего яда в голосе, как до этого. Он склонился ближе, облизал его губы, тихо прошептал: — Я ведь привык, что меня хотят. Я это кожей чувствую. Но ты… ты хотел — и стеснялся. Хотел — и боролся. Он двинулся резче, глубже. Сквало застонал. — А теперь не борись. — Он поймал его взгляд. — Просто дай мне почувствовать, каково держать внутри того, кто действительно хочет тебя, даже если не умеет об этом говорить. Сквало царапал его бока, брал за талию, направлял, как мог. Взгляд его был совсем мутный, на грани сознания. — Ты охренел, — прохрипел он. — Ты вел с самого начала. А теперь хочешь, чтобы я просто сдался? Тициано выгнулся и, улыбаясь, снова опустился на его член до упора. — Ты уже сдался, Сквало. Посмотри на нас. Мы сгорели еще в том клубе. А теперь… просто догорай вместе со мной. Он начал двигаться быстрее, размашистее, с каждым движением — стонал все громче, пальцы Сквало оставляли на бедрах следы, будто он хотел остаться в нем навсегда. Тела слились в ритме, и с каждым движением, каждым хриплым словом, каждым вздохом — они уже не думали, кто ведет, а кто сдается. Были только они, ночь, благовония и жар, похожий на безумие. Где-то на фоне потрескивала аромасвеча, капая воском на чеканное медное блюдце. В воздухе — благовония, пот и теплый, солоноватый запах кожи. Тициано больше не вел — он горел, и теперь Сквало тянул его в самое пекло. — Сквало... — выдох, сорвавшийся с губ, сдавленный, надломленный. Он вжимался в его бедра до конца, грудью к груди, ртом к шее, бедра двигались в последнем, сбивчивом ритме. — Вот так… еще… м-м-м, да, вот так… Сквало застонал, низко, с хрипотцой, пальцы вцепились в ягодицы Тициано, и он вошел резко, до упора, глухо выругавшись сквозь зубы. Как удар током — по позвоночнику, по животу. И Тициано сорвался. Он выгнулся, закусив губу, чтобы не заорать — но сорвавшийся стон все равно сотряс стены. Он кончил — дрожь пробила все тело, будто в нем что-то оборвалось и снова срослось. Сквало за ним — тяжело, властно, с рыком, укусив его в шею, стиснув так, что на спине наверняка останутся полосы. Волна прошла сквозь них обоих, будто в унисон, — их ритмы совпали в последний момент. Тициано еще долго сидел, привалившись лбом к его плечу. Дыхание било в ключицу, горячее, липкое. Он не двигался. Только ловил это послевкусие, что чувствовалось под кожей. А потом он приподнялся. Рельеф вспотевшей груди Сквало под пальцами. Подушечки скользнули к шее, к следам от укуса. Он улыбнулся, хрипло: — Скажи, ты вообще ожидал, что вечер знакомства закончится тем, что ты будешь рвать мне голос вот так? — Коснулся губами его уха, обвел контур губами. — Что будешь держать меня за бедра, вонзаться, как в последний раз — а я сам буду просить сильнее? Сквало чуть усмехнулся, взъерошил рукой волосы у него на затылке, но говорить сразу не смог. Лишь шумно выдохнул: — Ни хрена. Пауза. Он провел ладонью по его спине, скользнул чуть ниже, до копчика, и задержался. — Вообще не собирался доводить до этого. Но ты… — Я? — Тициано чуть склонил голову, взгляд сверху вниз — лукавый, поддразнивающий. — Ты сам все сделал, dolce. Так и пожирал меня глазами с самой траттории. Сквало фыркнул. Грудь все еще неровно подрагивала. — Ты опасный, Тиц. Снаружи — шелк. Внутри — пламя. Я сгорел, еще когда ты просто сел рядом. — А ты — упрямый, — Тициано провел пальцами по его губам, слегка надавив. — Не умеешь прятать влечение. Молчаливый, когда не нужно, но — если зацепило, держишься, пока не добьешься. Он укусил его за нижнюю губу — почти ласково, почти с благодарностью. Потом — снова прижался лбом к его груди, слушая стук сердца. Обнимая. — Ну и первый рабочий день, да? — хрипло выдал он, чуть отстранившись, пальцы в волосах Сквало, — Кафе, клуб, постель… Твоя стратегия? Сквало фыркнул, усмехнулся, но ответил серьезно: — Не было стратегии. — Он тяжело выдохнул, провел ладонью по пояснице Тициано, остановился чуть ниже, будто не хотел отпускать. — Ты позвал меня! — А ты пошел. — Кажется, они снова вернулись к этому разговору. — Perché? Сквало молчал. Он и сам не знал как ответить. Тициано смотрел в упор. Усмешка на губах, но в голосе — неожиданная нежность. — Значит, ты такой. — Он чуть покачал головой, словно про себя. — Честный, не умеешь скрывать то, что внутри. Он наклонился и укусил Сквало за нижнюю губу, словно возвращая в реальность. — Знаешь, я привык к одноразовому. Утро — и прощай. — Он оперся локтями о его грудь. — Но если ты уйдешь, не поцеловав меня на прощанье — обижусь. Сквало посмотрел на него, чуть нахмурив тонкие рыжие брови. — А если я не уйду? Тициано поднял бровь. На секунду стало тихо. Он улыбнулся — широко, обнажая белые ровные зубы. — Тогда сделаешь нам кофе. — Он выпрямился, прижимая ладони к чужой груди. — Я люблю с корицей. И без сахара. Он наклонился и поцеловал его — теперь уже по-другому. Не с вызовом. А с послевкусием. Как будто сам не верил, что тот вдруг захотел остаться.