Цикл 1: там где прорастают корни.
13 мая 2025 г., 17:25
Когда Анаксагор посмотрел на щуплого бледного юношу с белокурыми волосами и яркими голубыми глазами, со зрачком солнцем, он подумал, что мальчишка этот может достичь многого. Это было видно по выпрямленной спине, по напряженному взгляду, ловящему каждое его движение и слово, по дрогнувшей улыбке, точно улыбка надломилась, столкнувшись со льдом его натуры. Но не то чтобы Анаксагору было хоть какое-то до этого дело. Он не привык заглядывать в души людей, не любил копаться в их грязном белье и ворохе мыслей, и тем более не мог помочь исцелить раненую душу, как смог бы помочь верный друг или член семьи. Анаксагор был холоден и жесток, помочь он не мог, да и не желал тратить на это время.
При первой встрече он смотрел на юношу не более чем пару секунд, прежде чем вновь безразлично перевести взгляд на следующих студентов, оценивая каждого.
И кто бы тогда знал, что Фаенон станет его самой большой головной болью? Точно не Анаксагор, привыкший больше отпугивать студентов своим холодным нравом и строгими, как кинжалы, речами. Он ожидал чего угодно: почтения, презрения за его богохульство, банального страха. Он ожидал видеть в лицах студентов оживление, стремление к знаниям и вечную настороженность к нему. А в итоге получил неугомонного ученика, липнущего к нему, точно глина к коже. Хотелось её содрать с рук, но та лишь крошилась, оставляя после себя лёгкий след пыли. Неприятно. Однако, терпеть можно было.
—Профессор Анакса! —Анаксагор всякий раз дергался, выдыхал резко, свистяще и недовольно смотрел на говорящего… На наглеца, посмевшего назвать его так.
—Анаксагор, —машинально поправляет, замечая на устах юношескую весёлую усмешку, смотря в яркие, переливающиеся светом глаза. О, как порой он ненавидел эти глаза за ту доверчивость и доброту, что скрывалась в них, за то сияние и неустанное восхищение им, как преподавателем. Он не мог терпеть эту показушность, ибо ничем иным это не могло быть. А он, как проницательный человек, мог различить ложь и правду.
И ведь паршивец не раз говорил о своём восхищении, не раз сиял воодушевленными улыбками и сверкал глазами, почти так же, как сейчас.
—Я желаю быть таким, как вы, —говорил Фаенон, и Анаксагор лишь горько усмехался, ничего не отвечая. Никогда не отвечал, потому что знал, что таким, как он, быть никто не хочет. Да и он не пожелал бы никому из своих студентов становиться таким, как он — чёрствым и нелюдимым.
Да, Анаксагор ценил знания, он ценил ум и прыть, он считал, что эмоции напускны и неважны, не более чем вред разуму. Но видеть в ком-то себя… Не желал. Не желал вспоминать о тех одиноких днях, проведённых в библиотеках или в комнатах, когда за спиной слышался липкий шепот, несомненно тогда ещё ранящий его нежную душу. Он не хочет вспоминать, как лишился глаза из-за собственного эксперимента, а после как косых взглядов прибавилось. Он не хочет вспоминать многое, но знает, что от прошлого не убежать. Оно строит людей, оно построило его таким, какой он сейчас. И Анаксагора такой расклад устраивает. В конце концов, ничто, кроме истины, его не интересует. Лишь… Фаенон… Фаенон всегда напоминал ему о его прошлом. Напоминал ему себя когда-то давно. Лишь с тем различием, что Анаксагора никогда не любили так, как любили его. Но до любви ему не было дела, ему хватало сестры. А вот после… После любовь и вовсе потеряла хоть какое-то значение в его жизни.
Он моргает, выныривая из размышлений и мимолётно осматривая студента. И тут же хмурится, замечая рану на руке, достаточно глубокую, чтобы оставить шрам. К тому же плохо перевязанную. Несносный мальчишка.
—Что с рукой? —голос его почти неслышный, похожий на шелест пергамента, но Фаенон слышит, улавливает каждый звук, словно жизненно необходимо ему это. Странный юноша. Никогда таких не видел. Даже те студенты, кто горел знаниями, кто слушал его слова и пытался задавать вопросы… Всё было не то. Почему-то на фоне Фаенона они все меркли, сливались в одну сплошную серую массу. … Хотя, возможно, всё дело в том, что к знаниям Фаенон не стремился, не так рьяно, как положено. Не стремился он ни к чему путному, кроме как к жизни и её наслаждению. Не раз его можно было увидеть прогуливающимся в саду, тренирующимся с кем-то из товарищей, читающим в библиотеке или просто задорно смеющимся в коридорах. Для Фаенона всё это было жизнью, обычной такой, словно бы даже не обременённой грузом пророчества, которое Анаксагор считал чушью. И, возможно, в этом был смысл. Жаль, что Анаксагор считал такую жизнь не более чем прозябанием потенциала. А ведь он был, ещё какой.
Фаенон улыбается, в глазах у него сверкают чертики, и Анаксагор желает скривиться. Но вместо этого его лицо мертвенно пусто, лишь глаза щурит.
—Руку, —не просьба, требование. И Фаенон подчиняется, пусть и не сразу. Сперва неловко переминается с ноги на ногу, вздыхает как-то совсем горестно, словно руку ему отрубать будут, но после протягивает, позволяя разглядеть отвратительно наложенные бинты. Кто так делает?
—Я… Это просто неудачный спаринг.
Анаксагор жмурится, одним движением тянет его ближе, заставляя сесть на стул рядом со столом, а сам тянется к первому ящику с аптечкой, вытаскивая оттуда небольшой пузырёк золотистой жидкости.
—Меня не интересуют причины, —холодно перебивает, осматривая рану. Глубокая, прошедшая почти насквозь. Осторожным движением открывает пузырёк, выливает немного на руку и медленно растирает. —Это должно подействовать. Но после руку не напрягай, лечить повторно не стану.
Его бледные пальцы проходятся по чужой руке, а сам наблюдает, как она уже начинает затягиваться, покрываясь небольшой золотой коркой. Всё же рецептура действенна, чего и следует ожидать. Фаенон же вздрагивает. Суть этого жеста Анаксагор не понимает, да и не придаёт ему значения.
—Профессор… Спасибо вам, —и в голосе слышно счастье такое, что тошно становится.
Анаксагор кривится, под весёлый смешок студента.
—А теперь ради кого угодно, ступай прочь, —да рукой потирает виски. Кажется, вновь возвращается мигрень, какой ужас!
Фаенон повинуется, резво спрыгивает со стула и чуть ли не несётся к двери. Лишь на миг останавливается перед самым выходом.
—На самом деле вы очень добрый, профессор Анаксагор, —и тут же сбегает прочь, оставляя его наедине с собой и тишиной классной комнаты.
"Добрый" —проскальзывает на языке, безликое странное слово. Добрым его звала разве что сестра в детстве. Но сейчас?
Анаксагор добрым себя не считал, но и злым тоже. Скорее всего, вездесущий нейтралитет, выбирающий сторону в самый последний миг… Разумеется, если эта сторона ему выгодна. Но даже так говорить о верности будет излишним.
Он поднимает взгляд, задумчиво смотря на стул, на котором ещё совсем недавно сидел студент, и думает о том, что и этот год будет слишком долгим и тяжёлым. Но разве ему не привыкать?
***
Фаенон —сложный человек. Это Анаксагор понял сразу, стоило только пройти первому сорванному занятию из-за одного неуместно любопытного студента. И вроде бы вопросы все не плохие, очень даже любопытные. Но их манера подачи… Отвратна, сразу выдавала ещё не созревший ум. Но то, что Фаенон сообразительный юноша, — несомненно факт, сглаживающий углы и множество сорванных занятий из-за их споров. Эти споры в некотором роде доставляли и ему самому удовольствие, Анаксагор всегда любил прогинать чужие убеждения под весом своих колючих слов. Он любил менять ход разговора, доказывать свою точку зрения, даже несмотря на то, что большинство его студентов считало его еретиком и богохульником, но та другая часть, несомненно, уважала и прислушивалась. Фаенон — общительный человек, добрый до одури. Он-то и похож на солнце сияющее, окропляющее людей своими лучами. Но от солнца этого Анаксагору дурно становилось, он мог лишь поджимать губы и качать головой, ибо не был верующим ни в богов, ни в пророчество. Его удел — тень, старинные библиотеки и знания, сокрытые в мире. А потому от Фаенона хотелось держаться подальше, не видеть этих слишком добрых глаз, так напоминавших ему дорогую сестру. Временами память о сестре приносила больше боли, особенно наблюдая за тем, как легко находил Фаенон общий язык с людьми, как пытался им помочь и утешить добрым словом. Его сестра была такой же, самозабвенно отдающейся делу и людям, нередко не ценящим её старания. —Ты слишком добр, —однажды говорит Анаксагор, мимолётно мазнув взглядом по чужому тонкому лицу, да успевает заметить, как мальчишка тут же сияет этим треклятым солнцем. И ведь возможно понятно, почему его пророчество выбрало, почему его заранее считают спасителем. Понятно, потому что всё ещё такого человека, как Фаенон, — до одури понимающего и доброго, даже несмотря на всю тяжесть прошлого, — встретить можно редко, а то и никогда, ибо люди по своей сути алчны и эгоистичны. —Профессор… Но Анаксагор лишь машет рукой, безразлично уставившись в пергамент в руках. —Излишняя доброта — проклятье, ни к чему хорошему это привести не может, —его дорогая сестра тоже была доброй, тоже верила в людей и их открытость. Она так же была его солнечным светом, направляющим и оберегающим. Но помогло ли ей это? Её посчитали не более чем проклятой колдуньей, а после утопили, пытаясь доказать свою правоту. Доказать-то доказали, тело не всплыло на поверхность, но кто вернёт её жизнь назад? У Анаксагора это не получилось, лишь призвать её слабый дух. Он сглатывает, понимая, что вновь завис, и тихо, еле слышно пробормотал: —Не отвлекайся от работы. Он старается не замечать, каким задумчивым долгим взглядом смотрят на него. Ибо прошлое забыто. Ибо всё, что осталось от его дорогой, горячо любимой сестры, — выколотый глаз и небольшая алая серёжка, висящая теперь на его ухе. Фаенон — импульсивный человек, местами несдержанный, слишком поддающийся эмоциям, как факел, которому хватит одной лишь искры. А ведь не скажешь по нему, что человек он такой. Не скажешь, что он может быть жестоким и холодным. Да ведь и правда не может быть таким. Он скорее как спичка зажигается и снова тухнет, стоит окатить её ледяной водой. Только вот с этими срывами почему-то приходится разбираться именно ему. Быть может, потому что Фаенон его студент? Или потому что другие его ученики считают, что только его холодный нрав может затушить этот возгорающийся пожар? Анаксагор вздыхает, как и всегда, когда смотрит на беснующихся учеников, измазанных в траве и грязи. И за что ему такое счастье выпало? Он желал быть учёным, доказывать истины, но вместо этого ему приходится разбираться с человеческими оплошностями характеров и несогласий. — Прекратить немедленно! — его голос ледяной, хриплый от долгого молчания за этот день, но слышимый всем. Несомненно. Студенты замирают, со страхом и волнением смотрят на его тонкую мрачную фигуру, подходящую ближе. Хулиганы тоже замирают, тут же отстраняются друг от друга и смотрят на него выжидающе. О, надо же, и ведь лица у обоих кровью залиты, с расцветающими синяками и ссадинами. Анаксагор смотрит на это с презрением и недовольством, даже не моргая. — Сразу, как вас подлатают в лазарете, в мой кабинет, — и так же уходит, не говоря более лишних слов. Следом за ним тянется гнетущая тяжёлая тишина, покрывающая инеем чудесный сад с жёлтыми астрами и каменные плиты под ногами. Казалось бы, этот холод ощущают все, потому что тут же вздрагивают, да двинуться не смеют, наблюдая за удаляющейся фигурой. Как и было сказано, в кабинет заходят провинившиеся. Неловко переминаясь с ноги на ногу, пряча руки за спиной и пристыженно смотря в пол. На это Анаксагор тоже внимания не обращает, жестом указывает на первые парты и кладет на каждую свиток с текстом. — Переписать слово в слово, а после выучить так же. И не ждёт, когда студенты усядутся на места, вновь погружается в чтение нужных книг и свитков, старательно чертит формулы и думает, бесконечно думает о прочитанном. Лишь однажды поднимает взгляд, встречаясь с голубыми холодными глазами. И тут же легко вздрагивает. Разве могут эти обычно доверчивые, добрые глаза таить такой мрак и холод? Такую ярость заледеневшую, что и ему самому становится не по себе? Но это видение тут же пропадает, стоило Фаенону слабо улыбнуться и вновь уткнуться в текст. И классную комнату вновь окутывает тишина, разрушаемая лишь лёгким шорохом пера и пергаментов. Лишь в самом конце, когда наказание отбыто, а в классе остался лишь Фаенон, неспешно собирающий вещи, он сказал: — Это было неразумно. Твои эмоции слишком влияют на тебя. Тебе пророчат великое будущее, но эмоции могут всё испортить. Фаенон замирает, чуть съёживается под его пристальным взглядом, а после усмехается недоброй грустной улыбкой. — Профессор Анакса, вы же не верите в пророчества? — Не верю, как не верю ни в единого Бога. Но в пророчество веришь ты и многие другие. Юноша глаза поднимает, смотрит долгие секунды, прежде чем вновь разомкнуть губы: — Он оскорблял вас, я не мог иначе. И это заявление, пожалуй, стало для него самым неожиданным за всю его учебную практику. Нет, бывало конечно, что некоторые студенты отстаивали его право на голос перед другими, что многие из них пытались защитить его позицию. Но до драки дело не доходило. Анаксагор вздыхает, устало трет переносицу под всё ещё пристальным взглядом и не может в толк взять, откуда в этом странном человеке столько сострадания и жажды справедливости? Не раз ведь дрался, защищая более младших и более слабых. Не раз помогал другим, но ощущать эту защиту в отношении себя было странным, несуразным и неуместным. — Мне не нужна ничья защита. А теперь ступай, подумай над своим поведением. Фаенон замирает на какое-то мгновение вновь, почтительно кланяется и уходит прочь. И лишь тогда Анаксагор вновь тяжело вздыхает. Какой же это сложный человек!***
У Анаксагора глаз учёного, оценивающий и сканирующий. И ум прыткий до невозможности, а потому заметить несвойственную хмурость не сложно. Бросается в глаза слишком явно. Особенно глаза серые и задумчивые, словно небо заволокло чёрными мрачными тучами. Сегодня Фаенон непозволительно тих, сидит сгорбившись над столом, сжимает руки в замок с такой силой, что те уже побелели. И взгляд блуждает по классу не сосредоточенный, точно сквозь предметы смотрит. И Анаксагора не должно это волновать. Всё человеческое ему должно быть чуждым, но почему-то волнует. Может быть, потому что сердце у него всё же есть, человеческое, пусть и холодное? Может, потому что привык уже, что кто-то постоянно задаёт вопросы, разговаривает, находится где-то рядом, светясь солнцем? Его голос разносится по комнате, спокойный, илом пронизанный. И никто не перебивает, и никто не спрашивает ни о чем. И раньше он мечтал об этом, ненавидел, когда перебивают, так же сильно, как сокращение собственного имени. Ненавидел шёпот, доносящийся с задних парт, косые взгляды, что несут за собой банальную несосредоточенность. Но больше ненавидел несоизмеримую лютую глупость. Но теперь всё было слишком тихо, комнату пронизывал лишь его холод слов, но ничто более. Сегодня солнце кажется затухло и не желает греть всех своим присутствием. Анаксагор вздыхает, смотря на не менее взволнованных студентов, поглядывающих на Фаенона. И думает о том, что это не его дело разбираться с чужими переживаниями. Всё же подростки сложны, насколько это можно представить, с их кипящим нутром и жаждой приключений. Он отпускает эту ситуацию, банально вновь зарабатывается своими экспериментами и изучением неизведанного. А после и вовсе забывает о случившемся. Будто бы в первый раз видит понурые лица студентов. Обычно им нужно время разобраться в себе. Лишь изредка требуется доброе слово или подзатыльник. Но в добрых словах Анаксагор всё ещё не мастер, раздавать подзатыльники всегда было проще и действеннее. Но вспоминает об этом только сейчас, стоя в небольшом округлом саде, в паре шагов от их вечного древа, раскинувшего ветви точно купол. Рядом шелестят кусты, свистит ветер, играючи колыша яркие жёлтые астры, напоминающие звезды в ночных сумерках. И ведь красиво: небо постепенно окрашивается нежно-розовым, после уходит в красноту, обнажая пока ещё совсем призрачный серп Луны и одинокую звезду рядом, такую же тусклую, но видимую взору. Но не это привлекает внимание Анаксагора, этот сад он видит сотни раз, сам любил наведываться сюда время от времени, ибо тихо здесь и одиноко. Так, как нужно только ему. Но сейчас он здесь не один, неподалёку от дерева стоит фигура, облаченная в белые учебные одежды, прижавшаяся плечом к стволу дерева и низко наклонившая голову. Не видя лица, можно с легкостью узнать, кто это, достаточно всего-то белых серебристых волос, которых ни у кого более нельзя увидеть. Лишь у стариков в их почтенной старости. Ветка под ногами хрустит, обличая его присутствие, но Анаксагор спокоен. Не в его это характере прятаться, давно уже не подросток. Да и будучи подростком разве прятался он когда-либо?…. Ах, возможно, тогда, когда стайка незрелых юнцов загнали его в угол, насмехаясь над его глупостью. Но всё это было давно, а потому уже и неправда. Анаксагор спокоен, холодно осматривает бледное лицо и потухшие глаза, теперь уже совсем кажущиеся тёмно-синими, как морская пучина. — Профессор Анакса, — голос звучит надломленно, тихо. Быть может, из-за шелеста листвы или ветра, уносящего каждый звук дальше. Анаксагор вновь вздыхает, делает шаг вперёд, понимая, что, кажется, придётся разбираться с этой проблемой ему. Что ж, неудачный выбор. Он умел втоптать в грязь и остудить пыл одним лишь едким словом, умел привести в бешенство тем же. Но поддержать? Поддерживать могла его сестра, ей и хватало одного ласкового касания, одной улыбки и взгляда тёплых зелёных глаз. — Я боюсь своей судьбы, — говорит Фаенон, стискивая руки в кулаки. И Анаксагору больше не нужно слов. Сам живо представляет и вспоминает, сколько взглядов было направлено на будущего спасителя, сколько слов было сказано, а главное — надежды вложено. — Они все так надеются на меня, но…. Вдруг… Я не смогу, — и голос его ломается, трескается на части. Анаксагор же делает шаг вперёд, недостаточно близко, чтобы коснуться, но достаточно, чтобы его присутствие было ощутимым. Но пока не говорит, высматривает в тёмных глазах боль, те самые осколки. — Это глупо, — начинает он, видя, как чужое лицо искажается в ещё большей печали, как прикусывают губу, как глаза ещё больше темнеют, теряя все остатки света, — глупо надеяться только на одного. — некоторое время он молчит, Фаенон же глаза распахивает в растерянности, явно ожидая не этого, — я не умею поддерживать, но могу сказать, что уверен, что ты достигнешь высот, если перестанешь сомневаться в себе. Жалость к себе — ещё более отвратна, почти наравне с глупостью. Всё зависит только от тебя и твоих стремлений. — А что… Если я не желаю быть спасителем? — робкий вопрос, слетевший с губ, лёгкое касание ветра кожи и волос, взъерошивающее их. Анаксагор криво усмехается, перехватывая удобнее свитки в руках и просто, совершенно спокойно говорит: — Тогда не будь им. Больше ничего не добавляет, ни о том, что жизнь Фаенона лишь в его руках, ни о том, что люди сами строят свою судьбу, а не боги. Ничто из этого, потому что более ничего не нужно. Но пожалуй, та благодарность, что засветилась в голубых глазах, постепенно разгоняя прежнюю мрачность в один миг, точно факел наконец зажгли в непроглядной густой темноте, не могла не тронуть его сердце.***
После того разговора словно бы что-то изменилось. Незримое и неуловимое. Но Анаксагор ощущал эти изменения в пространстве вокруг, точно оно вибрировало, он ощущал это в благодарных взглядах, в робких, более искренних улыбках и всё ещё доверчивых глазах. Это было… странным. Казалось бы, и раньше этот странный ученик вёл себя по отношению к нему довольно дерзко, пытался перетянуть внимание на себя, доказать что-то, стать лучшим или просто испортить урок. Но сейчас… Сейчас это не более чем благодарность. Анаксагор запирает ощущения тепла, скапливающиеся в груди, под стальной замок. Отвлечение от заданных целей и стремлений — падение в яму. А для ума и великого гения это то ещё упущение. Не может он рисковать подобным. Потому ведёт себя как обычно, почти и не ощущая прежних всклокоченных чувств. Совсем незаметно подступает выпуск. Академия стоит на ушах, гордая и величественная. И Анаксагор солжет, если скажет, что не ощущает той же гордости и призрачного трепета. Он осматривает своих студентов, стоя совсем рядом и ловя их улыбки. Парочка из них, слишком уж расчувствовавшиеся, даже попытались обнять его… И Анаксагор позволил. После, конечно, отряхнулся, словно от пыли, но тем не менее позволил этот маленький жест. Благо что большинство были более спокойны и благоразумны, обходились лишь словами благодарности и простыми кивками в знак приветствия. Но… ох, как же он устал от этих объятий, от этого шума, от людей, снующих вокруг! Сейчас бы оказаться в своей лаборатории, утонуть в схемах и расчётах! — Профессор Анакса, — раздаётся позади мягкий смешок. — Анаксагор, — тут же поправляет он, раздражённо вздернув плечами. Ну, право, сколько можно повторять одно и то же! И только после оборачивается, чуть приподнимая голову вверх, чтобы заглянуть в голубые ясные глаза. Да, Фаенон за какой-то год вырос. Стал выше него, крепче, но даже так в нём всё ещё осталась та юношеская прыть. И Анаксагор надеется, что она никогда не исчезнет. Будет жаль потерять такого смышлёного человека. Мир явно этого не переживёт. Фаенон оглядывает его, и выражение лица становится мягким, почтительным. "Льстец", — думает Анаксагор. — Я благодарен вам за всё. И будто бы тянется вперёд, прежде чем остановить себя. Анаксагор, разумеется, это замечает, но ничего не говорит. Но осматривает пристальнее. Нужно сказать что-то воодушевляющее, что-то… нужное… Но что нужно людям обычным, мирским? Это с Анаксагором просто, ему ничего не нужно, кроме знаний. А вот что делать с другими, он не знал. Оставалось лишь догадываться. — Если бы не пророчество, из тебя вышел бы неплохой учёный. У Фаенона глаза блестят весельем. Он не сдерживается, улыбается широко, да, наверное, засмеялся бы, не будь вокруг так много людей. Но он стоит, подрагивая и смотря всё теми же голубыми глазами, и улыбается. — Сочту это за комплимент. Анаксагор фыркает. Отводит взгляд в сторону, смотря на празднество. Фаенон рядом же молчит, но не идёт ни к своим друзьям, ни к другим преподавателям. Он молчит, и это кажется уместным. — Я обучил тебя всему, чему смог. Надеюсь, ты вспомнишь мои наставления, — не оборачиваясь, говорит. Рядом раздаётся смешок. Наглый мальчишка, и никакого уважения к старшим! — Я помню. Стараться не поддаваться эмоциям. Что ж, хоть это запомнил. Не всё так плохо. Провожали Фаенона многие, собрали целое столпотворение. И Анаксагор, наблюдающий за этим всем из окна, нахмурился от нарастающей головной боли. Что за нелепица! Сам он прощаться не собирался, всё что мог, сказал на выпуске. Все что мог дать, он отдал за эти пару лет обучения. Он мгновение наблюдает за тем, как Фаенон улыбается той же заразительной улыбкой, от которой у самого губы покалывают. А после смотрит наверх… прямо на него. И улыбка становится ещё шире. Анаксагор же закатывает глаза и отворачивается. В конце концов их пути должны разойтись прямо сейчас. В сантиментах нет смысла.***
Охема до отвращения шумная, слишком много людей, отчего воздух кажется совсем душным. Анаксагор кривится, старается отойти подальше и уже скучает по своей любимой Роще, где было тихо и спокойно… Относительно. По крайней мере, там витало ощущение знаний и порядка, если хаос мыслей вообще можно было назвать порядком. Но вот он в Охеме, и он стоит под её величественными сводами. Эта вылазка явно будет сопряжена с большим стрессом, нежели проверка работ студентов. И чего греха таить, проверять работы он любил, любил выискивать ошибки или дельные мысли, любил вглядываться в текст, потому что так было легче, нежели общение с самими студентами. — Профессор Анакса, — от знакомого голоса Анаксагор вздыхает, но виду не подаёт, просто сердито бросает: — Кто это? Оборачивается и смотрит. Фаенон теперь высокий, даром что на голову выше его самого. Но лицо всё то же, с теми же ясными голубыми глазами, на миг кажется, что в них отражается солнечный свет, блестит и переливается драгоценностью. У Фаенона всё та же озорная улыбка, всё те же взлохмаченные белые волосы и даже та же родинка под левым глазом, отчасти напоминающая слезу. — Вы меня не помните? — на миг в чужом голосе ощущается растерянность, и Анаксагор про себя хмыкает. — Это же я, студент, обычно мешающий вам на занятиях. Анаксагор всё же хмыкает, его тонкие губы кривятся в этой самой усмешке. — А, это ты. Спаситель робко улыбается, отчего-то дёргается вперёд, но останавливается почти сразу, сжимая руки в кулаки. — Мне всегда казалось, что Охема не самое ваше любимое место. Кажется, вы даже говорили, что здесь слишком шумно. — Верно. Но я здесь от лица академии. И молчание. Молчание затягивается на долгие минуты, но никто из них не делает шаг вперёд, лишь смотрят в разные стороны: Анаксагор — на Фаенона, оценивая. Фаенон — в сторону. — И всё же ты решил стать спасителем, — нарушает тишину Анаксагор. Фаенон горько улыбается. Его глаза на миг тускнеют. — У меня не было выбора. — Выбор есть всегда. — Я не хочу, чтобы дорогие для меня люди погибли. Они говорят почти одновременно, а после замолкают. Откуда-то неподалёку слышатся песни и музыка, наполняя тишину. Дует тёплый ветер, да шелестит зелень вокруг. Лишь небо остаётся таким же безразличным, всегда одинаковым. И Анаксагор вспоминает, за что ещё не любит Охему — за её небо, на котором никогда не бывает ни звёзд, ни Луны. За небо, которое никогда не окрашивается в тёмные цвета. За его фальшивость и чужеродность. Он вновь смотрит на бывшего ученика и качает головой. Что ж, выбрал быть героем — пусть. Не его это заботы. Но пора бы уже заканчивать этот бессмысленный разговор. Анаксагор вздыхает и трёт переносицу руками. — Был рад тебя увидеть, но мне пора. Уходит так же, как и всегда, не дожидаясь ни единого слова. Так же резко разворачивается на пятках, ощущает, как позади него чуть вздымается накидка. И так же, как и всегда, скрывается в тени. Он не замечает, как чужая рука дёрнулась вперёд и зависла в воздухе, не видит, как губы Фаенона поджимаются, точно желая сказать что-то ещё. Не видит, как глаза становятся совершенно задумчивыми. Но Анаксагору это не важно, он уходит, не ожидая дальнейшей встречи.***
Роща тонет в хаосе и разрухе. Везде снуют монстры, люди в панике бегут, а многие пали под натиском чудовищ. Анаксагор ощущал тошноту, когда думал о Роще. О его милой Роще, пристанище гениев и его дом. Сейчас всё это рушилось постепенно, медленно, как плесень, поглощающая всё. Сейчас когда-то прекрасные строения окрашены алым, а в воздухе, ещё совсем недавно наполненном запахом цветов, блуждает горечь, едкая, металлическая. Роща в какой-то миг превратилась не просто в хаос, а в настоящую бойню. В какой-то миг всё рухнуло, и Анаксагору чертовски больно от этого. Но боль сковывает не только его сердце, но и тело. Он умирал. И кровь наполняла лёгкие, горячая, похожая на лаву. Он попытался вдохнуть, подняться, потому что не всё ещё сделано, не все ещё спасены. Но пошевелиться не получается, его хрупкое тело, почти кукольное, ноет и болит. Только голову повернуть на бок выходит. А там Гиацинта. Такая же бледная, с зияющей дырой в груди. До последнего оставалась рядом с ним, помогала чем могла. До последнего, даже когда на них напало полчище чудовищ. За это и поплатилась. Анаксагор горько улыбается. Тут же хрипит от боли, в горле булькает кровь, а перед глазами постепенно мутнеет. Ах, он и вправду умирает. Вот так вот просто. Вот так вот оставляет все свои исследования, обречённые остаться незаконченными, а что ещё хуже — потерянными. Боль пронзает его сердце, виски сдавливает. Перед глазами мелькает белое пятно с отливом голубого. Так ли выглядит смерть? Он не знал, знал, что сил в нём больше нет. Слишком устал, слишком измучен борьбой и страхом за своё пристанище, за людей, живущих здесь. За науку и знания как таковые. В этот день он ощутил слишком много тех человеческих чувств и эмоций, которые ранее подавлял. Этот день показал, что он всё ещё человек. Ему чудятся касания, сперва волос, после щеки, ему чудится шум, а после уже ничего. Все звуки наконец стихают, меркнут, так же как меркнет перед глазами надоедливое слепящее белое пятно. Анаксагор испускает последний вдох, уже не видя, как бывший ученик взволнованно наклоняется ниже, обхватывает его тело руками, прижимая к груди. Он не видит, как золото слёз падает ему на щёки. И не слышит слов, зовущих его. Всё это было не важно. Анаксагор умирает, так и не достигнув величия.
