Mea Culpa

Дан выбор был,

И выбор сделан.

Оставлен позади

Кровавый след.

2002 год. 24 января. Около 00:57.

Голова шумела. Мысли, сплетённые болью, тяжело ворочались. Но стоило услышать это утверждение, как тело предательски дрогнуло, и Бел выскользнул из чужих рук. Упал прямо на ледяной пол, в котором эхом отозвались и жар, и слабость, и тревожная путаница сознания. Скажите… Как часто к нам возвращаются призраки прошлого? Как долго они могут стоять под нашими окнами настойчиво, терпеливо, словно старые знакомые, которым мы так и не открыли дверь? Что ими движет? Они ищут прощения? Ответов? Или просто хотят убедиться, что мы ещё здесь, что живы, что помним? Но зачем? Зачем открывать? Зачем впускать их туда, где уже нет места для чужого голоса, чужого взгляда, чужого «помнишь»? Зачем распахивать те двери, за которыми лежит нечто сокровенное то, что ты лелеял в себе, что берёг, пусть даже втайне, пусть даже с болью? Это принадлежит только тебе. Не им. Не ему. Может, именно поэтому некоторые двери должны оставаться закрытыми навсегда. Но так ли это просто? Оставим этот вопрос открытым, как и ставни в дрожащем окне на сквозняке. А пока вернёмся к происходящему. К вещам куда более осязаемым. К теням. К лицу, восставшему из воспоминаний. Тени мешают дышать. Сбивают ориентиры. Нарушают течение времени и логики. Пугают своей живостью и жестокостью. И если кого они сбили с ног, то Бела — уж точно. Он лежал на полу: обессиленный и дрожащий. — Бля… Да чё ты падаешь-то?.. — раздражённо раздалось у самого уха. Кто-то присел рядом, ухватился за его тело и, с усилием поднимая, поволок дальше. — Щас уже дойдём, и там полежишь. Не кочевряжься. Они добрались до коридора. Он тянулся, как чёрное, влажное брюхо исполинского зверя. Иллюзия, но уж больно правдивая. Холод скапливался в серых камнях, и казалось, будто сама церковь выдыхала ледяное дыхание прямо в лицо бесстрастно, безучастно, из бездушных веков. Стены молчали, смыкаясь в зыбкое горло. Тени от редких лампад, и тусклого лунного света, пробивающегося сквозь витражи, метались по стенам, как рваные призраки. Они дрожали, шевелились, перешёптывались на грани света и тьмы. Потолок терялся где-то в полутьме. В этом приглушённом царстве даже шаги звучали, как вызов. — Ты там что-то говорил… про души и всё такое. Это у тебя откуда такие идеи взялись? — голос прозвучал напряжённо, будто спрашивающий боялся, уже зная ответ. Но в ответ руки резко упёрлись в грудь, давая понять: всё, сам дойдёт. Как угодно. А слова, вылетавшие из прикрытых усами уст… Нет, это бред пьяного человека. Они не могли встречаться. Не должны были. И почему тот вдруг начал говорить о «идеях Абела»? Точнее, не совсем его идеях. Он, конечно, упоминал кое-что несколько раз, во время их «драки». Про перерождение… Но такого человек, не столкнувшийся с этим лично, понять не может. Тем более неверующий. Ведь так? — Зачем вам это знать? — голос звучал низко, глухо, словно пробивался сквозь густой туман. — Человеческая душа — это великая тайна мироздания. Но мы можем управлять ей. Неверующий не поймёт. — пауза. Глаза уставшие, лоб в холодном поту. Речь сбивалась, хрипела. — Мне это рассказал один великий человек… лет, может, десять назад. А может, и больше. Я тогда был дураком… не слушал. Решил, что он шутит. Но это всё правда. Это действительно работает. Просто требует… определённых усилий. И жертв. — Бел бросил взгляд на носильщика. Взгляд пронзительный, словно раскалённое шило. Запах сырости, камня и старого ладана стелился по полу, будто невидимая ткань. Одинокие окошки, едва напоминавшие витражи вдоль стены, смотрели сверху словно пустые глаза мраморных святых: осуждающе, застывшие. Свет проникал через них бледный, неясный, полный праха и беспамятства. Ни тепла, ни надежды. Только этот путь из одной тьмы в другую. Из ванной, полной крови, в мёртвую, забывшую тепло, келью. И она встречала тишиной и тяжестью, как склеп. Узкая кровать прижата к стене, покрытая жёстким серым одеялом, она казалась слишком маленькой даже для измождённого тела. Над ней возвышался массивный железный крест. Он был чёрный, неподвижный, словно придавливающий своей тяжестью. В углу старый сундук, потемневший от времени. Он молчал, как и всё здесь. Молчал о том, что в нём заперто. Единственное окно было крошечное, под самым потолком оно пропускало тусклый лунный свет. Блики стелились по полу, будто дым, расплываясь в блеклой пелене. У двери уместилось потускневшее, криво висящее зеркало. От него веяло чем-то неуловимо тревожным, будто кто-то всё ещё наблюдает из глубины отражения. Жутко. Безысходно. Безмолвно. — Управлять душой… Великий человек, говоришь, поведал?.. Ну-ну. Десять… — пробормотал носильщик, всё же дотащив раненого до кровати. Осторожно, с привычной грубоватой неловкостью, он начал усаживать его, помогая устроиться под одеялом. И тут, в какой-то момент, его пальцы почти случайно коснулись татуировки на груди другого. Мужчина застыл, будто столбняк схватил за яйца. Но это была не боль, а картина. Внезапная, пронзительная… Она пришла прямиком из прошлого. — Прошу, не трогайте татуировки… — но пальцы уже коснулась. Бел прищурился. Стоп что?! У него начался бред от недостатка крови или у другого человека не все в порядке с психикой? Или потрогал полуголого священника, так сразу в камень превратился? Хотя в этом случае хороший был бы расклад.

***

1993 год. 7 июля. Около 01:43.

Берлин. Бар. Шумный, забитый. Музыка долбит по ушам, басы бьют в грудную клетку. В душном полумраке гулкая смесь голосов, шагов, стекла — тяжёлая, будто кисель, через который приходится пробираться. Всё плавает в сизом дыму: никотин, запах пролитого алкоголя, тихий привкус электричества и чего-то ещё… У дальнего столика, в углу, будто специально спрятанном от чужих глаз, два человека. Перед ними раскиданы стаканы с бурбоном, недопитое пиво, лимонные дольки, и, конечно же, аккуратно разложенные дорожки бесстыдно белого порошка. Молодой мужчина лет так двадцати пяти, всё в том же слегка потёртом цилиндре, нависает над столом. В глазах огонь и шальные искры прошлого. Всё в нём сейчас говорит: он в ударе, он передаёт легенду, тайну, всю суть мира, как он её сам понимает. Он говорит на английском, с акцентом, но уверенно: — Да я тебе могилой бати клянусь… Можно одного на тот свет, а другого, за него, вернуть обратно! Парень напротив молодой, почти подросток, но нет, он уже «взрослый» вместе с выкрашенными в белый цвет волосами и макияжем вокруг глаз. Худенький, как птенец, с худыми плечами и острыми ключицами. Лицо удивительно открытое: растерянное, любопытное, с лёгким холодком. Он щурится, моргает от дыма, тянется уже носом к кокаину, но останавливается. — Что?! Что за бред? — выдыхает, но не отодвигается. Просто слушает внимательнее. — Да сам ты бред! — раздражённо отмахивается старший и тут же хватает скрученную купюру. В одно движение втягивает дорожку, как будто втягивает не порошок, а саму правду. — Я своими глазами видел, как мужика грохнули, и в ту же секунду у жены его глаза открылись! Понял, что говорю? — Да ладно тебе… — парень усмехается, но не хохочет. Мелкий смешок, почти нервный. — Ещё скажи, что сам Господь Бог руку приложил? Вернул с того света? Ты серьёзно? — он вроде бы и улыбается, но внимание уже полностью внутри разговора. Никакое «серьёзно?» не звучит шуткой. Он проверяет, не врут ли ему. — А кто, ты думаешь, если не Он? — хмыкает вещавший, облокачивается на стол. — Жена-то была хорошая, а мужик её бил. Озверел. Табуреткой шарахнул так, что кровь по линолеуму, будто узоры. Понял? А она — во как! Взяла и ожила! Делает глоток из уже тёплого пива и, поморщившись, вытирает нос рукой. Парень, напротив, чуть подаётся вперёд, почти шепчет: — Подожди… ну как? Господь… правда вмешался? Он что, простил её? Спас? — голос его уже не насмешливый, он скорее тихий, немного сломанный. Словно внутри него дрогнуло что-то. Ну или дрогнула белая пыль на кончике носа… — Я ж тебе говорю, ритуал был. Не просто так. — собеседник кивает, как будто сам вспоминает чужие слова и шаги. — Жертвоприношение… молитвы какие-то там читали, знаешь? Святая вода была, соль по кругу, чтобы демоны не перехватили душу во время перехода. Не шутки. Всё серьёзно там было. Белобрысый замирает. Потом медленно, без улыбки, перегибается через стол. Смотрит прямо в глаза своими крупными зрачками, которые уже заполонили всю радужку. Он смотрит долго. Пронзительно. Молча. Чёртом прищурившись, будто пытается разглядеть не что говорит другой, а что прячется за его словами. Интерес вспыхнул в мозгу вместе с кокаином. Он был живой, настоящий. Взгляд горит. При этом всё ещё сомневается, но уже не из того, что не верит, просто боится поверить всерьёз. — Уууу… — он наконец хмыкает и откидывается, берёт ближайшую дорожку, которую не успели разделить. — Ритуалы… молитвы. Кровь пускали… с демонами боролись… — Белтрен хитро косится на старшего товарища и резко втягивает порошок. Щёлкает носом. Закрывает глаза. Молчание. Потом медленно открывает. — Сказка прям. — вроде бы снова улыбается дерзко, уверенно. Смех готов вырваться из него. Но внутри этого смеха уже что-то другое, что-то тонкое, подспудное, ждущее, как нож в тени. Появилось. Поселилось в нём за этим хохотом. Тень. Сомнение. Интерес, ставший зияющей трещиной между «не верю» и «а вдруг?».

***

— Вы в порядке? — хрипло прошептал Абел, всматриваясь в чужие черты. Словно застыл… Вздрогнул теперь «провидец», словно выходя из какого-то оцепенения. Но как странно, если задуматься: он ведь выходил из бара, а не возвращался в него. А сам уже схватился за голову, ошарашено глядя на святошу. Что это было? Не прошло и секунды, как Бел судорожно начал отползать к краю узкой кровати. Вот теперь ночной гость напугал его по-настоящему, даже сильнее, чем в тот момент, когда он впервые пересёк порог этой церкви. — Я, чёрт возьми, всё вспомнил! — голос дрожал, но взгляд был цепкий. — Ты… ты был тогда беленький, с таким… девчачьим макияжем и весь в чёрной одежде. Мы в каком-то баре бухали, нюхали порошок, а я тебе травил байку про мужика, который тётку табуреткой грохнул… А её потом оживили… Помнишь? Ты ещё ржал тогда надо мной, говорил, что бред. А сейчас вон что! По тем же нотам да только дудка другая! — Вспомнил?.. Нет. Нет, вы не можете помнить меня десять лет назад! Прекратите этот дьявольский бред! — Белтрен натянул на себя одеяло и, сжавшись от боли в боку, вжался в холодную каменную стену, будто хотел исчезнуть в ней целиком. Крест у изголовья, казалось, издевался. Может, Бог и правда всё видит даже под покровом ночи? Может, Он сейчас смеётся? Смеётся над своим неудачливым слугой и лжецом, который осмелился тронуть нечто запретное, забрать у Всевышнего то, что Ему по праву принадлежит? А может, это всё происки Лукавого? Притча из тьмы. Обман. Может, этот мужчина напротив вовсе не человек, а одна из тех тварей, что выходят по ночам из чёрного, холодного леса? Тех, чьи шаги невозможно услышать, пока они уже не стоят у твоей постели. — Как… — прошептал он. — Только я один знал про тот вечер… — Два огромных, выцветших от боли и страха синих глаза уставились на ночного гостя. И картина, давно прибитая в темных углах памяти, вдруг начала оживать. Тогда в глазах плыло от смеси наркотика с пивом, а теперь вместо них мутная пелена от нехватки крови. Но суть та же. Всё стало слишком знакомо. Длинные, чёрные волосы. Размытые черты лица. И эта чёртова шляпа. Та самая, сатанинская, непрошеная, незабытая. И походу, «сатанист» сам был не меньше в шоке от внезапных открытий. Только уже поздно от них отмахиваться. За пределами постели растекалась мокрая лужа, но никому до неё не было дела теперь. — Будто… Словно сон приснился, — прохрипел всё ещё ошеломлённо. — Прямо как наяву всё видел… Может, я, этот… как его… экстрасенс? — и тут же поморщился, услышав собственные слова. Ему ведь только что так и сказали, обозвали этим словом. Из-за своеобразного выбора одежды. — Да, это всё последствия морока… происки дьявола, — сдавленным голосом зашептал Абел, натягивая одеяло до самого носа. Если бы не болело так в боку, он бы уже десять раз перекрестился. Если кажется, то прочитай молитву. Всё пройдёт. Всё рассосётся. Всё не будет идти… через задницу! Но лицо чужака сливается с тем, что однажды, когда-то он уже видел. И слова… Эти слова, как якорь: чем дальше, тем глубже засасывают. А вдруг это просто шутка Бога? Заслуженная шутка… Шутка за прежние грехи, за разгульную жизнь, за ложь. О да, он врал. Он пил, искал тепло не там, где нужно. Он послушник, что решил вдруг «слушать» не того. Значит, виноват. Значит, теперь должен заплатить. И Бел начал молиться. Не вслух — губами. Только одними губами. Шёпотом. Почти беззвучно, не для ушей другого, а чтобы сам услышал. — Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, крестом поразивший древнего змия и узами мрака в тартаре связавший, огради меня от козней его… По молитвам всех святых, силой Животворящего Креста и заступничеством Ангела-Хранителя избавь меня от духов злобы, от людей лукавых, от чародейства, проклятия, сглаза и от всякого навета вражия… — молись, идиот. Молись… Молись, чтобы этот чёртов, как он сам сказал, «экстрасенс» не залез в душу глубже. Такие умеют. И они опасны. Их способности не от Бога. Нет. Их дар от него. От предателя. От Люцифера. А Бел — идиот. Придурок, который сам по своей глупости позвал нечистого в Церковь. И теперь… расплачивается сполна. — Чертовщина какая-то… — протянул силуэт рядом с кроватью, медленно качая головой. — Но это был я. И ты. Все священники сначала живут как оторвы? Это ты так грехи замаливаешь? Или пытаешься кому-то что-то доказать? И вообще… чё ты в Россию перебрался? В Германии церквей нет, что ли?.. Он оборвал себя. Что-то внутри щёлкнуло. Настороженность закралась во взгляд. Мужчина медленно выпрямился, воздух словно потяжелел между ним и лежащим, и он, не отрывая взгляда, начал медленно пятиться к двери. — Я… Я… — прохрипел Бел. Внутри что-то треснуло, щёлкнуло болью, как ржавый замок. Молитва, что звучала в голове, оборвалась. Вот теперь — всё. Конец. Доигрался. С демоном. С собой. С прошлым. Он понял. Узнал. Связал. Слёзы выступили почти мгновенно, солёно обжигая глаза. Боль в боку взвыла, будто отозвалась на внутренний надлом. Руки сжались в судороге на одеяле так сильно, что костяшки побелели до хруста. — Так ты… Беглец, что ли? — не отпускал гость, теперь уже уверенным, хоть и тихим голосом. — Наслушался моей пурги и пошёл людей резать? А как тебя нашли — так сразу сюда, в леса, в церковь?.. В руке снова блеснул нож. На грани между игрой и угрозой. Или уже без игры. — Пойду-ка я… — с усмешкой кивнул в сторону выхода. — Телефон поищу… позвоню. В скорую. А то, глядишь, до утра ты и не протянешь… — Ты останешься здесь. До утра, — голос Белтрена перестал дрожать, стал твёрдым. Не криком, но власти в нём было больше, чем во всей его позе. — Мне нужна помощь. Но не скорая. Я в церкви. Церковь лечит. Он медленно приподнялся, натягивая одеяло до груди, будто броню, но в голосе уже звучала внутренняя твердыня. — И вы ошиблись в своих суждениях. Я Белтрен Белнтлей Беляев. Мой отец — немец. Мать — русская. Да, я вырос в Берлине. Но я осознанно переехал в Россию, чтобы отдать дань той вере, которой была верна моя покойная матушка. — он глубоко вдохнул. — Я никого не убивал. Лишь вёл… непотребный образ жизни в юности. Тон изменился: в нём появились стальные нотки. Теперь каждое слово звучало как приговор то ли себе, то ли собеседнику. Даже голос уже не звучал оправданием, скорее предупреждением. Пусть остаётся этот треклятый демон до утра. А дальше… за ним придётся следить, чтоб не сделал чего лишнего. Абел смотрел или, скорее, сверлил глаза незваному гостю из-под одеяла, взгляд метил болезненно точно, будто остриё ножа. — Ты думаешь, я совсем тупой? Ты буквально только что в ванной угрожал мне и хотел убить, а сейчас предлагаешь потусить до утра? — уже в дверях мужчина рассмеялся, опираясь ладонями в колени. — Ещё раз повторяю… — но повторять было бессмысленно. Никакими словами уже себе не поможешь. Смех бил по ушам, но это был не он, это было издевательство. Он насмехался над Белом. Нужно что-то делать. Иначе этот ночной гость со своими бинтами просто отсрочил его конец. — Утром либо ты меня грохнешь, либо сам истечёшь кровью. Особенно с такими дёрганьями, как тебя сейчас колбасит. Да-да, Бентли, я всё про тебя знаю. Ты мне мозги не пудри, я не пальцем деланный. Мне уже сказали, что тут человеки нахрен гибнут, так это твоих рук дело, верняк. Так что лучше сдайся по-хорошему вообще, ага? — мужчина стал быстрее уходить, ухватившись за дверную ручку и почти скрываясь за дверью. — Если истеку кровью, то это исключительно моя ответственность. Не нужно звонить в полицию… И я не осведомлён о местных убийствах. Я только слышал про них от прихожан! — последнюю фразу он фактически прокричал, когда до этого лишь сипел, сжимая простыни всё сильнее. Но это точно бесполезно. Он уходит… Уходит, чтобы позвонить ментам и всё. Прощай, спасение, искупление и дело всей жизни. Он сдохнет в камере или в дурке, как чёртова крыса. Но такого допустить нельзя! Вставай, чёртов придурок! Вставай! Даже если больно, даже если ты голый, даже если умираешь и истекаешь кровью! — Hör auf, du Drecksack! — нотки в голосе окончательно приобрели угрожающий оттенок. Всё, теперь точно страшно. Адреналин начал выделяться. Рывок — и одеяло было сброшено к чёрту собачьему. В боку стрельнуло так, что можно было согнуться пополам от боли. Но нельзя… Железный крест у изголовья защищал его от кошмаров. Значит, должен защитить и от нечисти в лице ночного гостя. — Я же сказал, что ты останешься тут! И никому не будешь звонить! — время защищаться. Крест был сорван со стены. Тяжело… Рана, кажется, снова кровоточит сквозь повязки. Но… Несколько крупных шагов до двери сквозь сжатые зубы, сквозь острое жжение — звук железки, которую он волок по каменному полу… и… — Прости, Господи, и спаси… — и это удар. Удар с закрытыми глазами. Он целился в голову, чтобы избавиться окончательно от нечистой силы. Но в висках слишком сильно «стреляло», вместе с адской болью где-то под рёбрами. И по чужой ноге пришёлся не сильный, но ощутимый удар железкой. Сам же Бел повалился на пол. Как же, мать вашу, больно! Падение отозвалось очередной волной боли под рёбрами. Бел закашлялся, опираясь ладонью с зажатым в ней крестом о пол. Мазила. Неудачник. Даже сама удача сегодня не играет на его стороне. А ведь сейчас… именно в этот момент… он мог всё закончить. Сейчас — убрать человека, стереть его из мира. Сейчас — стать единственным носителем заветной идеи. Идеи, которая бы принадлежала только ему. От страха у мужчины аж ноги малость подкосило. Картина, конечно, тотальная. Священник в одних бинтах и панталонах с крестом на перевес тащится, словно зомби. — Ну точно псих… — от удара еле как увернулся, но получил по ноге и взвыл, хватаясь за неё ладонями и прыгая теперь на другой в противоположный конец комнаты. — Изыди, мать твою! Отвали! — тот допрыгал до окна и выглянул туда, пытаясь понять, пролезет он или нет. А святоша не хотел принимать, что этого жалкого стукача ты десять лет считал фактически пророком. Тем, кто открыл тебе тайну человеческой души… Он не достоин. Это ты заслуживаешь истины! Или? Или всё-таки гордыня застелила ему глаза? Он сам не заметил, как глубоко погряз в собственных грехах… Что просто захотел убить того, кто открыл суть? Кто приоткрыл завесу матушки Смерти? А он… Он просто неблагодарный грешник. — Положь крест! Не бери грех на душу, паскуда! — прыгает дальше, перекатываясь через кровать и хватаясь теперь за стул в качестве оборонительного предмета. Распятие с треском выпало из рук. Рана начала кровоточить даже сквозь бинты. — Herr… Herr, vergib mir! — на неестественно белых щеках побежали солёные дорожки. Как же больно. Как же страшно. Что ты только что сделал, Белтрен?! Вместо того чтобы поблагодарить… поцеловать руку вдохновителю и пророку как знак уважения… он… попытался убить. — Прости… — прошептал он, метнув заплаканные, покрасневшие глаза на мужчину, что был уже готов к обороне. Стыдно стало так, что тело ломило от боли. Бел пополз. Полз словно крыса по каменному полу, в угол… и там забился, сжав колени руками. За ним тянулась едва различимая тонкая красная дорожка. Бинты уже не спасут. Слёзы капали на пол, отдаваясь эхом под сводами тихой, каменной кельи. — Я сделаю всё, что скажешь… Entschuldigung, Entschuldigung, Entschuldigung… Всё, что смогу дать. Только прости, прости, пожалуйста… — покрасневшие от слёз глаза выглянули из-за коленей. Голос дрожал. Что теперь делать? Вот дела… Расплакался… Это что новая форма психоза? Или хитрый план? Да нет. Вряд ли… Так насыщенно даже гениальный актёр не сыграет. Но что всё это значит? Почему он извиняется? Мужчина стоял в полном недоумении. На ноге кровавая ссадина, всё ещё звенящая болью. Но… стул был медленно опущен. Осторожно. — Ты… ты чё ревёшь-то? Больной? — он даже немного подошёл поближе, хромая. — У тебя кровь, вон… — и ткнул пальцем в рану. — Может, скорую всё-таки вызвать?.. Кап-кап… То ли слякоть. То ли собственные слёзы. Кап-кап… А может, это кровь, пачкающая каменную поверхность?.. А кому теперь какое дело? Всё уже не важно. Всё пустое. Очки собственного величия, наконец, слетели с носа. Ты не тот, кто способен играть со Смертью. И тем более с Господом. Ты всего лишь жалкий, неблагодарный воришка. И поделом тебе. Ты заслужил побег из тёплой родной церкви. Ты заслужил чужую веру. Ты заслужил… всё своё дерьмо. Господь не любит гордецов. Господь не любит лжецов и воров. Ты Ему отвратителен. — Прости… прости… — повторял, почти как мантру. И не столько человеку, сколько темноте в церкви. Стыдно. Страшно. Больно… — Делай, что хочешь. Убивай, насилуй… В лес утаскивай, прямо в Преисподнюю… Я это заслужил. Я десять лет следовал за учением дьявола. Я обманывал Всевышнего. Я убивал — и гордился. Я вдохновился тобой… повёлся на твои речи, принял происки лукавого за истину. И вот — ты пришёл. Пришёл воздать мне за грехи? Так забирай! Забирай мою треклятую душу… Мне кажется, я сейчас умру… — Белтрен зацепился за чужую руку, уложив голову прямо на колени мужчины. Раненый бок ударился о камень. Он прикрыл глаза. Спит? Нет. Только тихо… плачет. — За кого ты меня принимаешь, Бентли?.. — голос ночного гостя был осторожным, почти мягким. — Зачем мне тебя убивать, тем более насиловать? Я, между прочим, порядочный человек. В отличие от некоторых… кхм. — ночной гость будто втягиваясь в роль, присел на пол рядом. — И я правда пришёл. Чтобы проверить действительно ли ты настолько плох. И да… Ты чуть было не утопил невинного человека. Который пришёл к тебе, будучи в самом бедственном положении из возможных. — медленно он положил ладонь на макушку Бела. Погладил. Закрыл глаза. Взгляд его стал почти величественным, как у пророка, заглянувшего за грань человеческого. — Ты презирал меня, обозвал мусором, ударил меня крестом. Как только у тебя руки поднялись на подобное действо? Да если бы ты трахался прямо перед иконой Божьей Матери было бы не так ужасно. Так что теперь тебе придётся… встать целиком и полностью на путь истинный. Вылечить все свои зависимости, очистить разум от пагубных мыслей и идей, перестать делать то, на что способны только потусторонние силы. Ты должен стать хорошим человеком, ю ноу? Слёзы портили мокрые брюки. Дорожки так противно стекали по щекам, разбиваясь то об пол, то о ткань штанины. Чужие слова перемешивались в голове. Смерть будто уже смеялась под окном, приготовившись забрать свой ценный приз. Наконец-то у неё в руках будет тот, кто сумел её обхитрить, наконец она сможет отомстить. Но… постойте. Чужая речь не звучала, как слова карателя. И не как слова спасителя. Они почему-то въедались где-то на задворках сознания, как слова лжеца, которого подослала матушка, притаившаяся за окном святого места. Матушку он не пустил. Но его пустил. Позволил заморочить себе голову, поверить в то, что он грешник. Ночной гость обманщик. Он лжёт. Он пришёл, чтобы передать душу в лапы смерти? Ещё слишком рано! Белтрен не готов умирать. — Лжец! Тварь! Обманщик! Ты не настоящий! Тебя подослала она, чтобы сбить меня с истинного пути! — зубы вцепились в коленку, заскрипела ткань, по телу побежали мурашки. У Абела словно открылось второе дыхание. Он не даст себя обмануть. Один раз уже ошибся, хватит. А может, всему виной то, что он позволил себя раздеть? Он оголил своё тело и душу. Рана всё ещё кровоточит. Бел перекатился по холодному полу ближе к кресту. — Беги! Беги, отродье дьявола! Ты не убьёшь меня, не сейчас! Я забираю у тебя своё приглашение! — кряхтя и кашляя, он схватил железное распятие. Боль от укуса заставила ночного гостя вскрикнуть и машинально пнуть атакующего в ответ. Отскочив, он зашипел и с расстроенным видом уставился на этого чокнутого, вопящего перца. — Да кто, едрить тебя через лопату, меня подослал? Вот ненормальный… В психушку тебе надо, вот что! Совсем от наркоты крышу снесло! Полный, нахрен, коллапс… — стоило только на секунду отвернуться, а святоша снова вооружён. Стал перед ним с крестом на перевес. Мужчина тотчас рванул к оставленному неподалёку стулу. Давай, Белтрен! Или лукавый испарится после того, как приглашение будет отозвано… Или придётся, всё же, добивать. Крест был снова в руке. Из глаз всё ещё текли слёзы. Но он поднялся, пронзительно глядя на силуэт лжеца. — Всё, нахрен, заново… Что за временная петля? Как из неё выйти, ёперный театр?.. — и снова он вооружился стулом. — А ну, отошёл от двери! Пусти меня, ублюдошный! Я хоть схожу вместо тебя помолюсь за твою грешную душу, хоть и не умею! Это в тебе дьявол сидит! Какого чёрта ты так себя ведёшь?! — Ты… Ты соврал мне… Ты, ты… — слёзы капали по щекам и разбивались о камень пола. Голос священника дрожал. А церковь… Церковь словно смеялась над чужаком. Но в этом смехе звучало кое-что. Слова. Важные слова. Святые на потускневших иконах, в позолоченных рамах, будто поддакивали: «Тебя обманули.» «Тебя обхитрил Лукавый, притворившись тем, кем ты восхищался десять лет.» «Теперь ты должен восстановить свою честь в глазах Всевышнего.» «Закрепить за собой право, недоступное остальным.» — Нет… Это тебя подослал дьявол! И ты не умеешь молиться. Ты больше не зайдёшь на порог святых мест без приглашения! — слова вылетали вместе со всхлипами. Вот и всё. Решающий удар. Железный крест куда сильнее стула. И Бел поднял его двумя руками над головой, замахиваясь. Последний. Решающий. Давай… У тебя получится… Это какое-то безумие. Весь сегодняшний день словно из чужого сна. Чёрт знает что происходит. Всё неправильно. Всё пугающе. Так незнакомо, что страшно становится от самого себя. Стиснув стул в руках, мужчина чуть пригнулся в коленях. Готов был метнуть стул, увернуться, выскочить из комнаты. Но этого делать не пришлось. Сдавленный крик, поднятый к потолку крест и бег в сторону будущей жертвы. Но тут даже Бог не поможет, когда у тебя открытое ножевое ранение в боку, башка раскалывается как бешеная, да и никто не отменял расплывчатое зрение от потери крови. Поэтому не самое сильное тело просто физически не выдерживает такой ноши. Абел падает на пол в нескольких шагах от цели. Упал, следуя за своим же крестом. Треск металла о каменный пол — и тело летит за распятием. Больно… Бинты испорчены. Теперь кровь течёт куда обильнее. Слёзы градом полились по щекам, теперь это уже не просто слёзы, это финальная истерика. Он проиграл. Вот теперь — всё… Святоша просто коснулся полом. Бинты расползлись, кровавые. Он не доживёт до утра, если ничего не сделать. Мужчина повернул стул, спинкой прикрываясь, и с грохотом опустился сверху, прямо на падающего. Тяжело уселся, впиваясь в крест, отобрал его и швырнул в самый дальний угол комнаты. — Хрен тебе, а не крест. Неудачник ты. Жалко мне тебя. — поднявшись со стула и опрокинув его в сторону, мужчина подхватил мученика за плечи, затащил на кровать. А кровь всё капает и капает, а Бел всё трясётся и трясётся. Ведь больше некуда деваться. Посланник самой Матушки Смерти тащит его куда-то. Он проиграл. Он сбился с пути. Его уводят прямо в лапы чёрной бездны. — Не трогай… Отстань… Хватит… Убей. Убей, не тяни… — бормочет куда-то в пустоту. Он больше ничего не может. Он безвольная кукла. Вот же ирония… Когда сам тащил тела, чтобы передавать их души своим слушателям не ревел, а сейчас брыкается. Были бы силы, то вопил бы во всё горло. — Ненавижу… Ты не он. Уйди. Изыди… — по щекам уже не текут, а бегут реки слез. А ночной гость всего лишь стащил с одеяла пододеяльник, обмотал им кровоточащий торс и затянул потуже, после чего укрыл Белобрысика тем же одеялом. А его закутывают в простыню, словно какого-то психа, а не великого человека, как любят выражаться грешники… Некроманта, в конце концов. Убедившись, что раненый не свалится, «спаситель» полез за одеждой священника, по пути стягивая с себя мокрую ткань. К счастью, штаны уже успели высохнуть, но чёрную рубашку пришлось заменить на рясу, что лежала спокойно на сундуке и наблюдала. — Короче… Я щас до города добегу и вызову тебе сюда врачей, забились? Ты тут только держись. Я у тебя тут… Не, ничего оставлять не буду, это точно. Но шубу возьму, а то в таком виде только в лесу и замёрзнуть. Я потом верну, не волнуйся. Держись, эээээ, я быстро! — и вылетел пулей из комнаты, собирая на ходу разбросанные вещи здесь и в ванной. — Ich verleugne dir, Satan, deinen Stolz und deinen Dienst an dir und vereinige mich mit dir, Christus, im Namen des Vaters, des Sohnes und des Heiligen Geistes. Amen. — кровь вроде бы больше не бежит. А губы раскрываются в немой молитве. Остался только Абел. Остались только холодные каменные стены и иконы, что смеются над неудачником в золотых рамах. Остались только свечи, что дрожат в своих подставках насмешливо… как будто живые. Остался только крест на полу, который не смог защитить. Осталась только Смерть за окном — которая так хотела забрать его в свои тёмные сети. Это конец. Бел потерял сознание. А на пороге спустя час раздался тихий, одинокий звон мигалки старой скорой помощи.

2002 год. 24 января. Около 4:12.