Дыхание ночи между нами

Пит

Пока я ехал домой на такси, возбуждение ушло, алкоголь, кажется, тоже. Но не мысли. Не чувства. Они шумели в голове, жгли кожу. Его прикосновения. Его дыхание. Моя реакция. Боже, как же мне было стыдно. До дрожи. До горячих, красных щёк. Это же Фёрст! Чёрт… я чуть не поцеловал Фёрста. Чуть не залез к нему на колени, как последний идиот. Фёрста, которого я знаю ещё со школы. С которым никогда не было и намёка на что-то… романтичное. Разве что — тогда, в больнице. Но даже тогда я не был в состоянии думать о любви. Я думал о выживании. О боли. О том, чтобы не задохнуться. А потом… прошло время. Мы выросли. Три года назад Кхэм позвал его работать к нам, в офис. Фёрст как раз вернулся с армии — почти налысо, загорелый до темноты, сухой, резкий, молчаливый. Он явно не собирался подпускать кого-то ближе. И я не настаивал. В тот год фирма только начинала набирать обороты — клиенты, раскрутка приложения, дедлайны. Мы работали на износ. Почти не разговаривали. Жили на кофе и нервной системе. Он, я, Кхэм. Просто команда. Просто коллеги. Без лишних слов. Без попыток сблизиться. Но потом… Не знаю, как. Не заметил, когда. Мы снова стали друзьями. По-другому. Тихо. Без драмы и признаний. Просто — доверие. Тишина. Привычное «я рядом», но с его хмурыми взглядами, и моими редкими попытками его растормошить. И мне этого хватало. До сегодняшнего дня. До сегодняшнего вечера. Боже, я хотел Ферста. Сильно. Почти нестерпимо. Всё началось с флирта. Со смелости, которая пришла после трёх бокалов. С невинной шутки — я просто хотел его выбесить, вот и всё. Какая глупость, если так подумать. Но в итоге… Это я прижимался к нему. Это я лизал ему шею. Это я дрожал от его пальцев. Какого чёрта?.. В груди снова вспыхнуло — жарко, мерзко. Стыдно. Я так себя не веду. Ни с кем. Я даже не целуюсь на первых свиданиях. Я не Кхэм, который до Дэя спал со всеми подряд — и даже не скрывал этого. Я так не умею. А главное — не хочу. Мне, как воздух, нужны все эти атрибуты красивой любви: ухаживания, внимание, щедрость. Не секс. Секс идет далеко не первый в списке. Мне нужно — чувствовать себя красивым. Любимым. Вот и получались… папики. Взрослые. Зрелые. Без страстей в барах, без публичных поцелуев. Да и куда мне — с моей вечной скромностью, с этой тихой робостью? Оказалось — прямо на колени к Фёрсту. Я невольно хмыкнул от этой мысли. Водитель глянул на меня в зеркало — коротко, без слов. Джун был исключением. Он был ровесником. Я думал — это и есть настоящие чувства Но и с ним всё пошло не так. И теперь — снова? Снова наступить на те же грабли? Только на этот раз — с Ферстом? И именно поэтому — я себя не понимал. От этого всё только сильнее бесило. Я сжимал чёртову сумку, будто она могла заземлить. А такси неслось по ночному Бангкоку. За окнами мелькали фонари, чёрный асфальт, лица. А я всё думал… Тело вспоминало. А разум сжимался до размера горошины. Хотел спрятаться. Исчезнуть. Он назвал меня «мышонком»… Серьёзно? Это правда было? Или уже галлюцинации от переизбытка чувств и его рук на моей коже?.. Вот чёрт снова мурашки. Но это ничего не меняет. Ничего. Он возбудился. Я… тоже. Возможно, Фёрст не такой уж натурал, каким пытается казаться. Я таких знаю. Даже встречался. Разведён. С детьми моего возраста. А потом — бац, за сорок — и человек вдруг «осознаёт свою настоящую сущность». Может, и у него так? Ха. Пит, да ты прям миссионер. Открыл ему глаза, подарил прозрение. Хреновая у меня миссия. Не хочу никого «просвещать». Не хочу никого «спасать». Я сам до сих пор борюсь с собственными демонами, с комплексами, с тревогами, которые жрут изнутри. Мне чужие не нужны. Ни в каком виде. А с Ферстом… нет. Нет, нет и нет. Слишком серьёзно. Слишком близко. Слишком больно. Дело не во влечении. Не в теле. Он — мой друг. Я не влюблён в него. Он… в меня?.. Правда? Просто он рядом. Просто он — тот, кто выключил мой телефон, когда я сам не мог. Тот, кто выдумывал несуществующию встречу, чтобы вытащить меня из-под Джуна. И все эти интрижки между друзьями — хороши в сериалах. В жизни всё иначе. Неловкость, боль, и у кого-то из нас обязательно окажется разбитое сердце. И всё кончится, как с Джуном… Я снова останусь с этим ощущением вины. И как тогда всё исправить? Уже никак. Да и… кто вообще сказал, что Фёрст хочет продолжения? Что он чувствует что-то — кроме желания? Кроме реакции между ног, биологии? Пока нет чувств — лучше остановиться. Пока говорит только тело. Я не умею держаться за любовь. Я быстро устаю. Мне становится тесно. Я всё разрушаю. Всегда. А потом — боль. Чужая. Моя. Потому что я знаю: такого мышонка-трусишку, как я, не за что любить. И никогда не было. Я выдохнул, откинулся на спинку сиденья. Серый мышонок. Мой блог. Моё прошлое. Давно не вспоминал. Давно не болело. Это же уже прошло… правда?

***

Апрель 2009 года. Больница. — Пит, наконец тебе сегодня снимут трубку. Милый, я так рада, — мама гладила меня по голове, а я улыбался и кивал. Я сам ждал этого дня. Целый месяц. Месяц с трубками в горле — и это было не просто «помогает дышать». Это был зуд, воспаление, кровь. Промывки носа, от которых наворачивались слёзы. Которые нельзя было показывать. Потому что это «не больно», как говорили медсестры. Потому что я «уже не маленький». Потому что «надо быть сильным». За этот месяц я слышал это десятки раз — и каждый раз сжимал зубы. Правда, чего я такой хлюпик? Почему мне всё время страшно? Почему так больно? Сначала боль была сплошной стеной — даже обезболивающее не помогало. Повернусь направо — болит слева. Повернусь налево — болит справа. Голова. Горло. Живот. Но хуже всего — лёгкие. Они, те, что должны были дышать за меня, будто мешали мне жить. Жгли. Сжимались. Горели изнутри. Мама всё объясняла. Подбадривала. Она была единственной, кто позволял мне бояться. Плакать. И, как ни странно, это только делало хуже. Я улыбался сильнее. Я говорил бодрее. Чтобы её не ранить. А у неё — натянутая улыбка. И лишняя капля обезболивающего в капельнице. Все делали вид. Что всё уже позади. Что всё будет хорошо. А я лежал ночью, не спал — лекарства не всегда справлялись. Смотрел в потолок и думал: Как? Как всё может быть хорошо, если меня избили за то, кто я есть? Если всё ещё болит? И это ещё хорошо, что в больнице никто не знал. Что мама не знала. Что папа не знал. Что они не отвернулись от меня. Что у меня были Кхэм и Фёрст. Но я-то знал: за стенами палаты — все были в курсе. Я был в этом уверен. Они только и ждали, чтобы снова унизить. Чтобы шептаться за спиной. Чтобы показывать пальцем. Чтобы смеяться. Как тогда. В тот день. В школе. Когда я прятался, а стоило только выйти — начинались смешки, шёпот, свист, выкрики. Я даже не хочу это вспоминать. И не вспоминал… почти. Хотя, если честно, — вспоминал. Почти каждый вечер. В тишине. Когда никто не видел. Когда всё снова возвращалось... День. Ночь. Ещё день. И эти постоянные улыбки. Визиты Кхэма и Фёрста. Их тихие разговоры. Шутки. Попытки сделать вид, что всё не так страшно. Или это их вина говорила за них? Их тревога? Я верю, что они переживали. Искренне. Глубоко. Наверное, мы правда были друзьями. Особенно с Кхэмом. Мы говорили об экзаменах, о его поступлении. Он отвлекал меня. Может, и я отвлекал его — от боли, от тоски за Дэем, от ненависти. Но всё равно — это было где-то на втором плане. На первом был я. Мой страх. Моё тело, которое не хотело заживать. Моё тело, которое я больше не узнавал. Я даже не знал, что у человека столько мест, которые могут отказать одновременно. Сначала я даже ходил под себя. Через трубку. Это было унизительно. Мерзко. Отвратительно. Но необходимо. А ещё гребанная одышка. Как я её ненавидел. Целый месяц. Та самая, которую обычные люди ощущают, когда бегут на поезд или поднимаются на десятый этаж без лифта. Только у меня она была всегда. Даже когда я просто лежал. Лежу — и вроде бы всё спокойно, но стоит лишь немного повернуться, и дыхание сбивается. Грудная клетка сжимается, будто кто-то положил на неё бетонную плиту. А если встать — всё тело начинает протестовать. Я доходил до двери в туалет — и останавливался. Потому что ноги дрожали. Потому что сердце било тревогу. Шёл с Фёрстом по коридору, и каждые десять шагов сжимал его локоть сильнее, чтобы не упасть. Одышка — это не просто сбившееся дыхание. Это реальное физическое страдание: жжение в груди, будто внутри всё натёрли наждачкой. Головокружение от нехватки кислорода. Покалывание в пальцах — как будто их зажало. Слабость. Постоянная, тягучая. Такая, что ты не знаешь, хватит ли сил дойти до кровати. Организм жил в постоянном стрессе, как будто ты всё время поднимаешься в гору. И это изматывает не только тело. Психику тоже. Паника начинается не с мыслей, а с тела. С ощущения, что тебе не хватает воздуха. Что ты можешь задохнуться в любой момент. И разум цепляется за любую надежду, за любой день, когда станет легче. Поэтому я ждал. Ждал этот день, как ребёнок ждёт Новый год. Хотя знал: не будет так, что завтра я встану и побегу. Не послезавтра. И даже не через неделю. Но это был шаг. Первый, тяжёлый, но настоящий шаг вперёд. Процедура была быстрой. Даже без наркоза. Только лёгкое седативное, чтобы не дёргаться и не пугаться. Всё просто: вытянуть трубку, убедиться, что я дышу, и следить за реакцией. Мама была рядом. Она не участвовала — её отстранил лечащий врач, сказав, что она будет нервничать и только мешать. И он был прав. Но она осталась. Стояла у изголовья, держала меня за руку и что-то шептала, чтобы я не боялся. Когда всё закончилось — я почувствовал, будто снова стал живым. Дышать было всё ещё тяжело. Но я дышал сам. Своими лёгкими. Это был первый вдох за столько времени — не через трубку, не под давлением. И я запомнил его на всю жизнь. Потом — целая серия тестов. Проверка давления, пульса, насыщения крови кислородом. Мама не отходила. Следила. Контролировала. Всё прошло удачно. Меня поздравили, усадили в кресло-каталку и отвезли в палату. Я улыбался, как дурак. Первым делом схватил телефон. Хотел всем написать. Написал Кхэму. Ответил Фёрсту. Потом бабушке. Папе — он не мог быть рядом, но конечно ждал новостей. Медсестра заглядывала каждые пятнадцать минут. Первые два часа — критические. Если лёгкие не до конца восстановились, могла снова начаться гипоксия. Или отёк. Или кровотечение. Но всё было нормально. И когда эти два часа прошли — я выдохнул по-настоящему. И еще сильнее заулыбался. Я взял ноутбук и открыл блог. Он уже собирал всё больше читателей — тех, кто, как и я, был битым, запуганным, сломанным. Мне писали каждый день. Мальчики. Девочки. Такие же, как я. Обиженные. Тихие. Невидимые. Комментарии под постами я отключил — вначале там было слишком много грязи. Но в личку почти не лезли. Там — только свои. Мама оставила мне телефон, настроила подключение — я сразу полез в переписку. Нашёл ответ мальчика, которому писал вчера. У него был похожий случай. Он переживал. И я торопился ему ответить. Сердце билось быстро — от радости, от счастья, что мне стало лучше, что я могу снова писать. Я как раз печатал: «Уже дышу сам…» — и именно в этот момент… жжение. Глубоко в груди. Резкое. Под левой лопаткой. Как будто кто-то воткнул туда тонкий, длинный гвоздь. Я замер. Не сразу понял. Потом — попытался вдохнуть. Не получилось. Воздух не шёл. Ни туда, ни обратно. Я открыл рот — ещё попытка. И снова — ничего. Не как раньше. Не как при одышке, когда просто тяжело, когда сердце бьётся в панике, но ты всё же дышишь. Нет. Это было другое. Хуже. Настоящая асфиксия. Будто меня затянули под воду — резко, без предупреждения. Сжали за плечи, и держат. А я — барахтаюсь, рвусь наружу, но воздуха нет. Ни вдоха. Ни выдоха. Я дёрнулся. Оттолкнул ноутбук — он грохнулся на пол. Я даже не услышал. Всё тело сжалось. Руки дрожали. Я стал тянуться к кнопке экстренного вызова. Пальцы не слушались. Расстояние казалось невозможным. Голова кружится. Белые пятна. Пульс в ушах — гулкий, отчаянный. Рот открыт, но звука нет. Проклятый воздух не идёт. И это не просто паника. Это инстинкт смерти, который шепчет: «Ты не успеешь». «Ты сейчас просто… умрешь». Я попробовал встать. Пошатнулся. Пол поплыл. Где кнопка? …Где кнопка? Где воздух? Тело сжалось в спазме, в висках стучит, в груди всё горит. Каждая клетка кричит: дыши! дыши! дыши! А лёгкие — молчат. Сломались. Больше не работают. Белые пятна в глаза стали больше. Колени подогнулись. Пол — где-то далеко, будто оттолкнул меня сам. Я начал падать. И в тот самый миг, когда сердце сбилось со счёта… я подумал о маме. Не вслух. Не в молитве. Просто — мама. И наступила темнота. … Меня успели спасти. Медсестра зашла — зачем, она потом уже и не вспомнила. Просто зашла. Увидела. Закричала. И всё закрутилось. Интубация — срочная, быстрая. Я выжил. Но внутри всё дрожало. Всё было чужое. Мама кричала. Ругалась — на всех и сразу. Оказалось, лёгкие у меня были ещё не до конца восстановлены, и при снятии трубки их снова повредили. Риск, говорили они. Редкий. Но не невозможный. Мама даже не стала больше ничего спрашивать. Она уже звонила. Своему бывшему коллеге — пульмонологу. Он работал в частной клинике за городом, где лечили таких, как я. Где были лучшие. И место, и транспорт — всё она устроила за пару часов. Она — врач. Но тогда была просто… Мама. Мой герой. Меня перевезли в тот же день. Я всё ещё был в шоке. В тумане. Я почти не говорил. Молча сидел в машине скорой, с кислородной маской и мамиными пальцами, сжимающими мою руку. Я помню только это: её рука, её глаза, её решимость. Только на второй день — когда я выспался, перестала бить нервная дрожь от пережитого — ко мне пришёл врач. Он осмотрел меня, сел рядом и спокойно сказал: — Всё будет хорошо. Это была случайность. Очень редкая. Но теперь — всё под контролем. Я поверил. Выдохнул. Словно впервые по-настоящему. Глубоко. До конца. Но теперь я не хотел кричать об этом на весь свет. Папа уже знал. Бабушка тоже. Остался только Кхэм. И… Фёрст. Я позвонил Кхэму. Он передаст. Ферсту я постеснялся писать сам. Мы не были настолько близки. Не переписывались. Я не хотел навязываться. Не хотел быть… неудобным. Вот я ему и не позвонил. А он… даже не спросил, как я. Не написал ни слова. И мне стало обидно. По-детски. По-глупому. Он же ничего мне не обещал — ни дружбы, ни постоянства. Но всё равно — задело. А когда он всё-таки позвонил — через два дня — я сначала не увидел. Был занят. А потом, когда перезвонил… Он был другим. Грубым. Сухим. Холодным. Словно всё, что было до этого, — случилось не с нами. Не с ним. Словно это снова тот Фёрст — до больницы, до драки, до страха. До нас. Ну и ладно. Больно надо. У меня есть блог. Есть подписчики. Есть письма от таких же ребят, как я. Ты мне не нужен, Фёрст. Только… всё равно скучал. Всё равно написал ему. Через пару дней. Просто другу. Просто знакомому. Ничего личного. Но стыд заел сразу. Моментально как только нажал на кнопку. Будто я навязываюсь. Будто цепляюсь. Он ответил. Спокойно. Без особого интереса. И тогда я решил — не отвечать больше сам. И, наверное, правильно сделал. Потомучто он исчез. Ушёл из моей жизни, не сказав ни слова. Вот такие из нас получились друзья.. Хреновые. Кхэм тем летом уехал учиться. Тоже не писал. Но от него я и не ждал. Он не обещал быть рядом, как впрочем и Ферст. А когда мы всё-таки увиделись с Кхэмом — на суде летом, в зале, где рассматривали дело тех ублюдков, — он только тогда сказал, что Фёрст ушёл в армию. Вот и славно. Я и не думаю о нём. Уже нет. Он даже показания давал по видео. На огромном экране, в записи. Почти под ноль, в военной форме. Угрюмый. Жёсткий. Вот он какой. Я смотрел на это лицо — чужое, хмурое — и вспоминал другое. Как он шутил со мной. Как держал под руку в коридоре. Как был рядом… А потом исчез. Я мотнул головой, чтобы отогнать эти мысли. Вернулся взглядом в зал суда. Позже написал ему коротко: «Спасибо за показания». Он не ответил. И я… забыл. Забыл о нём. На долгие пять лет.

***

Такси приехало, а я всё думал о нём. О том, кем он был для меня раньше — и кем стал сейчас. Полудруг, полузнакомый. Человек, который внезапно захватил все мои мысли. Я вышел, поднялся к себе. Включил наконец телефон. Двадцать сообщений от Джуна. И столько же звонков. Даже не стал читать — всё в корзину. Без раздумий, без колебаний: To Джун: «Мы расстались. Не пиши мне больше. А если завтра устроишь скандал на работе — можешь сразу собирать вещи. Не забывай, кто я.» И, выключив телефон, я побрёл в кровать. Тихо. Молча. Всё ещё с ним в голове.