Тень анемонов

      Новые студенты — это всегда вызов. Сколько бессонных ночей впереди… Но вместе с тем в их глазах горит искра, намекающая на скрытые таланты, способные перевернуть мир. И Анаксагор высматривает в них эти качества, смотрит на их поведение, жесты, дабы сделать нужные ему выводы.       И замечает. Правда, не то что нужно.       Фаенон… Их будущий спаситель, судя по пророчеству и по тому, как представили его другие мудрецы. Он обладал удивительной внешностью: пушистыми белыми волосами, бледной кожей и большими голубыми глазами, так напоминающими небо. Но не это ввело Анаксагора в замешательство, а то, что этот самый ученик вошёл в класс, не стесняясь, точно бывал здесь раньше не раз. И ведь почти не оглядывается по сторонам, лишь легко и мимолетно скользит взглядом. Улыбается остальным, а после смотрит и на него этими самыми проклятыми глазами со зрачком-солнцем. И столько облегчения и счастья, мелькающих задорными искорками, Анаксагор, казалось бы, ни у кого не видел. Возможно, только в глазах сестры и его старого наставника.       И что же это могло означать?       Анаксагор помедлил, запнулся на полуслове, но тут же пришёл в себя, расправив плечи и оглядывая остальных учеников. При первой встрече он смотрел на юношу не более чем пару секунд, прежде чем вновь безразлично перевести взгляд на следующих студентов, оценивая каждого. Но то странное, цепляющее ощущение никуда не пропало, и зуд на коже от чужого взгляда и улыбок стал словно сильнее, прилип к лицу подобно мокрой тряпке.             Что ж… Наверное, тогда нужно было заподозрить что-то неладное. Наверное, уже тогда этот несчастный спаситель выбрал целью именно его. Ибо кто же знал тогда, что Фаенон станет его самой большой головной болью? Точно не Анаксагор, привыкший больше отпугивать студентов своим холодным нравом и строгими, как кинжалы, речами. Он ожидал чего угодно: почтения, презрения за его богохульство, банального страха. Он ожидал видеть в лицах студентов оживление, стремление к знаниям и вечную настороженность к нему. А в итоге получил неугомонного ученика, липнущего к нему, точно глина к коже. Хотелось её содрать с рук, но та лишь крошилась, оставляя после себя легкий след пыли. Неприятно. Однако терпеть можно было. — Профессор Анакса! — Анаксагор всякий раз дёргался, выдыхал резко, свистяще и недовольно смотрел на говорящего… На наглеца, посмевшего назвать его так. А тот стоял рядом, доверчиво смотрел в глаза и усмехался своей улыбкой… Да, столь нахальной, что сомнений просто не было. Это было сделано специально! — Анаксагор, — машинально поправляет и вновь отворачивается к стеллажам библиотеки, внимательно оглядывая названия свитков.       Фаенон стоит рядом, с его лица всё так же не пропадает эта улыбка, лишь становится более озорной. — Если тебе нечего сказать — уходи.       Фаенон позади хихикает. — Я просто хотел обсудить с вами новый материал. Мне он показался довольно любопытным. Но других книг я не смог найти. — Стеллаж справа, полка третья: философия и законы алхимии. — Вот оно что, большое спасибо, профессор Анакса!       Анаксагор спиной ощущает, что Фаенон не перестаёт улыбаться, не перестаёт смотреть этим самым странным взглядом. Странно мягким, странно понимающим. Откуда в юноше столько нежности в отношении его самого? Неужто всё это не более чем проказы, так мастерски замаскированные под вежливость, под восхищение? Бывало у него на практике и такое с особенно невежественными студентами, считавшими его не более чем безумцем. Что ж, своё они получили сполна. Не потому, что Анаксагор злопамятный. Нет, на такое зло держать просто смешно. А потому что студенты эти, кроме бахвальства, не имели и крупицы мозга.       Но может ли быть такое, что сострадательный герой просто наслушался разговоров профессора Психеи? Ах, эта взбалмошная женщина любила жалеть его и рассказывать всем остальным студентам о его нелёгкой доле, об одиночестве, что испытал он после смерти сестры. Любила обнажать его душу и выворачивать все внутренности. Не со зла, разумеется, нет. Она была человеком слишком сентиментальным, а потому ею двигали лишь искренние побуждения и желания. Он мог понять это, но принять её заботу — нет. В академические годы, когда они сами ещё были зелёными студентами, они никогда не общались. Были на разных курсах, с разными увлечениями и разным окружением. А теперь он и подавно не видел смысла водить с кем-либо дружбу, кроме новых знаний. Но её вечной жалости ему хватало сполна…       А теперь ещё и этот спаситель… Анаксагор выдыхает, наконец слыша, как постепенно отдаляются шаги, как скрипит стул и шуршит пергамент, и наконец рядом никто не стоит, никто не смотрит своими небесными проклятыми глазами на него. Пророчество — это глупость, всегда считал Анаксагор.       Но, смотря на их будущего Спасителя, в душе зарождались странные чувства. Нет. Он вдруг не уверовал в эту чушь. Но что-то было не так. Это знание запустило корни в его разум, оплело и не давало покоя зарождающейся тревогой и непониманием. И в конце концов это будет долгий учебный год. Такой же, как прежде. А возможно, и ещё более долгим.

***

      Анаксагор хмурится, замечая грубую глубокую рану на руке. Хмурится сильнее, когда видит улыбку на чужих губах. Игривую, ожидающую. — Что с рукой? — голос его почти неслышный, похожий на шелест пергамента, но Фаенон слышит, улавливает каждый звук, словно жизненно необходимо ему это. Странный юноша. Никогда таких не видел. Даже те студенты, кто горел знаниями, кто слушал его слова и пытался задавать вопросы… Всё было не то. Почему-то на фоне Фаэнона они все меркли, сливались в одну сплошную серую массу… Хотя, возможно, всё дело в том, что к знаниям Фаенон не стремился не так рьяно, как положено. Хотя он не глуп. Весьма не глуп. Вопросы задаёт верные, дотошные. Пишет эссе подробно и всё время пытается выведать у него новые книги, заговорить о той или иной теме. И это подкупает Анаксагора. Нравится ему, что спаситель — не просто безликая оболочка, какой он представлял его, судя по пророчеству. Он не просто кукла для спасения мира, а человек со своими интересами. Правда… Иной раз раздражало, что тот ходил за ним по пятам. Наблюдал исподтишка, смотрел и внимал каждому движению с этой странной тоской. И у Анаксагора в голове звенело что-то настороженное. Что-то было не так. Но что именно было не так? Фаенон улыбается, в глазах у него сверкают чертики, и Анаксагор желает скривиться. Но вместо этого его лицо мертвенно пусто, лишь глаза щурит. — Руку, — не просьба, требование. Фаенон подчиняется, тут же протягивает ладонь. И от этой резвости Анаксагор опешил. Опешил сильнее, когда встретил ещё более выжидающий взгляд. — Я… Это просто неудачный спарринг, — но улыбка не пропадает, хоть голос и обманчиво дрожит.       Анаксагор жмурится, одним движением тянет его ближе, заставляя сесть на стул рядом со столом, а сам тянется к первому ящику с аптечкой, вытаскивая оттуда небольшой пузырёк золотистой жидкости. — Меня не интересуют причины, — холодно перебивает, осматривая рану. Глубокая, прошедшая почти насквозь. Осторожным движением открывает пузырёк, выливает немного на руку и медленно растирает, касаясь кончиками пальцев ладони. — Это должно подействовать. Но после руку не напрягай, лечить повторно не стану. Фаенон же замирает, неслышно вздыхает и смотрит на его руку; от взгляда этого кожу начинает покалывать. Анаксагор делает всё быстро, тут же отнимает руку, забывая даже посмотреть на результат. Подействовало ли снадобье? Да и смысла не было, разумеется, подействовало. Иначе просто не могло быть! — Профессор… Спасибо вам, — и в голосе слышно нежность такая, что ещё больше не по себе становится. В этот миг чувства натягиваются струной. Обнажаются давно забытые, как обнажается память о сестре его горячо любимой. О том, как смотрела она на него так же ласково. Но видеть этот взгляд сейчас странно. Неправильно. Анаксагор кривится, сцепляет ладони в замок, стараясь не замечать, как чужой цепкий взгляд тут же смотрит в эту сторону. — А теперь, ради кого угодно, ступай прочь, — желает потереть виски из-за подступающей головной боли, но только хмурится.       Но Фаенон стоит на месте. Не двигается.        — Вам нужен отдых, профессор Анакса. Вы выглядите уставшим. Сколько на этот раз вы спали?       Анаксагор вздергивает голову. Смотрит холодно: — Достаточно, чтобы стоять на ногах и здраво мыслить. А теперь ступайте прочь, мне всё ещё нужно работать.       И если на следующий день он обнаруживает небольшой мешочек лекарств от головной боли… Он это никак не комментирует, не смотрит на него даже, но по окончании лекции прячет в карман.

***

      Фаенон любит спорить, доказывать свою точку зрения, да так говорит, что хочется верить. Вот чего-чего, а ораторских качеств ему хватает. Конечно же, Анаксагор никогда не вёлся на эти слова. Он был принципиален в своей уверенности, но замечал, как сказанное действует на других людей, как мягко оно успокаивает их, заставляет задуматься или что-то понять для себя.       Фаенон — общительный человек, добрый до одури. Он и похож на солнце сияющее, окропляющее людей своими лучами. Но от этого солнца Анаксагору дурно становилось, он мог лишь поджимать губы и качать головой, ибо не был верующим ни в богов, ни в пророчества. Его удел — тень, старинные библиотеки и знания, сокрытые в мире. А потому от Фаенона хотелось держаться подальше, не видеть этих слишком добрых глаз, так напоминавших ему дорогую сестру.       Временами память о сестре приносила больше боли, особенно наблюдая за тем, как легко Фаенон находил общий язык с людьми, как пытался им помочь и утешить добрым словом. Его сестра была такой же, самозабвенно отдающейся делу и людям, нередко не ценящим её старания. — Ты слишком добр, — однажды говорит Анаксагор, мимолетно скользя взглядом по чужому тонкому лицу, да успевает заметить, как мальчишка тут же сияет этим треклятым солнцем. И ведь, возможно, понятно, почему его пророчество выбрало, почему его заранее считают спасителем. Понятно, потому что всё ещё такого человека, как Фаенон, — до одури понимающего и доброго, даже несмотря на всю тяжесть прошлого, — встретить можно редко, а то и никогда, ибо люди по своей сути алчны и эгоистичны. — Профессор…       Но Анаксагор лишь машет рукой, безразлично уставившись в пергамент в руках. — Излишняя доброта — проклятье, ни к чему хорошему это привести не может, — его дорогая сестра тоже была доброй, тоже верила в людей и их открытость. Она так же была его солнечным светом, направляющим и оберегающим. Но помогло ли ей это? Её посчитали не более чем проклятой колдуньей, а после утопили, пытаясь доказать свою правоту. Доказать-то доказали, тело не всплыло на поверхность, но кто вернёт её жизнь назад? У Анаксагора это не получилось, лишь призвать её слабый дух. Он сглатывает, понимая, что вновь завис, и тихо, еле слышно пробормотал: — Не отвлекайся от работы.       Он старается не замечать, каким задумчивым долгим взглядом смотрят на него.       Он вспоминает этот момент сейчас, сидя в постели и ощущая дрожь в руках. А в голове — образы сестры, высокой, стройной, с любовью глядящей на него, лишь улыбка грустная, невыносимая. И Анаксагор из сна тянулся к ней, пытался обхватить руки, вновь заглянуть в глаза. Тогда ему мимолетно почудилось, что не видение это вовсе, не просто дух, а его сестра. Вот же, стоит рядом, улыбается. И о боли тогда он не вспоминал, хотя глазница пульсировала и болела. Не вспоминал о страхе, о волнении, был слишком заворожен чужим образом. — Анаксагор, — Епистимия говорила мягко, ласково, сама тянулась к его щеке… проводя под глазом большим пальцем, — пожалуйста, живи настоящим.       И реальность тут же рушится, обнажая правду. Его сестра — мертва. Он её не воскресил, лишь душу её увидел на какой-то краткий миг, прежде чем она рассеялась, стоило ему попытаться её коснуться.       Теперь такие сны — не редкость. Они снятся всегда, когда ему удаётся глубоко уснуть. Но в большинстве случаев сны его чёрные, безликие, больше похожие на чёрное бездонное болото, в котором дышать нечем. Но такие, какие и должны быть, ибо их воспринимать легче.       Со временем жить стало легче. Несомненно легче. Он перестал просыпаться с немым криком, перестал вытирать слезы по утрам, перестал кидаться на других учеников, хоть словом затронувших его сестру.       И теперь просыпаться легче. Он не ощущает почти ничего, задумчиво смотрит на руки, неспешно встаёт с постели, одеваясь и выходя из комнаты. Следует по коридорам к саду. Анаксагор может видеть даже сквозь ночную мглу, по инерции вспоминая каждый шаг. Бывал в саду том не раз, далеко не раз, особенно в самые плохие времена, любил приходить сюда, садиться на лавочку и просто рассуждать. Желтые астры в ночи кажутся звездами, они колышутся на лёгком ветру и еле слышно шелестят. На небе царит полная яркая луна, освещая этот маленький полуразрушенный сад. Но здесь ему нравится. Он не так далеко от его комнаты, и здесь всегда тихо.       Анаксагор усмехается своей сентиментальности. Непорядок. Ах, какой непорядок! Но не позволить себе эту вольность в тихую ночь не может. Не может не вспомнить, как обычно с сестрой сидели так же, как смотрели на звезды, рассуждая о новых открытиях, о которых прочитали.       Листья шелестят, пронизывающий ветер свистит, оглаживая открытые участки кожи и заползая под тонкую одежду.       И неожиданно всё это прекращается: на его плечи накидывают накидку.       Анаксагор лениво смотрит в сторону, замечая отблеск белого. — Это нарушение правил, — только и говорит он. — Даже если вы спаситель, это не значит, что вы неприкосновенны. Фаенон усмехается. По его лицу этого не видно, зато прекрасно слышно. Вот же назойливый мальчишка. — Разумеется. Мне не будет поблажек, — легко повторяет он, присаживаясь рядом. — Мне просто не спится, а этот сад… Мне он нравится.       Анаксагор понимающе хмыкает, но более ничего не говорит. На самом деле сейчас в нём не было сил ни для того, чтобы прогнать студента, да и какой в этом смысл? Разве они не выбирались тайком ночами, нарушая все законы… точно так же? Да и не касается его это, главное, чтобы на занятия приходили, а остальное не важно.       Они сидят так какое-то время, пока небо не начинает светлеть, точно на небе постепенно поднимали занавес, слой за слоем. Начинал оживать мир, стрекотали сверчки, шелестели деревья и цветы, заглушая собственное дыхание. И все былые сны тоже исчезали, растворяясь в начинающемся утре.       Уже в своей комнате Анаксагор вспоминает о синей накидке, так и не отданной владельцу.

***

      Анаксагор не знает, как до такого докатился. Не знает, почему позволил притронуться к своим волосам. Может, сказала усталость от бессонных ночей, а может, всё потому, что Гиацинта была очень настойчива в своей просьбе?       И пока он теперь сидел за столом, позволяя заплетать волосы. — Профессор Анакса! — слышится скрип двери и звонкий голос следом. Голос тут же обрывается, и Анаксагор может представить, как Фаенон застыл на месте, не двигаясь, просто наблюдая за ними, как любил он это частенько делать.       После раздаются приближающиеся шаги. — Выходит очень красиво.       Руки Гиацинты чуть дрогнули. — Это просто обычная косичка, — её голос мягкий и тихий, ласкающий слух. Но Анаксагор лишь вздыхает, ощущая себя экспонатом в хранилище. — Я… На самом деле очень плоха в заплетении кос. Никогда раньше не приходилось их плести.       Они вновь погружаются в молчание, дожидаясь, когда Гиацинта закончит работу, поправляя косу и наконец отходя на шаг. — Вам действительно идёт, профессор Анаксагор, — вновь говорит она. — И волосы не мешаются… Право, иной раз на практиках это бывает затруднительно. Анаксагор сдержался от того, чтобы фыркнуть, прекрасно понимая, о чём она говорит. Нередко волосы лезли в алхимические котлы и посудины и норовили загореться от его небрежности. Однажды только из-за одного его волоса, попавшего в зелье, оно было испорчено! И это правда удручало. Но насчёт стрижки он никогда не задумывался, волосы его не волновали. Но волновали слова сестры, всегда говорящей, что ему очень идут длинные волосы. В память о ней он не стрижётся, иной раз подолгу перебирает волосы пальцами в задумчивости, ощущая их мягкость. Это порой успокаивало, приводило мысли в порядок, но и нагоняло лёгкую тоску.       Епистимия так же, как Гиацинта, любила их заплетать в различные косы… Возможно, поэтому он и позволил себя заплетать… В память о сестре.       Анаксагор проводит кончиками пальцев по косе, удовлетворительно кивая. — Недурно, благодарю.       Гиацинта ярко улыбается, а после спохватывается, широко распахнув глаза. — Ах, совсем забылась! Мне пора к профессору Эпифану! Прошу меня простить, — и выпорхнула из кабинета, оставляя после себя лишь слабый аромат цветов.       Анаксагор кривится после упоминания этого мудреца. Тот ещё тип, ещё более тугодумый, чем большинство вместе взятых. Ах, сколько ссор было связано с этим типом!       И тут раздался шорох рядом, перебивая все его мысли. Анаксагор вздыхает, поднимает голову выше, сталкиваясь взглядом с ласковым Фаеноном… — Чего ты хотел? — О, я хотел обсудить с вами одну интересную тему, — и сияет вновь, ещё больше и ярче, совсем уж слепя глаза.       Под конец обсуждения Фаенон внезапно говорит тихим, задумчивым тоном: — Профессор Анакса.       Анаксагор поднимает голову, оглядывая студента пристальным взглядом, уже даже больше не поправляя… Бесполезно. Они все просто неисправимы! Фаенон же водит пальцем по столу, заваленному пергаментом, его лицо освещается солнцем, отчего кажется, будто кожа сияет изнутри. И ведь правда похож на солнце треклятое. — Я боюсь своей судьбы, — продолжает Фаенон, и в голосе его слышится что-то, чего Анаксагор понять не может. Это не просто печаль, не просто тоска и тяжесть бремени. Нечто иное, но вот что? — Они все так надеются на меня, но… вдруг… я не смогу, — он отворачивается к окну, поджимая губы.       Анаксагор же вздыхает, откидываясь на спинку стула. Не любит он эти откровенные разговоры. — Это глупо, — начинает он, видя, как Фаенон вновь смотрит на него со странным выражением лица, будто бы ожидающим. — Глупо надеяться только на одного. — некоторое время он молчит, и никто его не торопит, не перебивает, просто слушает. — Я не умею поддерживать, но могу сказать, что уверен, что ты достигнешь высот, если перестанешь сомневаться в себе. Жалость к себе — ещё более отвратна, почти наравне с глупостью. Всё зависит только от тебя и твоих стремлений. — А что… Если я не желаю быть спасителем? — робкий вопрос, слетевший с губ с такой же лёгкой улыбкой.       Анаксагор криво усмехается и постукивает пальцами по столу: — Тогда не будь им.       Больше ничего не добавляет, ни о том, что жизнь Фаенона лишь в его руках, ни о том, что люди сами строят свою судьбу, а не боги. Ничего из этого, потому что более ничего не нужно.       И в глазах чужих отражается не более чем тоска и благодарность, не более чем странная смесь понимания. На чужом лице играет улыбка, но, признаться честно, Фаенон изначально совершенно не напоминал отчаявшегося человека, которому важно знать ответ на этот вопрос.       И в этом всём была самая большая загадка.       Анаксагор легко нахмурился. Кажется, стоит понаблюдать за своим студентом более тщательно.

***

      Совсем незаметно подступает выпуск. Академия стоит на ушах, гордая и величественная. И Анаксагор солжет, если скажет, что не ощущает той же гордости и призрачного трепета. Он осматривает своих студентов, стоя совсем рядом и ловя их улыбки. Парочка из них, слишком уж расчувствовавшиеся, даже попытались обнять его… И Анаксагор позволил. После, конечно, отряхнулся, словно от пыли, но тем не менее позволил этот маленький жест. Благо что большинство были более спокойны и благоразумны, обходились лишь словами благодарности и простыми кивками в знак приветствия.       Но… ох как же он устал от этих объятий, от этого шума, от людей, снующих вокруг! Сейчас бы оказаться в своей лаборатории, утонуть в схемах и расчётах! — Профессор Анакса, — раздаётся позади мягкий смешок. — Анаксагор, — тут же поправляет он, раздражённо вздернув плечами. Раз в жизни мог бы назвать его как нужно, а не этим коротким прозвищем.       И только после оборачивается, чуть приподнимая голову вверх, чтобы заглянуть в голубые ясные глаза. Да, Фаенон за какой-то год вырос, стал выше него, крепче, но даже так в нём всё ещё осталась та юношеская прыть, но вместе с тем было, помимо прыти этой, что-то ещё, более странное, более незнакомое ему, то, чего разгадать он был не в силах, хотя казалось бы, ответ крутился где-то на периферии сознания. Это выражалось в том, как он говорил, как реагировал на различные ситуации, порой слишком спокойно и вежливо. И иногда Анаксагору казалось, что не так должен был реагировать Фаенон, и тут же ловил себя на этой мысли, непонимающе хмурясь. Почему вообще он так решил?       Фаенон оглядывает его, и выражение лица становится ещё более мягким, как бывало иногда, когда он украдкой поглядывал на него во время занятий, думая, что он не видит, как смотрел, когда они оставались наедине, разгребая новые свитки или разбирая новые темы. Но этот взгляд казался… совсем отвратным в своей нежности.       К горлу подступил ком… Но скорее всего, это была тошнота. — Я благодарен вам за всё, — и протягивает руку вперёд в ожидании, — могу и вас я обнять?       Анаксагор тяжело вздыхает. Что ж… возможно, это последний раз, когда он терпит всё это… Всё же эта учебная группа была самой… прилипчивой за все его года преподавания.       Он слегка кивает, и Фаенон мягко двигается ближе, осторожно обхватывает его руками за плечи и прижимает к груди, заставляя уткнуться носом в плечо. Они стоят так не двигаясь некоторое время, холодная кожа Анаксагора резко контрастировала с теплыми руками студента. А потому даже когда они расстались, кожа всё ещё покалывала от лёгкого эфемерного касания. — Если бы не пророчество, из тебя вышел бы неплохой учёный.       У Фаенона глаза блестят весельем. Он не сдерживается, улыбается широко, и из его рта вырывается лёгкий мягкий смех. — Я рад это слышать от вас вновь. Анаксагор фыркает, отводит взгляд в сторону, смотря на празднество. Фаенон рядом же молчит, но не идёт ни к своим друзьям, ни к другим преподавателям. Он молчит, и это кажется уместным. — Я обучил тебя всему, чему смог. Надеюсь, ты вспомнишь мои наставления, — не оборачиваясь, говорит.       Рядом вновь раздаётся смешок. Наглый мальчишка, и никакого уважения к старшим! — Я помню. Стараться не поддаваться эмоциям.       Что ж, хоть это запомнил. Не всё так плохо.       Провожали Фаенона многие, собрали целое столпотворение. И Анаксагор, наблюдающий за этим всем из окна, нахмурился от нарастающей головной боли. Что за нелепица! Сам он прощаться не собирался, всё, что мог, сказал на выпуске. Всё, что мог дать, он отдал за эти пару лет обучения.       Он мгновение наблюдает за тем, как Фаенон улыбается, той же заразительной улыбкой, от которой у самого губы покалывают. А после смотрит наверх… прямо на него. И улыбка становится ещё шире и теплее.       И Анаксагор почему-то не отворачивается.

***

      Он не любит Охему. Она шумная, многолюдная и совершенно чужая для него. Анаксагор кривится, старается отойти подальше от людей и уже скучает по своей любимой Роще Муз, где было тихо и спокойно… Относительно. По крайней мере, там витало ощущение знаний и порядка, если хаос мыслей вообще можно было назвать порядком.       Но вот он в Охеме, стоящий под её величественными сводами. Эта вылазка явно будет сопряжена с большим стрессом, нежели проверка работ студентов. И, чего греха таить, проверять работы он любил: любил выискивать ошибки или дельные мысли, любил вглядываться в текст, потому что так было легче, нежели общение с самими студентами. — Профессор Анакса, — от знакомого голоса Анаксагор вздыхает, но виду не подаёт, просто сердито бросает: — Кто это?       Оборачивается и смотрит.       Фаенон теперь высокий, даром что на голову выше его самого. Но лицо всё то же, с теми же ясными голубыми глазами, и на миг кажется, что в них отражается солнечный свет, блестит и переливается драгоценностью. У Фаенона всё та же озорная улыбка, всё те же взлохмаченные белые волосы и даже та же родинка под левым глазом, отчасти напоминающая слезу. — Вы меня не помните? — на удивление, на чужом лице нет растерянности, но есть весёлая улыбка. — Это же я — Фаенон, обычно надоедающий вам после уроков. — А, это ты.       Спаситель кивает, и в его глазах сверкают искорки. — Вы здесь по делам? — Верно. По делам академии и… по личным. — Анаксагор замолкает, вновь оглядывает его с ног до головы и вздыхает, то ли разочарованно, то ли просто устало: — И всё же ты решил стать спасителем. Фаенон кивает. В его лице не меняется ничего. Оно остаётся таким же, как и прежде. — Я просто хочу спасти всех, кто мне дорог. Откуда-то неподалёку слышатся песни, и музыка разгоняет тишину. Дует тёплый ветер, и шелестит зелень вокруг. Лишь небо остаётся таким же безразличным и всегда одинаковым. И Анаксагор вспоминает, за что ещё не любит Охему — за её небо, на котором никогда не бывает ни звёзд, ни Луны. За небо, которое никогда не окрашивается в тёмные цвета. За его фальшивость и чужеродность.       Он вновь смотрит на бывшего ученика и качает головой. Что ж, выбрал быть героем — пусть. Не его это заботы.       Анаксагор поглядывает краем глаза на бывшего студента, думая о том, что, наверное, пора уже уходить, раз все дела наконец завершены. И он уже было раскрывает рот, чтобы попрощаться, но сказать ничего не успевает. Зато успевает опешить от того, как легко берут его тонкую бледную руку, чуть сжимая пальцы. — Не хотите ли прогуляться?       Ему хочется отказать, выдернуть руку из чужой хватки, но не делает ничего из этого. Стоит и сканирует взглядом, пытаясь понять чужие мотивы. Но ничего не находит, кроме прежней доброты. — Недолго. Мне нужно ещё кое-куда зайти. Фаенон тут же кивает, сжимая руку чуть сильнее. — Разумеется.       Они проходят по Охеме. В основном говорит Фаенон, пытаясь заполнить тишину своим голосом. И говорит он много: о том, как жил всё это время, о том, какие книги прочитал и что смог нового узнать.Некоторые моменты Анаксагор действительно слушал с интересом, оставляя себе на заметку те или иные записи.       Неподалёку вновь доносится весёлая мелодия, наполняя воздух собой. А там, в центре площади, собрались музыканты, танцующие люди и просто наблюдатели. Только от одного этого зрелища ему стало не по себе. Как давно он не выбирался в столь шумные компании? Ведь даже в Роще Муз у них не было событий более значимых, чем выпуск и собрания совета. Но Охема была другой: фальшивой, странно живой, точно это была сцена с марионетками, за которые дёргали. И в голове Анаксагора всё так и было. Аглая постаралась окутать этот городок нитями вдоль и поперёк. — Профессор Анакса, давайте потанцуем? Анаксагор давится воздухом от неожиданности, когда его втягивают в круг, осторожно держа за руку и за талию. — Что за глупости! — вырывается из его рта. Анаксагор пытается вырвать руку из хватки, убраться прочь, забыв об этом позоре. — Прошу вас. Лишь один танец, — у Спасителя глаза молящие, похожие на взгляд щенка. Да и сам он выглядел как щенок, жмущийся к хозяину.       Музыка играет резче, Фаенон кружит его вокруг своей оси, ловко ловя в объятья. Прижимает к груди, проходится рукой по спине, мягко надавливая. И Анаксагор выдыхает, стараясь не замечать, как по коже ползут мурашки.       Один танец… Это ведь и впрямь не сложно. Верно же?       Тогда он не задумывался, отчего ведётся на эту провокацию. Не задумывался, что раньше ему легче было бы пригрозить пистолетом или просто холодно посмотреть на человека, чтобы тот отстал от него. Но… Это же спаситель, на которого ни одна уловка не работала никогда. Напротив, точно ещё больше распаляла интерес и заставляла тянуться к нему.       Они действительно танцуют всего лишь один танец. Лишь после останавливаются, смотрят в глаза друг другу: Анаксагор — уставше, Фаенон — взволнованно.       И не только глаза выдавали его волнение, но и лёгкая краснота, растекающаяся по щекам и ушам. По дрожащей улыбке и таким же подрагивающим рукам.       Но чего Анаксагор точно не ожидал, так это того, что его руку поднимут выше… к чужому лицу и оставят лёгкий поцелуй на кончиках пальцев.       И после он точно не ожидал обнаружить в своих волосах один-единственный небольшой анемон.

***

      Роща в какой-то миг превратилась не просто в хаос, а в настоящую бойню. В какой-то миг всё рухнуло, и Анаксагору чертовски больно от этого. Но боль сковывает не только его сердце, но и тело.       Он умирал.       И кровь наполняла лёгкие, горячая, похожая на лаву. Он попытался вдохнуть, подняться, потому что не всё ещё сделано, не все ещё спасены. Но пошевелиться не получается, его хрупкое тело, почти кукольное, ноет и болит. Только голову повернуть на бок выходит.       А там Гиацинта. Такая же бледная, с зияющей дырой в груди. До последнего оставалась рядом с ним, помогала чем могла. До последнего, даже когда на них напало полчище чудовищ. За это и поплатилась. Анаксагор горько улыбается. Тут же хрипит от боли, в горле булькает кровь, а перед глазами постепенно мутнеет.       Ах, он и вправду умирает. Вот так вот просто. Вот так вот оставляет все свои исследования, обречённые остаться незаконченными, а что ещё хуже — потерянными.       Боль пронзает его сердце, виски сдавливает. Перед глазами мелькает белое пятно с отливом голубого.       Так ли выглядит смерть?       Он не знал, знал, что сил в нём больше нет. Слишком устал, слишком измучен борьбой и страхом за своё пристанище, за людей, живущих здесь, за науку и знания как таковые. Этот день — чёрная размашистая клякса в его научной работе. Отныне — похоронной.       Сквозь увядающее сознание вновь проскальзывает отблеск белого. Ощущает руки на своих руках, тяжесть на груди, там же, где затухает его собственное сердце. Он ощущает жар на губах, такой же мимолётный, неуловимый, похожий на видение. — Нет… быть… Я… Успеть… Нет… Нет…       Слова отрывочные, доносятся до слуха сквозь толщу воды.       Анаксагор вздыхает и замирает в чужих руках.       И только перед самой смертью он наконец понимает, что на самом деле было не так.       Он вспоминает всё… Но слишком поздно.