Mea Culpa

Прости, но я вгоню кол из осины в твою грудь Сохрани, спаси, но милую забудь (И не вспоминай).

2002 год. 18 января. Около 11:23.

Церковное здание возвышалось неподалёку от уютного дома Чаадаевых, словно страж порядка и веры. Каждое воскресенье, словно по расписанию, Ева вместе со своей бабушкой отправлялась в дом Божий. Их семья, хоть и не могла похвастаться богатством, отличалась глубоким религиозным чувством. Несмотря на скромные финансовые возможности, в церковную копилку они всегда находили, что положить, ведь для них это было важным ритуалом. Ева испытывала особую привязанность к этому месту. Церковь была для неё островком тишины и умиротворения, где под сводами высоких потолков, окружённая святыми образами и пропитанная тонким запахом ладана, она находила утешение. Для неё вера в Бога казалась более надёжной опорой, чем любые научные теории или случайности судьбы. Ева верила в справедливость. В силу бумеранга, который возвращается. В то, что судьба каждого человека уже предопределена, и мы, по сути, ничтожны перед её величием. Это воскресенье было особенным. Не в последнюю очередь из-за того, что Ева шла в церковь одна без привычной спутницы, бабушки. Зинаида Михайловна, увы, заболела. Её состояние было столь тяжёлым, что она едва могла подняться с постели. Возраст давал о себе знать… А может быть, причина одиночества заключалась вовсе не в бабушкиной болезни, а в событиях вчерашнего вечера? Девушка медленно и аккуратно расстегнула застёжку на куртке, позволяя ей распахнуться на груди. Затем сняла тёплую шапку, защищавшую от зимнего холода, и аккуратно положила её на скамейку у входа. С лёгким волнением она переступила порог церкви. Она осторожно осмотрела внутреннее пространство. Тут царило полное безмолвие. Казалось, церковь опустела, оставив после себя только ощущение уединённости и покоя. Свечи, оставленные прихожанами, мягко мерцали в полумраке, наполняя помещение тёплым золотистым светом. Блондинка, проходя по узкому проходу между рядами скамеек, невольно закусила нижнюю губу, погружённая в свои мысли. Она продолжала двигаться вперёд, а её взгляд скользил по стенам, словно он что-то или кого-то выискивал. В глубине души теплилась надежда встретить того самого священника, чьим милым акцентом была очарована её бабушка. Чаадаева остановилась в молчаливом раздумье перед образом Богородицы. Её взгляд изучающе скользил по иконе, а брови слегка сдвинулись, будто она пыталась прочитать скрытые эмоции, запечатлённые в нарисованных глазах. Ева крепко сцепила руки в замок. Её охватило порывистое, смутное желание — подойти к иконе, ухватиться за неё так, словно это был не святой образ, а что-то угрожающее, нуждающееся в сопротивлении. Хотелось сделать нечто импульсивное, почти бунтарское. Против иконы? Против себя? Но в этот момент её внимание отвлекли. Намерений своих стихийных, почти диких, она так и не реализовала. Её руки задрожали в ту самую секунду, когда в воздухе звучно и тепло разнёсся знакомый голос: — Добрый день, Ева. Оу… Вы сегодня без Зинаиды Михайловны? Всё в порядке? Он будто возник из ниоткуда. Силуэт вырос прямо напротив, над светлой макушкой, навис спокойно, как тень: ни холодно, ни жарко. Просто присутствие. Всё как всегда: дежурная улыбка, заинтересованный взгляд, сдержанная поза, ничего лишнего. Так правильно. Так Бел будет делать всегда и в России, и в другой стране. Ева медленно повернула голову на звук. Увидев его, она улыбнулась нежно, искренне, как будто солнечный луч пробился сквозь плотную завесу мыслей, тревог и внутреннего загромождения: — Здравствуйте, — её голос прозвучал тихо, немного взволнованно. Впрочем, он у неё всегда был такой мягкий, как вздох. Но сегодня в нём слышалось что-то иное. Что-то, чего она и сама не могла до конца осознать. — Да… моя бабушка сегодня чувствует себя не совсем хорошо, — мягко начала Ева. — Она решила остаться дома, немного отдохнуть. Но мне, честно говоря, не было причин нарушать распорядок. Не хотелось отказываться от возможности прийти сюда. Ложь? Или всё же правда? Сама не знала. Пока говорила, её взгляд неторопливо скользил по его фигуре точно кисть художника, незаметно штрихующая уже знакомый портрет. Глаза задерживались то на его тонких, элегантных пальцах, то на плечах. Потом плавно останавливались в глубине глаз, будто пытаясь нащупать там ответ на невидимый, но важный вопрос. Ева наклонила голову чуть набок, а её губы сжались в тонкую линию, отражая напряжённую внутреннюю работу. — Да, вы правы. Пожилая женщина, как-никак… Здравия и долголетия, — отозвался он почти автоматически, но голос звучал почти искренне. Кожей можно было ощутить её взгляд. Она рассматривает его? — Людей здесь, как правило, не так уж и много, верно? Вам не кажется, что проводить здесь дни в одиночестве может быть скучно? — спросила она внезапно. Ее заметили, а Ева, делая вид, будто её внимание отвлеклось на алтарь, украшенный свечами и цветами. Но в глубине её глаз скрывалось нечто иное. Тоска? Любопытство? Неясно. — Бывает, по вечерам… когда ветер завывает и стучится в окна… Да и лес рядом… Чувствую в нём лукавого, — ответил он, немного замедлив речь. — Да, здание отдалённое. Мало кто зимой захочет проделывать такой путь только ради того, чтобы поставить свечку. Но если посмотреть с другой стороны… именно во время стужи сюда приходят те, кто нуждается сильнее всего. Вот, например, вы. Одна. В мороз. Без вашей постоянной спутницы. — он запнулся в конце, уловив, что её взгляд уже полностью переключился на алтарь. — Я… — Ева едва слышно выдохнула. — Я хотела бы, как обычно, поставить свечку за здравие. — Конечно. Пройдёмте. Не хотите написать записку, чтобы её прочел во время завтрашней службы? Может, так будет слышнее… — руки его скрестились за спиной. Он выждал паузу и повернулся к алтарю. Каблуки отстучали мягкий ритм по каменному полу; шелест стихал и тёк вместе с шепотом рясы и трепетом свечных языков. Он дошёл до алтаря. — Простите за личный вопрос, Ева, — мягко, почти неуверенно начал он, — но… вашей бабушке сильно плохо? Я не могу оставить прихожан в беде. Может быть, мне стоит навестить её? Не волнуйтесь, плата будет символическая… или не будет вовсе, как вам будет комфортно. Может, если бесы уйдут хотя бы из квартиры, жить станет легче? Мысль вылетела спонтанно, неожиданно даже для него самого. Вытрясти деньги с больной старушки? Или попытаться удержать взгляд, выловить солнечные блики на белоснежных волосах? Они такие же, как у него когда-то, в прошлой, «светлой» жизни. Но это потом. Сейчас Белтрен аккуратно нагнулся к коробочке у алтаря и не спеша стал отсчитывать свечки. Ева тем временем испытывала почти непреодолимый страх. Страх тотальной, проникающей до костей боли. Она боялась высказанной правды, которая могла разорвать душу. Боялась собственных мыслей, порой темнее вечерней тучи. Боялась людей, ведь каждый из них мог стать источником бед, предателем, насильником, судьёй. Она боялась Бога. Старалась не грешить даже в малом. Старалась казаться безупречной, но увы и ах… Боялась мрачного леса, полной грудью наполненного первобытной угрозой. Боялась грома. Боялась себя вчерашнюю… Но ничто из этого не могло сравниться со страхом перед смертью. Ева боялась той страшной гнили, в которой тело растворяется медленно. Боялась быть свидетелем. Боялась стать участником. А сильнее всего она боялась потерять свою бабушку. В глубине себя Ева чувствовала, что обязана жить теперь за двоих. Заботиться о ней вдвое сильнее, вчетверо больше, возможно для того, чтобы со временем искупить. И вот сейчас, стоя перед алтарём, она почувствовала, как глаза наполняются слезами. На мгновение она закрыла их, будто хотела вычеркнуть этот момент, стереть, побороть. Вернуть себе самоконтроль. Затем медленно, почти с болью, повернулась к мужчине. Её губы сомкнулись в тонкую, истёртую линию. Глаза в полумраке церкви сияли, как два маленьких озера. Свет свечей отражался в этой влаге, придавая им видимость блеска дорого, но ведь он был дешевым… — Ведь ей уже исполнилось семьдесят лет… Я… я так страшно боюсь, что она может… — выдохнула Ева. В её голосе слышалась тихая, но ощутимая нотка обиды, которая, словно невидимая тяжесть, опустила её голову вниз. Она не должна думать о себе. Она должна думать о других. Но мысли, как и боль, непокорны. Слова застряли в горле, словно ком, что невозможно ни проглотить, ни вырвать наружу. Она бессознательно начала теребить край своего свитера, ища хоть какое-то утешение в этом простом, механическом действии. Нижняя губа предательски задрожала. Слишком рано, она не успела собраться. Слёзы уже стояли в глазах, готовые хлынуть рекой. — Как же я буду жить без неё?.. — продолжила она, пытаясь выдержать голос. — Бесы всегда кличут смерть… особенно здесь, Ева, — голосе проступила обида Абела. Но обида на что? На смерть? На судьбу? На Бога? На самого себя? Боль, страх и глухое раздражение… Всё смешалось в нём. Эти чувства давили внутренне, распирая грудную клетку отвратительной, липкой аурой греха. Но виновата ли в них эта светловолосая девочка, что склонила голову в болезненном жесте жизни? Возможно. Но разве это важно? Бел медленно протянул руку и мягко, почти по-отечески, положил ладонь ей на плечо. Легкий, человеческий жест. Он был теплый, сосредоточенный, ненавязчивый. — Я каждый раз убеждаю себя, что морально готова к такому повороту событий, но… — сказала Ева, и брови её хмуро сошлись. Взгляд стал более решительным, несмотря на то что по щекам уже скатывались слёзы. — Жизнь продолжается, но… — она резко повернула голову и уперлась взглядом в его лицо. — Вы когда-нибудь теряли кого-то из близких? — Нет… насколько я помню, вся моя семья в добром здравии, — ответил он. Его вторая рука аккуратно подхватила её дрожащий подбородок, первая по-прежнему лежала на плече. Его прикосновения были осторожны, теплы и конкретны, как будто он пытался физически удержать её, не дать сломаться. Во взгляде много боли. Может, и сам не понимает, сколько. Но он знал, зачем нужен здесь. Его дело — это забирать этот грех. Ведь даже смерть можно обмануть. Абел знал это точно. И только одно ему было ясно: таким людям, как Ева, нельзя видеть смерть. Не её. Не сейчас. Этот мир до краёв полон чужой боли. Страха. Вины. Греха. Бел переваривал его каждый день. Глотал его в исповедальне. Слушал, принимал. Сколько он уже слышал чужой исповеди, похожей на дерьмо? Сколько грязи, проникающей в него изо дня в день? Ты думаешь, что просто вникаешь, просто выслуживаешь. Но совсем нет. Ты пускаешь это в себя. А там, внутри, оно растёт, как яд. Протекает по венам, забивается в поры, в мысли, в кости. Оно напитывает твою душу и постепенно, по капле, убивает. Но даже несмотря на это… Самый страшный грех — не разврат. Самый страшный грех — это смерть. Она ужаснее всех. Но и, пожалуй, единственный грех, в котором умирающий не виноват. Смерть приходит сама. Забирает. Как налоговая, как пламя, как дыхание, которое вдруг остановилось. — Бог явно несправедлив ко мне, — едва слышно прошептала она после минуты молчания. — Я ведь веду праведную жизнь… Никогда не допускала серьёзных грехов, — ложь — но, несмотря на это, Он не удостаивает меня ответом. Мои мольбы уходят в пустоту. — Бог ко всем справедлив. Нужно лишь дождаться… — произнёс он, почти не веря в произнесённое. Чистейшая ложь. Бог жесток. Слеп. Несправедлив. Он добивает лежачего, играет с его душой, а потом выбрасывает, как пустую скорлупу. Но почему, зная это, мы всё равно стремимся к Его одобрению? Почему тянемся? Зачем хватаемся за ту последнюю истончённую нить рассудка, веры, страха? Ответ прост. Потому что иначе нельзя. Потому что если не к Богу, то куда? Прямо в объятия матушки Смерти. Или вниз, туда, где окончательно тонут в порочности и безнадежности. А Он не пощадит. Не вздрогнет. Не замедлит. Он утащит в пекло и это невинное создание, которое сейчас дрожащими пальцами утирает слёзы. Ведь даже Ева, светлая, добрая, преданная сейчас поддаётся унынию. А это, как известно, смертный грех. — Дорогая Ева, не плачьте, — проговорил он мягко, отчётливо, почти по-отечески. — Как у вас говорят… «Слезами горю не поможешь». Никакой человек не бывает готов к смерти. Никто не может просто так смириться с мыслью об утрате близкого. Вы очень светлая, искренняя девушка. Мне тяжело видеть вашу боль… Но она нормальна. Это человеческая реакция, настоящая. Рука медленно скользнула с подбородка. На кончиках пальцев остались следы от горячих слез. И вот он шанс. Первый шаг к давно назревающему. Первая щель, через которую можно взломать божественную игру. Вдох-выдох и поехали: — Но, Ева… — он говорил тише, почти конспиративно. — Я знаю один секрет. Знаю, как забрать вашу боль. Вы ведь не хотите видеть, как бабушка доживает свои последние деньки… медленно, болезненно… ускользая? Он наклонился, чтобы встретиться с ней взглядом. Теперь их лица были ближе, чем раньше. Большие, грустные глаза. Мокрые от слёз. Но ещё верящие. Он крепче сжал её плечо. Не сильно, чтобы не испугать. Просто чтобы зафиксироваться. Ева почувствовала это движение. Комок в горле стал плотнее. Она едва-едва подтянула голову вверх. Во взгляде смятение. Но прикосновения его были неожиданно тёплыми, необидчивыми, не как вчера ложно-приветливыми. Не такими, в которых таился намёк или язык тела. Здесь было другое… — Так вот. Если вы хотите — я готов рассказать. Знаю кое-что, что может… это предотвратить. Готова слушать? Она молчала. Рука снова прошлась по лицу, смахивая слёзы. Щёки и кончик носа покраснели. Но глаза теперь более ясные, хоть и блестящие от влаги. Они смотрели прямо. Ева приподняла одну бровь, едва заметно, как бы задавая молчаливый вопрос. Она снова склоняет голову набок — жест почти детский, но в нем была настороженность, недоверие, надежда. — Неужели существует возможность обмануть смерть? — спрашивает наконец, с настоящим, искренним интересом. — Конечно, существует, Ева, — голос Белтрена звучал почти тихо, но в каменных стенах церкви каждое слово отдавалось странным, затяжным эхом. — Это… что-то вроде моей маленькой тайны. Она открывается только тем, кто действительно верит. Он обернулся. По сторонам ни звука. Тихо. Слишком тихо. Но это хорошо. Ведь все настоящие тайны должны быть произнесены только под сводами храма. Только там, где молчат ангелы, и слышат демоны. — Да, конечно! — воскликнула Ева взволнованно. — Я готова на всё, что будет в моих силах! Только скажите, как! Её руки сами поднялись вверх, сложились в молитвенном жесте, будто она стояла перед святыней. И она действительно стояла… Но вот только не перед той. И не перед тем. Её молитва была уже не обращением к Богородице. Она молилась ему. Возможно, единственному человеку, способному вырвать родного ей человека из лап Господа и Матушки Смерти. — Я расскажу. Кажется, ты достойна знать это больше, чем я, — мягко сказал он, и в голосе Белтрена прозвучало нечто… усталое, отстранённое, но при этом искреннее. — Но сначала… позволь кое-что объяснить. — он сделал шаг. — Смерть — это как аист. Только тот, что не приносит младенцев, а уносит их души обратно на суд Божий. Смерть — как рождение, только наоборот. Это просто… процесс. И его, как и любой другой, можно изменить, если постараться. — руки мягко отпустили её плечи. Он медленно обошёл Еву и встал напротив там, где обычно стоял священник на служении. Правильное место. Правильный момент. Именно там, напротив её сложенных в мольбе ладоней… Он посмотрел ей прямо в глаза. Мягко… проникающе… уверенно. А как сказать ей правду? Как донести до души, что придётся убить? Что они вдвоём попытаются обмануть Того, кого боятся миллионы? Но ведь… Большие дела требуют больших жертв. Ева немного отстранилась, будто в попытке осознать, где она находится. Но взгляд её остался прочно прикован к глазам собеседника. В них читался вопрос. Он был инстинктивный, внутренний, ещё не сформулированный. Слёзы продолжали невольно стекать по её щекам, оставляя болезненные, солёные ожоги на коже. Она называла себя праведной. И верила в это до вчерашнего вечера. Но внутри неё… гнев на Бога, зависть к тем, чьи молитвы были услышаны. Печаль. Боль. Ревность к живым. Вот она суть человеческой природы. Таков и Бог: любит только, пока ты соответствуешь. Но когда ты живой и чувствующий — Он отворачивается. — И ещё, — продолжил Белтрен после небольшого молчания. — Помни… Жизнь — это самый доро́гий дар. Единственный. Он не даётся дважды. И если хочешь его сохранить, то придётся заплатить цену. И плата эта не из дешёвых. Но не бойся. Твоя бабушка заслуживает жить. Она заслуживает прожить жизнь так, как она захочет. И ты заслуживаешь того же. Мне… Мне даже казалось, будто я слышал это. Как Он сказал мне. Абел выпрямился, перевёл взгляд к сводам. Его руки сами сложились в молитвенном жесте — точной копии её собственного. Странное чувство, будто он служил. Служил сам себе. — То, что я знаю, может показаться не самым правильным… — его голос стал тише. Сдержаннее. — Но… это единственный способ. Понимаешь, Бог выбирает каждому «день рождения», в который Он забирает душу. Но… Ему не важен человек. У Него их миллионы, даже миллиарды. Он не отдаёт предпочтения телу и конкретной личности. Ему нужна лишь душа нужного возраста. Суду перед небесными вратами, как чиновнику, требуется определённая единица. Душа. Случайная. Им всё равно, чья. Им важна квота. Он замолчал. Пауза. Шаг. Шёпот: — И вот тут… начинается наш путь. Путь человека или же нас самих. — он снова наклонился к ней, почти касаясь лбом её взгляда. Его тон стал монотонным, гипнотизирующим. Ни упрёка, ни манипуляции. Только спокойствие и уверенность. Никакого страха. — Мы можем… немного повлиять на этот процесс. Сделать так, чтобы на суд пошла не та, кого ждут, а другая. Мы дадим им то, что нужно. Немного раньше или вместо. Дадим им душу. Жертву. В глазах Евы затаился холодный, глубокий вопрос. Он ещё не прозвучал, но вот-вот должен был. — Не переживай. Если делать это осторожно… с должным уважением, — голос его звучал тише, почти молитвенно, — Господь будет… не против. Возможно, даже доволен нашими стараниями. Он сделал паузу. — Но есть одно «но»… — его лицо в этот момент словно кривится от чего-то внутренне болезненного, и выражение становится таким трагически печальным, что даже вглядевшись, можно захотеть заплакать самому то ли от сострадания, то ли от непонимания, то ли от тревоги. — Мы не можем просто взять и забрать чью-то неминуемую смерть. Все в этом мире, как гири на весах. Чтобы спасти… нужно заменить. Мы должны будем отдать взамен выбранной души… другую очень на неё похожую. Мы должны будем… подменить её. — он опустил глаза на мгновение, отдавая эти слова в воздух как густой, тягучий дым. — И подменить не самым приятным способом. — небольшая пауза. — Ты понимаешь, о чём я говорю, Ева? Он снова смотрит прямо. Без движения. Поза прежняя. Ни вздоха, ни моргания. Словно застывшая икона спокойная, но исполненная ужасающей правды. — Мы должны будем лишить другую душу её вместилища. — тихо. Без нажима. Но каждое слово холодное, как металл. — Но… если ты боишься, это… нормально. Я не в праве настаивать. Исход всегда зависит от того, насколько сильно ты хочешь, чтобы она жила. — без обвинений. Без давления. Всё сказано так мягко, но при этом смысл слов оставляет внутри холод и глухой, вибрирующий ужас. Ева, словно застигнутая врасплох, приоткрыла губы, но слова не поддались. Они застряли где-то глубоко на границе боли и ужаса. Из неё вырвался только тяжёлый, пропитанный отчаянием выдох, который прорезал тишину, как лезвие. Несколько долгих секунд, ставших вечностью, она молча смотрела на него. Вбирала каждое слово, каждый его интонационный изгиб, будто пыталась расшифровать мысли, спрятанные под слоем убаюкивающего спокойствия. Но чем сильнее она старалась понять, тем дальше улетали мысли, как испуганные птицы, взмывающие враз от громкого выстрела. Пусто. Глухо. И стук её собственного сердца в ушах звучал, как ритуальный барабан перед казнью. — Я… не понимаю, — прошептала она, отступив на шаг. — Нам… нам… предстоит совершить убийство? — голос сорвался на грани. Слова прилипали к нёбу, как вязкий страх, и каждый слог дался с боем. Ева прикрыла лоб рукой, словно от жара. Брови сдвинулись в смятении, нижняя губа дрожала заметно. — Но разве это… не считается грехом? Как можно… лишать жизни… А если ошибёмся? — она сглотнула как камень — тяжёлый, влажный. — Какие… какие сроки дают за убийство? Одиннадцать лет? Больше? Она металась, её вопросы выстреливали один за другим, точно молитвы, обращённые не к небесам, а в пустоту, где должен быть ответ. Но ответа не было… и всё же она не уходила. Не кричала. Не обвиняла. Не отвернулась с омерзением. Нет, её волновало только одно: как скрыть следы преступления. — Это… это действительно поможет? — она подняла на него глаза. — И на какой срок? Как надолго это спасёт? Руки её дрогнули, но сами собой потянулись вперёд. Она легко сжала его ладони молчаливо, доверчиво. Сделала шаг ближе… так, будто искала в его глазах утешение. Верила. Или пыталась поверить. — Бабушка… — выдохнула она. — Она не должна этого узнать. Она не поймёт. Женская фигурка словно осела. Руки отпустили его. Голова склонилась. Молчание. Грех в этом молчании был такой плотности, что воздух между ними натянулся, как струна. И вместо света от икон — отблеск чего-то иного. На мгновение в глазах Белтрена вспыхнула искра. Искра греха. Гордыня. Он жизнь. Он смерть. Он властен над самой смертью. Он может обмануть Создателя. Он последняя надежда. И это чувствуется. И это пьянит. Свечи отразились в его зрачках, как языки мелкого ада. А над головами у них купол, свод Всевышнего. Он видит. Он всегда видит. — Ты… очень проникновенная леди, дорогая Ева, — сдержанно сказал Белтрен. — Да… мы должны сделать то, что в обычном понимании считается грехом. Жизнь после… Она не имеет конца или начала, и никто не знает, сколько отвешено за этот обмен. Но, — он сделал паузу, — я не собираюсь заставлять тебя идти на риск. Я всего лишь предлагаю. Указываю… на единственный возможный путь. Путь того, кто выбирает. Её ладони легли в его. И в этой простоте, в этом касании, было настоящее тепло. Живое. Тёплое. Доверяющее. Он почувствовал, как оно пробивается сквозь кожу, словно нарушает все внутренние охраны. Она верит. Он может. Он должен. Он сжал её руки чуть крепче. Тук-тук. Сердце. Чьё? Её? Его? Или общее? Ритм стал прерывистым, тяжёлым. Как дыхание перед решением. Если это её страх, то он обязан выровнять его. Если его, то он должен обмануть. Даже себя. Даже Бога. И он сможет. У него это уже бывало. Только он умеет подкладывать под Суд Божий не те тела… и побеждать. — Так… ты… согласна, — выдохнул он. — Но не называй это так. Не «убийство». Это… подмена. Убийство — грех. Но это нечто иное. Так велит нам думать общество. Еретики. Люди, не способные воистину понять, как работает мир. — он плавно притянул её ладони ближе к груди, чуть наклоняясь и понижая голос. Голос всё ещё звучал спокойно, почти гипнотически. — Авраам был готов принести в жертву собственного сына, потому что верил. А их — миллионы… Те, кто не видит сути. Неважно, какой срок за подмену. Нас не поймают. Я гарантирую. Он смотрел ей в лицо. В самые глаза. Не моргнув. А если с тобой что-то случится… то гореть мне в аду. — он замолчал. И, не отпуская её рук, поднял взгляд вверх под купол, под иконы, туда, где должен быть Наблюдатель. Вопрос во взгляде: разреши. Позволь. Услышь. В глубине души, где говорят самые тихие, самые честные, почти незаметные голоса, вдруг один начал шептать. Он был едва различим, как дуновение сквозняка в пустой комнате. Этот внутренний голос говорил ей уходить: оставить, стереть, забыть всё то, что только что прозвучало в каменном зале, будто мрачное откровение с другого берега мира. Он казался важным. Он казался разумным. Но едва ли сильным. Скорее, как жужжание насекомого в летний вечер. Заметное… раздражающее. Но не угрожающее. — Я благодарен тебе за твою веру, — голос Белтрена прозвучал ровно, без нажима. — Но хочу, чтобы ты всё проверила сама. Убедилась. Я не собираюсь тебя обманывать. И запомни… Общество не мерило истины. Оно трактует понятийно. Мы искренне. — Бел отпустил её руки. Медленно. Почти бережно. Отступил на шаг, затем второй. Отходя, не сводя с неё взгляда, будто прощаясь. Или проверяя? — Бог… Бог куда более жесток, чем дьявол, Ева, — продолжил он медленно, и в его голосе появилось что-то, что не звучало в церквях. — Сатана даёт. Бог забирает. Он не тот милосердный пастырь, каким его хотели бы видеть. Кто утроил потоп? Кто позволил убить собственного сына? Он. Но мы продолжаем верить. Не по любви, но по необходимости, ведь потому что иначе нельзя. — и шагнул ближе к двери, за которой ждал сумрак коридоров. — Я каждый день кладу свою душу и тело на Его алтарь с одной лишь надеждой: чтобы сегодняшний день не стал последним. Это моя цена, моя вера, мой выбор. Но ты не обязана делать то же. Это может быть страшно, может быть больно… Но ты вправе уйти. Молчание сгустилось. И вдруг голос. Он звонкий, дрожащий, но сильный: — Вы скажите, что нужно сделать! — воскликнула Ева. — Я готова на всё… Разве вы не видите? В её глазах сверкнула не слепая преданность, а огонь живой, горящий интерес, нечто между верой, волей и сумасшествием. Вспышка глубокой, неистовой жажды изменить свою реальность. Но Бел её не увидел. Не до конца. За спиной раздался скрип. Дверь, ведущая в задние коридоры, открылась. Темнота в дневном свете позвала. Его взгляд остался спокойным, движения точными, почти ритуальными. — Любое знание требует жертв. Ева, придётся заплатить. Твоим телом. Здоровьем. Разумом. За тех, кто по-настоящему достоин остаться в живых. За тех, кто ещё светлый. — пауза. Он чуть улыбнулся. — Это не убийство. Это исправление мира. Это самопожертвование, но повернутое в обратную сторону. Это… справедливость. — и Бел исчез в тени, не закрыв за собой дверь. Свобода. Или ловушка? Это решать ей. Люди… В этом изломанном, суетном мире, они, словно дикие животные, беспрестанно гнались за инстинктами, не осознавая их. Большинство из них маленькие, серые мышки. И только иногда, самое обычное создание получало шанс выбраться, стать кем-то большим. Зачем цепляться за страх, если можно стать значимостью? И она знала: глупо отказаться от этого шанса. Глупо… и обидно. Она, хрупкая, но уже совершенно изменившаяся, прищурилась. Её голос прозвучал на этот раз тихо, как дыхание ночного ветра через незакрытую церковную дверь: — Если вы будете рядом, мне не страшно… Никто, кроме вас, не поймёт… Никто… не поможет. — последние слова едва сорвались с её губ. Неуверенность, страх его ответа, тень отвращения, которой она боялась всё это скользнуло у неё в глазах. Но… она не ушла. Не сделала ни шага назад. И тогда он заговорил снова; — Я честен с тобой, Ева. Честен до предела. Для грешников наркотики лишь сладкий плод. Яблоко из Сада. Но для нас — это канал, проход, возможность увидеть то, что скрыто за гранью. Поговорить с Тем, Кто всё решает напрямую. — он говорил всё тише. Всё ближе. Он будто складывал слова не в воздух, а в её сознание. — Говоря языком смертных, это… вещество. Но если смотреть под нужным углом, то появляется дверь. Там Он даст ответ. И, если сочтёт тебя достойной, то разрешит твоей бабушке жить. — в паузе послышался стук каблуков приглушённый, но уверенный, как поступь Суда. — Не бойся. Ад пуст. Все бесы здесь. Но мы не бесы. Наша миссия — это всё исправить. Наступила тишина. И в ней прозвучал её вопрос. Едва различимо: — Наркотики? Неужели вы… действительно прибегаете к ним? Я думала, это — зло. Пагуба. Только разрушение. — она говорила это… и всё же оставалась стоять, словно только проверяла границу, но еще не переступала. Ушёл? Нет. Бел ждал. Он ждал чужого решения, чужого выбора. Ведь воскрешать мёртвых — это дело слишком серьёзное. Однако, несмотря на все сомнения и предостережения, в глубине души Ева начала находить некую… привлекательность в этой мысли. Мысли о том, что она может стать… особенной по-настоящему. Она могла бы обладать знаниями и умениями, недоступными другим. Она могла бы искупить свой грех. И он мог помочь ей в этом без сомнений. Ведь теперь им обоим некуда было деваться. Они были обречены. Ева, словно на чаше весов судьбы, приняла своё решение. И это решение было безвозвратно. Да, ей, возможно, стоило бы уделить немного времени размышлениям, обдумать каждую деталь, взвесить все возможные последствия. Но почему-то именно в этот момент, когда каждая секунда тянулась, как вечность, в её голове не было ни единой мысли. Ева последовала за ним. О да. Он Иисус. Тук-тук. Стучали каблуки о каменный пол церкви. Разумеется, за такими словами должны были последовать вопросы, уточнения да паузы. Каждый бы смотрел с удивлением, с тревожно-вопросительным взглядом, не так ли? Или всё же её глаза особенные? Не похоже на взгляд тех, кто смотрит с жалостью. Или с отвращением. В них доверие, свет. А он… Он уже называется пророком. Но разве не перед ним просто новая, светлая душа, которой осталось только открыть истину? И эта душа куда светлее, чем сам Белтрен. До того момента, как он открыл для себя смысл… остались только фрагменты. Неважно. Ему запомнились чужие огромные глаза. И рука, которая вот так доверительно сжимала его ладонь… Разве Бел мог отказать ей в спасении? Главный, просторный зал остался позади. Теперь они шли по узкому коридору. Он вёл к кладовой, келье и… вниз? Зачем церкви проход под землю, ведь там преисподняя? Нет. Помещение было не настолько глубоко. Всего несколько метров бетона отделяли его от святого места сверху. Но ведь и Богу, и дьяволу нужны укромные уголки. Где-то надо было прятаться от Всевидящего Ока. Где-то надо было просто побыть одному. В коридоре были лишь свечи да пара окон под самым потолком. Они узкие, как прищур Бога. Бел всё шёл. Не оборачивался. Он знал: слушательница за ним. Это согревало, но в то же время жгло изнутри. Огонь гордыни медленно вспыхивал. Он вновь чувствовал себя не просто хранителем тайны. Он стал пророком. Иисусом? — Я рад, что ты здесь, Ева. Ты даже не представляешь насколько, — голос его стал спокойнее, когда коридор упёрся в низенькую дверь. — Бел наконец-то обернулся. И блики свечей осветили её золотые волосы. Красиво, но теперь не время. — Мне придётся спуститься, — произнёс он тихо. — Я не собираюсь ни тебя обижать, ни лгать, ни причинять боль. Я просто хочу выполнить своё обещание. Понимаешь? — он сделал шаг к двери, затем остановился. — Если ты не уверена… не спускайся. Я могу поднять всё нужное для… для переговоров наверх. Запомни, всё, что будет дальше — исключительно твой выбор. — Бел повернулся на секунду, чтобы заглянуть в её глаза. — Я предупреждал, что это может быть отчасти… больно. — с этими словами он потянулся в карман за связкой ключей. Щелчок. Замок открылся. Дверь деревянная, старая со скрипом поддалась. Можно было спускаться. Коридор ждал. Выбор сделан. Оставалось только одно — понять, как всё это пройдёт. Дверь открыта. Осталось лишь одно — узнать, готова ли душа пойти за ним. Ведь этот спуск собенный. Здесь путь требует доверия. Пойти в неизвестность слишком большой шаг, особенно для такой, как она. Бел не собирался брать с собой ничего «для звонка наверх». Там иконы. Они смотрят, следят, мешают. А им это ни к чему. Очень важно сохранить конфиденциальность. Всё, что произойдёт, будет известно только им троим. Ну же, Ева… Остался последний шаг. Просто доверься. Больше ничего не нужно. — Простите… Я готова следовать за вами! Правда! — её голос дрогнул. — Но… всё же, не могли бы вы поговорить со Всевышним и от моего лица тоже? Вы куда опытнее… у вас точно получится! Что же это такое? На девичьём лице начали проступать нотки сомнения. Она колебалась? Она пугалась? Так какого же чёрта она пошла за ним?! Бел обернулся. Его взгляд метнулся к её тонкой фигурке у двери. Он не был осуждающим, скорее проницательным. В нём читался вопрос. Он искал объяснение. Пытался его вытянуть. Она же в ответ сделала несколько шагов назад, сжавшись, будто под ударом. Лёгкая тень страха прошла по её лицу. Согласилась тут же отказалась. Как можно доверять тому, кто меняет решения сиюминутно? И неважно, что перед ним испуганная юная леди. Она тоже должна отдавать отчёт своим действиям. — Дорогая, но так нельзя. Это была проверка. Только так мы сможем спасти твою бабушку. Без правильного понимания друг друга у нас ничего не выйдет… — наигранно грустно вздохнул Бел, не отрывая взгляда от её движений. И теперь они ему не нравились. Ещё пару шагов назад с её стороны, ещё одно колебание, и она снова может уйти. Что, чёрт возьми, происходит?! Прозрела? Поумнела за эти секунды? — Я… я не готова. Мне очень жаль бабушку, но всё-таки… понимаете… это убийство. Ей не понравится, что ради неё мы пожертвуем другой душой. Она… она на меня обидится… А Господь принял вас. Примет ли Он меня? Я боюсь, что… что не нужна Ему! — её ресницы задрожали. Теперь было отчётливо видно: в глазах сидит неуверенность и страх. Носик дрожал, а по щекам снова стекали слёзы. Она спасовала перед самой кульминацией. — Простите… Я и так задержалась. Наверное, бабушка уже себе места не находит. Мне надо идти… Спасибо вам. — она развернулась, сдерживая слёзы, готовая вырваться из этого калейдоскопа мыслей, из пространства, где реальность казалась зыбкой. Куда она хотела пойти? К журналистам? В милицию рассказать, что ей предлагал молодой священник? Нет. Так дело не пойдёт. У Белтрена даже пульс застучал в ушах. Он тут распинается. Он предлагает ей помощь и то знание, которое, возможно, доступно только ему одному в этом проклятом мире. А она? Она просто развернулась и ушла, когда он был готов раскрыть ей самую суть… Тайну мироздания. Но в сердце поселился холод. Страх. А вдруг она действительно пойдёт в полицию? А дальше? Суд? Сирены в храме? Под колоколами и под крестом? Он не успеет даже купить билет и скрыться, прежде чем настанет конец. Надо что-то делать, немедленно. — Конечно… Я понимаю тебя, — произнёс он почти спокойно. — Но хочу сказать тебе кое-что напоследок… Пару быстрых шагов. И рука — хватка. Тончайшее девичье горло… Не в сжатии дело, дело в неожиданности. Бел никогда не был физически силён, тут важен эффект и момент. Всего несколько секунд — и фигурка прижата к стене. Затылок ударился о холодный камень. Тело в его руках хрипит и продолжает плакать, смотрит на него с непониманием. С открытой болью. Они оба не понимали. Ни она, почему. Ни он, зачем. Ему было страшно. Ему было больно, слишком горько от того, что она его предала. На её испуганный взгляд он ответил таким же. Обидно конечно… Но всё же — это единственный выход… Ведь так? — Прости, Ева. Я не могу иначе. Мне очень больно видеть твой отказ, — выдохнул он. На лице ни одной слезинки, только напряжённые руки. Чужие ладони в панике потянулись вперёд, царапая, вырываясь, но Бел сжимал горло крепко. Секунда, и… Рывок. Подножка. Толчок. Тело вылетело в открытую дверь с криком. Полёт вниз, в темноту подземелья, удары о ступеньки, о камень. Сначала голова. Потом локоть. Спина. Опять лестница. Крик разнёсся гулким эхом, возможно, даже пробился в главный зал. И фигура продолжала падать. Хруст. Крик. Хруст. Живое тело не удержалось, не успело среагировать. Только ужас, только беспомощность. Мгла подвального помещения видела всё. Видела, как по белым щекам текут ручьи слёз. Кто кого предал? Она его? Или он её? Но важно, ведь Бел победил. А значит… жертва он? Не так ли?.. Крик замер где-то внизу, сокрытый лестничной тьмой. Белтрен взял подсвечник, прикрыл за собой дверь — и пошёл вниз. Белоснежные волосы, столь желанные, как ему казалось, в последний раз отблеснули в свете пламени. На холодном каменном полу, в самом подножии лестницы, лежала девушка. Совсем юная, хрупкая, почти невинная, потерянная. На белоснежной коже красные подтёки, синяки. Соль въелась в щеки. Пряди спутались. Да, беспорядок. Но от этого не менее красивы. Бел всё ещё хотел эти волосы… Её конечности подрагивали; кажется, некоторые были вывихнуты. Хрип. Попытка сказать что-то. Важное. Но… уже поздно. Голос дрожал. А глаза… они сияли чем? Обида? Разочарование? Или просто страх смерти? Абел заметил пару подтёков на каменных ступенях. Было бы лучше их оттереть, стереть все следы, словно этого всего никогда и не было. Но его взгляд упал дальше… туда вниз, где ждало зрелище, от которого становилось больно. Больно… и грустно смотреть на это. Но что он ещё мог сделать? Тяжёлый чёрный подол рясы бесшумно скользнул по последней ступени. Их взгляды встретились. Глаза одинаковые — в полутьме, полные обиды. А может… и страха. Но ни один из них не мог уже изменить происходящее. Колени коснулись холодного пола. Бел опустился, осторожно укладывая чужую, слегка брыкающуюся голову на колени. Взгляды снова пересеклись, и на этот раз в молчаливом прощании. Абел медленно снял с шеи крест, освобождая лезвие, спрятанное за символом веры. Страшно. Но иначе он не может. — Господи, прости, спаси и сохрани. Это всё ради тебя… — прошептал он. Нож блеснул в полумраке. Бел наклонился, поднося его к горлу жертвы. Одно точное движение — и его рука окрасилась в красное. Без крика. Только тихое, сдавленное мычание. Тело затихло. Судьба этой души теперь неизвестна. Куда она отправится? В рай? Или прямиком в лапы Сатаны? Никто не знает. Ряса была уже пропитана кровью. Он спиной ощущал, как матушка Смерть вошла в эти каменные стены. А может… это была жертва для неё, чтобы она позволяла обманывать себя дальше? Прекрасные белоснежные волосы теперь казались спутанными багровыми прядями, липкими и тусклыми. А кожа… Про кожу лучше не вспоминать… Она посинела, обретая странный, нереальный оттенок плоти. Кровь. Повсюду кровь. Но и сам Бел был грязен. Испачкалась не только его ряса. Руки. Лицо. Волосы. Он был с ног до головы залит этой смертью. Погружён по горло в тяжесть своего решения. По щеке прокатилась одинокая слеза. Но плакать? Зачем? Никто не видел. Никто не узнает. Иконы осталось наверху в золоте, в лакированных рамах. Тут, внизу, Бог слеп. И всё это было ради него. Пусть заберёт в свою коллекцию ещё одну невинную душу. Пусть прибавит к сотням, которых мы не оплакиваем. Бел так и остался сидеть с изуродованным телом на коленях, будто оплакивая, будто не мог отпустить. Жалко ли ему её? Возможно, да. Но другого пути не было. Так было нужно. Она умерла молча вместе с его тайной. — Ева… Я не хотел… Это ты виновата.