Тень анемонов

      Роща тонет в хаосе — яростном и беспощадном, почти неумолимом. И Анаксагор видит всё это, ощущает жар огня, слышит крики людей и чувствует, как горло жжёт от дыма. Ему страшно, наверное, второй раз в жизни. Он смотрит на трагедию, охватившую его любимую Рощу муз, его детище и дом, и не может испытать что-либо ещё, кроме отчаяния.       В какой-то миг всё умирало, рушилось у него на глазах.       Он вновь кашляет, пробирается вперёд сквозь дым. Глаза слезятся, горло сдавило от гари, но он идёт по коридорам, по любимым, давно знакомым коридорам, и видит этот ужас: поваленные колонны и стены, багровая, почти чёрная кровь, окрасившая полы и стены, и полную разруху.       Хуже становится, когда он обнаруживает Гиацинту… Неподвижно лежащую, в изодранном платье, со сгоревшей кожей… Мёртвую Гиацинту. Сперва не верится, после становится плохо. От вида её изуродованного лица её и узнать-то было можно лишь по розовым волосам, почти опалённым и истлевшим с одной стороны головы.       Он прижимает её к себе, вздрагивает, когда рядом раздаётся скрип и грохот, и в этот самый миг небо над головой рассекает тяжёлая белая молния, беспощадно ударив в остатки потолка над головой… И он летит вниз… На них. Анаксагор не успевает ничего сделать, лишь испуганно вздохнуть, прежде чем тело сковала невыносимая боль. Мир рухнул, накренился и утонул в агонии. — Профессор Анаксагор, вы в порядке? — чужая рука легла ему на лоб, холод лизнул его кожу, и на миг Анаксагор прикрыл глаза. — Да, не беспокойся. Всё в порядке, — но Гиацинта не выглядела убеждённой. Лишь сильнее нахмурила брови, поджала губы. Смерила его пристальным оценивающим взглядом, полным печали и жалости. В этом взгляде Анаксагор видел беспокойство и нежность. И от этого ему стало хуже. — Хотя, возможно, мне бы не помешало снотворное.       Гиацинта тут же оживает, серьёзно кивает и почти летит к ящикам неподалёку. Вытаскивает нужные колбочки и тут же протягивает ему с той решительностью и готовностью, что Анаксагор даже растерялся. — Выпейте за тридцать минут перед сном. Желательно перед этим поешьте. Так лекарство будет действовать лучше.       Он улыбнулся краешком губ, почти что невыносимо слабо. Оглядел воодушевлённую ученицу и мысленно вздохнул, сравнивая её с сестрой. Та так же беспокоилась о нём. Так же была ласкова и тоже держала в своём столе множество лекарств, предназначенных для Анаксагора. Потому что знала, что его здоровье довольно хлипкое, шаткое, что подкосить его может любой слабый ветерок или внезапно грянувший ливень, в общем, любая зараза, которая только есть в мире. А потому она всегда держала лекарства наготове. Иногда ему казалось, что её полки и столы были уставлены разными зельями, и что с собой она носила как минимум по одному… На всякий случай.       Гиацинта тоже всегда была наготове, с тех самых пор, когда пришла к нему в кабинет за консультацией, а он, перегруженный работой, свалился без сознания прямо лбом на стол. Тогда она безумно перепугалась. Он знает это по рассказам Психеи, к которой Гиацинта влетела в кабинет. — Бедная девочка чуть не плакала от переживаний. Зачем же ты так с ней? — насмешливо говорила Психея потом, пусть и сама она выглядела не лучше: нервная, уставшая и обеспокоенная, с залегшими тенями под глазами.       И с того дня Гиацинта частенько заглядывала к нему в кабинет, приносила еду и лекарства. Правда, теперь… Теперь не только она пыталась заботиться о нём. Но и Фаенон.       Анаксагор нахмурился, ощутил, как головная боль вновь возвращается. От мыслей о Фаеноне почему-то становилось дурно, как-то неуютно и больно. Почему-то теперь его наполняли такие странные чувства, которых понять он не мог, не сердцем, но разумом возможно.       Он вновь вздохнул, с благодарностью принял бутылёк из рук Гиацинты. Слабо голубая жидкость блестела, почти сияла. И Анаксагор посмотрел на неё лишь слегка, прежде чем отвести взгляд. — Как проходит твоя практика? — говорит он, вновь смотря на Гиацинту. И та несмело улыбается, в её глазах разглаживается беспокойство, сменяясь нежностью и восторгом. Она начинает говорить…

Из дневника наблюдений.

"Общее состояние: стабильная мигрень. Мысли о Фаеноне делают хуже. Спать нормально не выходит. Тяжело уснуть, а проснувшись, ощущаю себя вымотанным. Снотворное подаренное Гиацинтой не помогает, ровно как и все прочие."

      Взъерошенные белые волосы, искристые голубые глаза — таким □□□□ врывается к нему в кабинет. Запыхавшийся, но до одури счастливый. На миг Анаксагору кажется, что он ослепнет от этой заразительно яркой улыбки.       Он вздыхает, откладывает в сторону свиток и оценивающе смотрит на него, замечая мятую грязную одежду, точно в траве вываленную, листья в волосах, но что больше привлекает его внимание — это большой букет анемонов в руках. На этом букете его взгляд остановился дольше всего.        □□□□ улыбается, тянется ближе к нему, и в кабинете тут же начинает пахнуть цветами, свежими и ненавязчивыми, почти что ласковыми в своей легкости. И дышать на самом деле становится намного легче.       Анаксагор вздыхает, вновь скептически оглядывает □□□□ с ног до головы и ждет. — Профессор Анакса. Смотрите, что я нашёл! Я думал, что эти цветы давно вымерли… С гибелью Элизии Эйдес, — на последнем слове голос его дрогнул. Так же дрогнула и улыбка. Но вскоре все вернулось на круги своя. — Но я нашел такое большое поле анемонов! Даже удивился. Матушка говорила, что они растут только на наших землях. А тут… чудо, не иначе.       Анаксагор кивнул, его лицо не дрогнуло, оставалось спокойным и безразличным. Лишь бровь поползла вверх от неожиданности, когда ученик протянул букет ему. — Это вам.       И Анаксагор принял его, с любопытством осмотрел цветы. Мысленно прикинул, что можно было бы приготовить из этих редких растений и какими свойствами они обладают вообще. И в тот же миг поймал себя на мысли, что не хотелось бы портить этот чудесный букет, явно собранный со всем старанием и трепетом.       Он проводит по лепесткам большим пальцем, ощущает их нежность и прохладу, да в мысли свои погружается. А потому не слышит, как со стороны доносится резкий вздох. Не видит, как □□□□ замирает, приоткрыв рот, как наблюдает за каждым его движением, так пристально и яро, будто боится пропустить эмоцию, будто запоминает этот образ в голове. Он не видит это воодушевлённое, одарённое благословленностью выражение, но если бы посмотрел чуть выше, заметил бы, то с каким трепетом на него смотрят, с какой тоской и болью. Но Анаксагор этого всего не видит и не ощущает, он просто смотрит на букет в мрачной задумчивости. — Благодарю, — всё-таки говорит он, поднимая взгляд.       Его встречает счастливая яркая улыбка. И на сердце становится не так пасмурно.       Анаксагор вздрагивает, когда вновь обнаруживает букет на своём столе. Теперь это не просто маленькие цветочки, спрятанные между книг, на полках и окнах. Теперь это букеты, небольшие, но пышные. Невероятно нежные и душистые.       Анаксагор смотрит на них какое-то время, рассеянно подмечает, что стебли осторожно перевязаны голубой лентой, что лежат они ровно по центру его письменного стола, все такие же свежие, будто только сорванные. Но откуда здесь анемоны? Разве не вымерли эти цветы со смертью Элизии Эйдес? Если раньше он думал, что эти маленькие цветочки не более чем нечто похожее на анемоны, то сейчас, проведя расследование, был точно уверен, что это не так. Так откуда они здесь, так далеко от Элизии?       Этот вопрос мучает его, когда он поднимает букет, пробегается пальцами по листьям, вдыхает их ласковый аромат. Этот аромат пробуждает в нём нечто запредельное и спящее — память. Ощущение знакомое. — Нет. Мы провели архив, ни одного упоминания об этих цветах не было, — на его вопрос сказала Психея. Так же нахмурившись. — Если только…       Анаксагор нахмурился, покачал головой. — Исключено. Это невозможно. Земли Элизии выжжены дотла. — Ты в этом уверен?       Разумеется, он не был в этом уверен. — Вы придете на турнир? — полное надежд и нескрытой мольбы. — Нет. Это пустая трата времени. — Вы придете на турнир, профессор Анакса? — нечто отдаёт болью в голове. — Скорее всего, нет. Я планировал провести эксперимент. — Вы придете на турнир? — глаза, в которых все так же много надежды… так же? — Нет, бои не входят в мой круг интересов. — Вы придете на турнир…? — лицо искажается, более не видно ничего….       Он открывает рот, но звук так и не выходит наружу, тонет в окружающем пространстве. — Вы придете на турнир, профессор Анакса? — Фаенон улыбается, на щеках у него появляются мягкие маленькие ямочки, только взгляд спокойный. Чуть весёлый. Такой взгляд у людей, кто не ожидает ничего.       И Анаксагор вздрагивает, хмурится, массирует виски вновь. Кажется, отсутствие сна даёт о себе знать. Если уж честно признаться, он даже сперва не понимает, о чем его спрашивают. Видит лишь, как губы движутся, не издавая звука. Мир пошатывается, на миг кренится в сторону, грозясь перевернуться… И Фаенон замечает это, тут же протягивает руку вперёд, подхватывает его под локоть. Анаксагор лишь вздыхает, совсем не поняв, когда его ноги вообще подкосились, не понял сразу и то, как вообще они оказались стоять нос к носу. Лишь жар чужого дыхания щекотал кожу щеки.       Фаенон же хватки не разжимает, но держит осторожно и трепетно, словно боясь сломать. Его мозолистые пальцы сомкнулись на локте, вторая же ладонь легла на его кисть, успокаивающе поглаживая открытый участок кожи. И смотрел с таким беспокойством и страхом, словно Анаксагор умирает у него на руках. Прямо сейчас. Но кроме этого… Его уши краснеют, и это выглядит так до безумия странно и чуждо, что Анаксагор вновь вздрагивает, когда замечает это. И пожалуй, только это отрезвляет его затуманенный разум. А потому он тут же выпрямляется, отшатываясь, правда, тут же теряет равновесие и чуть ли не оседает на пол. И реакция у Спасителя мгновенная, он тут же кидается за ним, обхватывая талию одной рукой. Анаксагор старается не думать, настолько этот мальчишка кажется сильным на его фоне.       Поднимая взгляд, он видит, как меж бровей Фаенона залегло беспокойство, как глаза его потемнели, сталью налились. — Я в порядке. Можешь отпустить, — Анаксагор вздыхает, пытается убрать руку. Да не выходит, его лишь крепче прижимают к телу юноши. И наверное, только сейчас он видит, каким крепким стал этот некогда щуплый мальчишка. Да и вырос… Сейчас считай с него ростом. И это за такой небольшой промежуток времени! — Фаенон, — вздыхает, говорит более угрожающе, сипло.       Фаенон же зубы сжимает, качает головой. И смотрит на него с вызовом, с холодной решимостью… Только подрагивающие губы его выдают с потрохами. — Нет. Вам нужен отдых. Это глупо было надеяться, что и в этот раз вы придете. Ещё глупее было сразу не обратить внимание на ваше состояние. Вам нужно к медсестре, или к Гиацинте. Она с радостью поможет вам.       Анаксагор вздыхает совсем уж устало. — Не нужно к Гиацинте, — бедная девочка скоро поседеет, если будет столько беспокоиться о нём. — Я просто отдохну. Мне этого хватит.       Спаситель не верит, хмурится сильнее. Руки у него почему-то тоже начинают дрожать. — Тогда позвольте мне проводить вас.       Анаксагор позволяет. Разумеется, позволяет. Лишь всю дорогу ощущает, как немеют его конечности всё больше и больше.       Этой ночью ему снится, как некто возлагает ему на голову венок победителя. Поправляет волосы, и тут же уходит прочь, стыдливо пряча руки за спиной.       И он почти не удивляется, когда сон повторяется в реальности.

"Из дневника наблюдений.

Общие черты снов запоминаются. Но не полностью. Лишь обрывки. Обычно это что-то буднее, либо же смерть. Состояние на утро... Меньше чем удовлетворительно. Одолевает головная боль. Недавно обнаржились новые симптомы — онемение конечностей. "

      Он любил говорить на своём языке. Когда думал, что за ним никто не смотрит, когда был слишком увлечен опытом или чем-либо ещё. Он любил говорить на своём языке в те редкие моменты, когда они оставались одни в кабинете.       Язык Элизии плавный. Мягкий на звучание, почти что любовный. Как если бы любовь была вообще языком. И Анаксагор ловил себя на мыслях о том, что прислушивается чаще, откладывает свои дела и с любопытством посматривает в сторону… □□□□ . С любопытством замечает, как всегда задорное, веселое лицо в такие моменты разглаживается, становится почти умиротворенным и тоскливым.        □□□□ любит говорить на своём языке. А больше боится его забыть. Сам однажды сказал ему об этом. В один из вечеров, когда они сидели в старом забытом парке. В том самом, где не было места сну, лишь покою и бренным мыслям. — Мне кажется, если я перестану говорить на своём родном языке, я предам Элизию. Я предам себя и забуду, откуда растут мои корни и я сам. Я боюсь потеряться, — Анаксагор же понимал, что с жалостью смотрел на этого парнишку. Потерять всё в столь раннем возрасте больно.       С годами это не исчезло. □□□□ даже будучи повзрослевшим, говорил на своём языке в те моменты, когда они были одни, когда беспокойство снедало его заживо, когда он больше не мог выносить горя и печали. — Хотите, я научу вас своему языку? — шептали чужие губы, и в голосе этом тихом было столько надежды, столько ясной тоски, что сердце невольно сжималось.       Сжималось оно и от вида того, как ученик тянется ближе, почти как побитая собака смотрит на него. Анаксагор же думает о том, что узнать что-то новое всегда хорошо. Даже если это знание по своей сути мёртвое.       Он согласно кивает, видя, как чужое лицо озаряется счастьем, думает о том, что… Иногда побаловать кого-то не так уж страшно. Даже приятно.       Этот шепот преследует его везде, в коридорах, в библиотеке. Но больше всего отголоски шепота слышатся в его кабинете, лёгкие, как перья, почти неслышные даже. Если бы не тот холод, что бежал по спине, если бы не то безумие, что ощущал Анаксагор, когда в очередной раз поворачиваясь в сторону, вслушивался яростно в каждый звук, пытаясь понять, о чем говорит этот некто. Но понять не мог, пусть подсознательно и ощущал, что слова знакомые, но такие далёкие.       Он в очередной раз зачеркивает написанное, прижимает руки к ушам, дабы не слушать этот звук слов. Дабы голова его не болела ещё сильнее. Дабы…       Но всё бесполезно. В конце концов всё становится невыносимо. Тени сгущаются, ползут по дубовым тяжёлым столам и стенам, окружают его со всех сторон в кокон из постепенно нарастающего гула. Сотни одинаковых слов, сотни знакомых голосов, смешиваются, давят на его плечи, заставляя сидеть на месте. В какой-то момент, так резко и незаметно, он стал безумием, за чьей тенью следует множество чужих отголосков… Отголосков… Его ли? Его прошлого, прошлого мира?       Они с Психеей решают, что нужно действовать. Но что же делать им?

"Из дневника наблюдений.

Дошло до слуховых галлюцинаций. Недавно пробовали метод гипноза. Не сработало. Проснулся от острой головной боли, пришлось отсиживаться в комнате целую неделю. Приходил Фаенон.... Каждый день стоял под дверью. Я знаю, что это был он. Но не открывал.

....

После он выглядел побитым щенком. Но смотреть на него мне все еще сложно. Что - то здесь не так. "

      Его руки дрожат, губы складываются в маниакальной широкой улыбке. Из горла вылетает смех, сдавленный, резкий. Почти безумный. Он сам выглядел и ощущал себя полным безумцем. Но другого выхода у него не было, это всё начало сводить с ума. Понимание того, что что-то не так. Понимание того, что он ощущает это нечто своим затылком, всей своей чертовой душой, неправильность всего происходящего. Словно бы некую цикличность. Его с ума сводили эти сны, это странное ощущение. Его с ума сводил □□□□, и всё в нём. Ибо только смотря на него, Анаксагор ощущал покалывание, ощущал, как холод сковывал конечности, ощущал себя совершенно подавленным.       А раньше это казалось занимательной забавой. Ещё одной тайной, которую он обязан разгадать. Да ведь и разгадывал, погрузился в эту загадку с головой, с тем маниакальным усердием и статью, что только было в нём. Тогда ответ казался ему самым важным, то, что могло бы привнести в его жизнь истину, ту самую, за которой он так долго гнался. Но теперь… Теперь он просто сумасшедший.       Теперь его не остановить.       Собственное сердце лежит на алтаре, возложено прямо в костёр, его сердце должно быть значимой платой. Ах… Он совсем не обращает внимание, что медленно умирает, не обращает внимание, что без сердца жизнь невозможна, это не глаз. Но глаз — это жалкая плата за такую величественную истину.       Он ощущает себя безумцем, а ещё больше он понимает, что умирает, если не уже мёртв. Тяжёлое тело в какой-то миг превращается в совсем лёгкое, словно перо. Почти неосязаемое, ибо даже конечности более не ощутимы.       Но тем не менее в последние мгновения сознания, в те самые долгие секунды, он вспоминает всё… Оказывается, так же, как вспоминал всегда. В самый последний миг жизни. И это знание ещё больше сводит с ума. Он обещает себе, что вспомнит всё в следующем цикле. Обещает себе, что доберётся до правды вновь, чего бы ему это ни стоило и сколько бы раз ни пришлось умереть.       Его тело мертво, он не должен ничего ощущать, но ощущает, как некто врывается в кабинет, некто кричит о нём и падает на колени рядом, дрожащей рукой хватает за лицо, пытается закрыть второй рукой рану, но лишь больше пачкается в золотой крови. Этот некто истошно кричит, зовёт его, но всё бестолку.       И лишь в самый последний миг прижимает ближе одним резким отчаянным движением. Баюкает в объятьях. Казалось, всё в кабинете погружается в душащее горе, вязкое, как болото. Всё разрушается, вновь вымирает и стирается.       Но Анаксагор мёртв. А мертвые не видят. Ибо загробный мир — это вечная река Стикс. А мир грешников и гордецов — вечная мгла. И Анаксагор знает, что он грешник.       Его рука дрогнула, воспоминание проскользнуло в голове неожиданно и резко. Уже даже не во сне, что делает его ещё более опасным.       Но сейчас это было не важно… Его рука дрогнула в самый неподходящий миг. Он только и успевает вздохнуть и попятится назад. Иоасем скоро на всю лабораторию раздаётся громкий оглушительный взрыв.