Тень анемонов

— Я боюсь своей судьбы, — продолжает □□□□□, и в голосе его слышится что-то, чего Анаксагор понять не может. Это не просто печаль, не просто тоска и тяжесть бремени. Нечто иное, но вот что? — Они все так надеются на меня, но… вдруг… я не смогу, — он отворачивается к окну, поджимая губы.       Анаксагор же вздыхает, откидываясь на спинку стула. Не любит он эти откровенные разговоры. — Это глупо, — начинает он, видя, как □□□□□ вновь смотрит на него со странным выражением лица, будто бы ожидающим. — Глупо надеяться только на одного. — Некоторое время он молчит, и никто его не торопит, не перебивает, просто слушает. — Я не умею поддерживать, но могу сказать, что уверен, что ты достигнешь высот, если перестанешь сомневаться в себе. Жалость к себе — ещё более отвратна, почти наравне с глупостью. Всё зависит только от тебя и твоих стремлений. — А что… если я не желаю быть □□□□□? — робкий вопрос, слетевший с губ с такой же лёгкой улыбкой.       Анаксагор криво усмехается и постукивает пальцами по столу: — Тогда не будь им.       Нечто в груди у него сворачивается и сжимается. Какое-то странное чувство дежавю. Столь сильное и необъятное, словно эта сцена повторялась из раза в раз. Но лицо Анаксагора спокойное, чего не скажешь о кипящем уме, полном мыслей. Они наполняют его разум, роятся мухами, беспокойные и яростные.       Но он наблюдает, так же как и всегда. И видит, как в чужих глазах отражается не более чем тоска и благодарность, не более чем странная смесь понимания. На чужом лице играет улыбка, но, признаться честно, □□□□□ изначально совершенно не напоминал отчаявшегося человека, которому важно знать ответ на этот вопрос. Скорее давно смирившегося, ищущего, выжидающего чего-то. Но вот чего именно?       Головная боль усиливается, перед глазами все размывается.       Анаксагор вздыхает, нервно постукивая пером по бумаге. Не смотрит на кривые, торопливые слова, так отличающиеся от его некогда красивого каллиграфического почерка, чёткого и ясного, как и его голова. Но теперь все записи больше похожи на бесконечную череду линий и непонятных каракуль.       А он всего лишь пытался записывать все, что видел во сне. Все свои ощущения и образы. И если послевкусие ощущений после пробуждения оставалось, то сама картинка рассыпалась в прах, оставляя после себя лишь блаженную голубизну чужих глаз. И Анаксагор прекрасно понимал, чьи эти глаза, прекрасно мог сопоставить факты, но понять то таинственное, что скрывается в его голове, пока что не выходило.       Он усмехается, массируя виски. Если гуманные методы не помогут, он всегда может воспользоваться другими, более радикальными. Но их стоит отложить на потом. Ровно до тех пор, пока ни одно другое решение не приведет его к желаемому.       Он вновь смотрит на записи, не вчитываясь, просто прослеживает линии почерка и чернил. Ему было сложно сидеть на месте и просто наблюдать. Хотелось вскрыть свою голову, узнать все как можно подробнее. Но Анаксагор не мог… Не сейчас. Они с Психеей все еще лелеяли вариант, что однажды воспоминания станут совсем ясными и чёткими. Недаром же в последнее время он начинает запоминать больше, чем было до этого. Хотя, быть может, всему виной было не только эта слабая надежда, а какое-то мазохистическое удовольствие от растягивания этой тайны. Хотелось копаться в ней как можно больше, узнать все её секреты и закутки. Хотелось насладиться тем самым триумфом и поражением, которое может преподнести только погоня за истиной. Но в то же время было в этой истине нечто, что не давало ему покоя. Нечто мрачное и туманное, нечто, что отражалось в глубине чужих глаз, в звоне голоса и в спокойных движениях, что таилось в звуках томных вдохов, неслышных никому более.       И от этих наблюдений Анаксагору было не легче. Не легче от вида восторга и нежности в чужих глазах. От нежности, которую не должен испытывать ученик к преподавателю, словно он ему не просто наставник, а брат, семья. Некто дорогой сердцу.       А потому они с Психеей наблюдают. Каждый по-своему. — На моих занятиях Фаенон спокойный. Он не стремится отвечать на вопросы, до тех пор пока не спросят лично, и так же он не записывает ничего в свитки. Просто сидит и смотрит в окно, как говорит Амур, — как-то сказала Психея.       Анаксагор тогда кивнул. Сам давно заметил, что Фаенон практически ничего не записывает. А если и пишет, то делает вид. Сам давно заметил, что он знает больше, чем говорит. Но тем не менее, он всегда первый, кто отвечает, первый в спорах, жарких, несогласных, но тем не менее живых. И в каждом таком споре его лицо краснеет, точно бы оживает. Точно огнём Фаенон наполняется. И за этим было всегда чарующе наблюдать. Но вместе с тем в огне этом будто бы что-то было. Нечто пугающе спокойное и обыденное. — В частности, его поведение добродушное. Он поможет более слабым, посмеется над более сильными. Но стоит ему увидеть тебя… Иногда я ощущаю, как аура его светится. Обжигает. Это довольно странно, что из всех он относится так только к тебе. Ну, быть может, ещё и к Гиацинте с Касторией. Но это не одно и то же.       Тоже верно.       Но ему не давала покоя эта странная привязанность, которой не было ни у кого ранее из его класса, его напрягает эта ненавязчивая забота. Вроде той, когда Фаенон предлагает заплести ему волосы в косу, чтобы не мешались во время экспериментов. Вроде того, как он приносит маленькие свёртки его любимой еды и сладостей. Только вот его предпочтения знала лишь Психея, привыкшая запасаться едой и на него. Откуда было знать об этом Фаенону? …. Вроде того, как Фаенон беспокоится о его здоровье, просит больше отдыхать, а если понимает, что профессор упрямится, приносит ему травяной чай и накрывает озябшие плечи пледом, что сам притащил к нему в кабинет.       Но иногда становилось хуже. Иногда Анаксагор ощущал, как взгляд чужой становился более тяжёлым, задумчивым, как губы складывались в дрожащей улыбке, полной тоски и горя. Улыбки по мёртвому, по погибшему, но не по живому. Эти улыбки Анаксагору никогда не нравились. Не нравилось ощущать себя уже заведомо мёртвым, не нравилось видеть, как в чужих глазах что-то раскалывается на части.       От этих взглядов дрожь пробегала по коже, а руки непроизвольно сжимались в кулаки.       Что ж. Возможно, всему этому есть причина, и Анаксагор очень надеется, что эта причина будет столь же велика, как и суть этого бренного мира, до чьего ядра он так желает докопаться.       Фаенон относится к нему явно не так, как ко всем другим учителям и людям. Он знает это. Но даже понимая это, ощущая на кончиках пальцев неуловимую слабую вибрацию… он точно не ожидал, что однажды застанет такую любопытную картину. Что услышит в чужом, некогда тёплом, голосе сталь, морозную и жесткую на чужую клевету. И Анаксагор привык к этому… К нелюбви и страху по отношению к нему, к периодически встречающейся клевете от тех или иных студентов и мудрецов, что как тени сгущаются по академии и следуют за ним, неосязаемые, но всегда мрачные и неприятные. Он никогда не обращал внимания на чужие слова, его дело было изучение и преподавание. И с этим он справлялся как можно лучше. Он знал это, а потому чужая молва была не более чем глухим никчемным звуком. — Ты слишком спокоен, — часто замечала Психея.       Анаксагор пожимал плечами: — Мне некогда тратить свой драгоценный ум и эмоции на подобную чушь. Если люди желают, пусть говорят. Это лишь показывает их скудоумие. Мне же до этого нет дела.       Но он будет откровенным лжецом, если скажет, что его студенты не отстаивали его честь. Как раз таки такое происходило частенько. Но никогда ещё Анаксагор не слышал в голосе чужом столько неподдельной ярости, так ловко скрытой за холодным спокойным морем. Никогда еще мерзкие ледяные мурашки не покрывали его кожу от этих морозных слов. — Вы не имеете право так говорить о профессоре Анаксагоре, — Анаксагор замер за поворотом. Это, несомненно, голос Спасителя, и кто бы мог подумать, что этот несносный мальчишка может произносить его имя правильно, без всяких этих мерзких сокращений и прозвищ!       Анаксагор усмехнулся, он было хотел выйти из своего укрытия, дабы предотвратить начинающийся балаган, но почему-то не стал этого делать. Может, из-за любопытства, так некстати разгоревшегося в груди, может, потому что посчитал, что данная сцена очень пригодится для его исследований. А разнять драку он уж точно сможет, когда дело дойдет до неё.       Он прислушался, почти ощущая, как пространство завибрировало, заледенело. Того и гляди кожа начнет покрываться льдом. Если не уже. — Эй, приятель, ты чего. Неужто сам не знаешь, какой он зверь! Даже мудрецы считают, что ему в Академии не место, этому богохульнику. Он лишь позорит имя науки и Керкес. Его гнилой рот не может ничего более выдать, кроме оскорблений и унижений всех…. Его рот похоже и предназначен для…       Раздались шаги, тихие, опасные. Точно хищник наступает на добычу. А после раздался резкий вскрик и хруст. — Если ты не видишь, как много делает для нас профессор Анаксагор, тебе лучше никогда не открывать свой поганый рот, — слова, сказанные с таким презрением, с таким леденящим душу спокойствием.       Анаксагор нахмурился, ощутил острую боль в висках. И ощущение… То же самое ощущение… Точно… Точно видел он это не раз… Но так ли на самом деле?       Он нахмурился сильнее, выдохнул сквозь сжатые зубы и вышел из-за поворота. Спокойно и холодно глядя на разворачивающуюся картину. — Что здесь происходит?       Студенты замерли, потупили взгляд, хулиган так и вовсе съёжился на полу, растеряв свою бывалую храбрость. Лишь Фаенон остался стоять спиной к нему, сжимая кулаки, один из которых был в крови. Лишь он всё так же неотрывно смотрел на мальчишку. — Фаенон, что ты устроил? — как можно строже сказал он.       А сам наблюдал, как вздрогнул он, как покачал головой, как медленно обернулся, и как взгляд его, некогда хмурый, чуть потеплел. От этого стало неприятно. Сердце в груди сжалось, кольнуло. Но головная боль не прошла, напротив, стала сильнее. Он зажмурил глаза, резко выдыхая. — Чтобы через час явились в мой кабинет оба. Такое поведение непозволительно в стенах академии.       И пусть эту ситуацию Анаксагор допустил сам, из своего любопытства, — такое поведение он не мог терпеть. Сразу вспоминались те самые дни его обучения! Когда одноклассникам не нравились его мысли, когда презирали они его за инакомыслие. Когда некоторые учителя подстрекали обращаться с ним так, как он того заслуживает, не понимая, какими сами были идиотами, раз взъелись на обычного ребенка. Он ненавидел хулиганов, насмехающихся над ним, а больше за то, что они насмехались над его сестрой. И над её гибелью.       "Потомок ведьмы" — так его звали.       "Юродивый".       "Богохульник".       И ни одно из прозвищ не затрагивало его сердце и душу. Ему было плевать. Ему было плевать, когда его били, потому что он сам бил в ответ, несмотря на то, что он всегда выглядел тонким и болезненным, бил он хорошо. Ему было плевать на оскорбления, ибо понимал, что это чушь, которая не стоит ничего. Но ему было не плевать на свою сестру и все, что было связано с ней.       Он презирал драки и споры не по делу. Он презирал клевету и несдержанность. Таков был Анаксагор, и он не желал бы быть другим.       Он в последний раз сме́рил всех присутствующих холодным взглядом, не останавливаясь ни на ком. И, более не говоря ни слова, удаляется прочь. Так же как и всегда, шаг его лёгок и неслышен, лишь накидка легко шуршала при ходьбе, подобно лёгкому ветру.       Он не смотрит ни на кого, не обращает внимания на удивленные вдохи… И не обращает внимания на пристальный взгляд, прожигающий спину.       Через час в кабинет заходят студенты. Один понурый, все время переминающийся с ноги на ногу, второй — с выпрямленной спиной, смотрящий так же прямо, как и всегда; во взгляде этом читается лишь решимость и уверенность. Анаксагор щурится, замечая это, небрежно машет рукой в сторону столов, на которых лежат свитки, и говорит спокойным, почти холодным, как ил, тоном: — Перепишите свиток пять раз и заучите назубок, раз вам неведомо, что такое порядок и манеры.       Он более ничего не говорит, возвращается к своим делам, к свиткам и расчетам.       Класс наполняется неспешным шуршанием пергамента и пера. Но все эти звуки тут же тонут в лёгком свисте ветра за окном. Лишь солнце на миг осветило своим приступом. Заглянуло в окно, слепя глаза лучами, точно подсматривая и насмехаясь над провинившимися. Но Анаксагор желал от Солнца этого отмахнуться, чтобы не смотрело оно в чужие сердца и ум.       Они сидят так часа два, ровно до тех пор, пока задание не было сделано, а ученики не ушли из класса… Точнее — ученик. Второй остался сидеть за партой, хмурый, спокойный.       Анаксагор окидывает Фаенона взглядом, сканируя чужое лицо. — Фаенон, сколько раз я говорил тебе, что эмоции вред разуму? И что делаешь ты? Ведешься на глупости, как ребенок? — Его слова спокойные, уставшие, но хлесткие, ибо на Фаенона они действуют тут же. Он тяжело вздыхает, сжимает кулаки, на миг в глазах его мелькает грозовая туча, мрачная и тёмная, как перед проливным дождем. — Я помню. Всегда помнил ваши слова, — он сглатывает и облизывает губы, отводя взгляд в сторону. — Но мне всегда так сложно слышать эти отвратительные слова в вашу сторону. Мне так неприятно… Что люди не видят того, что делаете для них вы. Что делаете вы для меня.       Анаксагор усмехается: — Я делаю для всех ровно то, что должен делать компетентный преподаватель — наставляю. Но если уж эти наставления не нужны людям, я не вижу смысла их учить. Глупцов невозможно научить уму-разуму, — его взгляд блуждает по кабинету, прежде чем остановиться на мальчишке. — Но ты, Фаенон… Для тебя это тоже предупреждение, я не собираюсь относиться к тебе снисходительно только из-за пророчества. А потому будь добр вести себя прилично и не вестись на провокации.       Губы Фаенона трогает улыбка. Почти незаметная, лёгкое подергивание губ, но Анаксагор замечает.       Слышит лёгкое и благоговейное, почти сказанное одними губами, "я знаю". — Мне очень жаль, профессор Анакса. В следующий раз такое не повторится. — Анаксагор, — он старается игнорировать ту веселую знакомую улыбку на чужих губах. Вот же паршивец! — Все. Теперь ступай прочь с моих глаз!       И Фаенон ускользает, на последок лишь произнеся: — Не засиживайтесь допоздна, профессор Анакса!       Анаксагор вздохнул, сме́рил уже убегающего студента ядовитым взглядом, но ничего не сказал.       В тот же миг, когда кабинет опустел, оставив его один на один со своими мыслями, головная боль исчезла, точно её не было никогда.

***

      Совсем, лишь в тень. Но этого хватило, чтобы он немного пришёл в себя.       Отношения с коллегами были натянутыми, ровно такими же, как отношения с одноклассниками в учебные годы. Правда, теперь это всё было приправлено только нарочитой, фальшивой вежливостью, сладкими улыбками и добродушным тоном. Лишь в глазах у его дорогих коллег читалось ни что иное, как презрение и недовольство.       Разумеется, не со всеми мудрецами у него были плохие отношения, но с некоторыми, особенно узколобыми, — точно. Анаксагор презирал их точно так же, если не больше. Видел их истинную натуру так же чётко и ясно, а потому не пытался строить из себя покорного и вежливого, не обременял себя подобной глупостью, как фальшивое уважение к людям, к которым он его не испытывает.       Он презирал каждого из мудрецов, который был причастен к травле, к упоминанию смерти сестры, и попыткам совершить правосудие уже над ним. И наверняка удалось бы, если бы не нововведенный закон о признании колдовства, если бы в народ не ввели понятие алхимии, он бы тоже покоился на дне пруда.       Но даже тогда чужая желчь не исчезла, кажется, обострилась. Его пытались задеть едкими словами, пытались нарваться на драку, унизить перед всеми. Как жаль, что напали не на того. Озлобленный и погрязший в горе Анаксагор не тихо скорбел по сестре, не топился в своём горе, погибая каждый день. Быть может, только в те одинокие часы, когда солнце скрывалось за горизонтом и его маленькая учебная комнатка превращалась в склеп. Быть может, только в те часы он поддавался горю, как положено было.       Сестра была для него всем: другом, семьей. И ради неё он обещал узнать все тайны мира, которых она не смогла узнать… Но это уже было после. После провальной попытки воскресить.       Этот период своей жизни Анаксагор вспоминает редко, теперь старается не думать о нём вовсе. Только вот знает, что такое не забудешь. Да и не желает. Живёт и лелеет это воспоминание, и даже сейчас, когда прошло много лет, когда боль осела и истерлась, превращая сердце его в камень, она есть. Он знает это так же хорошо, как день.       Анаксагор терпеть не может некоторых мудрецов. За многое: некомпетентность, глупую набожность и узкомыслие. И, пожалуй, самым глупым из всех них являлся мудрец Ахэопий. И он удивительным способом сочетал в себе все самые негативные качества. Пожалуй, более никого глупее и старомоднее Анаксагор не знал. — Анаксагор, — а потому сейчас ему приходилось терпеть публичное унижение и порицание на совете. — Сколько раз я просил быть со Спасителем помягче! А что ты делаешь! Совращаешь его?!       Анаксагор безразлично наблюдал за тем, как мудрец беспокойно расхаживал по большому залу собрания. Его шаги, гулкие и до безумия раздражающие, отдавались эхом в большом помещении. Анаксагор же вздохнул. Проходили это не раз. С самого первого дня ему говорили, что с их Спасителем нужно быть мягче, не пугать его, а направлять мягко и незаметно. На манер Анаксагора это звучало как потакать и спускать с рук многое, чего он принципиально не любил.       Он вздохнул, скрестил руки на груди, его лицо не изменилось ни на грамм, оставалось всё таким же спокойным и холодным, лишь губы на мгновение скривились в усмешке. — Я делаю то, что должен делать хороший преподаватель, — обучаю. А потому в ваших словах я не вижу смысла, — он на мгновение замолчал, наблюдая, как чужое лицо перекосилось от гнева. И краем глаза заметил, как неподалёку стоящая Психея улыбнулась. Ей было явно весело. Разумеется, как же иначе. — Но что на счёт второго? Совращение? Вы слышите, о чём говорите? — Пожалуй, эта часть раздражала его больше всего. Он знал, откуда могли пойти такие слухи, — из-за их частых встреч. Но сама эта клевета… Была омерзительной.       Мудрец Ахэопий задохнулся от гнева, всплеснул громко руками и в один прыжок оказался возле него. Анаксагор скривился, ощущая тяжёлый запах цветов. Столь едкий, что у него всегда закладывало нос, когда мудрец подходил к нему. — А то ты не знаешь, какие слухи ходят! Прибрал Спасителя к рукам и пытаешься испортить, сделать его себе подобным?       Анаксагор нахмурился, совсем переставая понимать суть. Он холодно оглядел мудреца, от чего тот вздрогнул. И в любое другое время Анаксагору прелестен был бы этот страх, но не сейчас. Сейчас внутри него бушевала лишь ярость. — Я преподаю и наставляю. Это моя работа, как и работа всех прочих. Так почему же вы, дорогие коллеги, решаете верить слухам? Как по мне, это показывает ваше скудоумие. А потому запомните, — он наклонился чуть ближе, смотря в серые глаза мудреца. Его слова вкрадчивы и холодны, — я не намерен терпеть неуважение и клевету. Вам стоит давно понять, что я больше не тот щупленький мальчишка, а один из мудрецов Рощи муз, ваш равный. Хотя я далеко сомневаюсь, что могу быть равен таким глупцам, как вы… Просто помните, что я так же важен для Рощи, как и вы все вместе взятые.       Он сме́рил его долгим насмешливым взглядом и, более не говоря ни слова, разворачивается, ступая прочь, совсем точно не обращая внимания на шепот позади. Но, несмотря на его уверенность и спокойствие, в его нутре всё кипело от злости и раздражения… Эти никчемные людишки, невежды, смеющие что-то говорить о его невежестве! Он не для того вложил в Рощу муз столько сил, чтобы его так просто клеветали. Чтобы насмехались над ним и его достижениями. Пусть он не глава, но всё ещё тот, кто отдал академии больше всего сил, тот, кто пытался сделать её лучше. Хотя, на его скромный вкус, лучше было бы, если бы половина этих мудрецов ушла прочь. Был бы он главным, так бы и сделал.       Он вздохнул, встряхнул кистями рук, пытаясь скинуть напряжение. В носу всё ещё отдавалось едким запахом цветов. Он почти ощущал, как этот въедливый аромат осел на коже, отчего её хотелось содрать.       Ему плевать на последствия, ему плевать, если эти мудрецы обозлятся на него. Плевать. Но ему не плевать на свою гордость и на собственных учеников, каким бы деспотичным он ни казался.       Но как же он не мог терпеть эти собрания. Собрания, которые начинались именно с порицания его и всех его действий. А с нахождением Спасителя под его руководством так и вовсе ещё больше усложнило ситуацию. Ах, теперь все боятся, как бы он не испортил бедного мальчика своим влиянием, как бы не довёл его до ручки своим острым словом. От этих мыслей на губах его появилась тонкая, почти призрачная ухмылка. О, как жаль, что он не собирается никому делать поблажек. И Спаситель не отличался в его глазах от всех прочих студентов. Его задача — обучить его, а не сделать из него увальня, не способного пошевелить мозгами.       Он резко вздохнул, заперев у окна. Блуждающий взгляд прошёлся по красивым витиеватым аркам, по цветам и небольшой площадке, пока не зацепился за нечто белое… Фаенона, сидевшего на небольшой лесной полянке вместе с Гиацинтой и что-то рассказывающим ей. Его руки забавно взмахивают, губы складываются в весёлой, заботливой улыбке. Эта картина была столько спокойна и повседневна, что казалась почти преступной в своей нежности. Анаксагор так и замер, стоя и созерцая её. Было приятно видеть, как ученики жили своей жизнью, беззаботной, спокойной, счастливой. От этих мыслей и его гнев отступил, не на совсем, лишь в тень. Но этого хватило, чтобы он немного пришёл в себя.       Он вздохнул, хотел было отвернуться и вновь ступить прочь, скрываясь в тенях коридоров и сводов мраморных стен, увитых плющом… Но поймал чужой взгляд. Ясные голубые глаза, преследующие его уже которую ночь, посмотрели на него с той же внимательностью и обеспокоенностью, с той же тоской. Анаксагор ощутил, что он задыхается. Тонет где-то на глубине. Он резко отворачивается, выпрямляется и, более не задерживаясь, уходит прочь.       Со временем терпеть эти взгляды становится сложнее. Почти невыносимо, если можно так сказать.