Mea Culpa

И пусть твердят ублюдки,

Что истина опасна, —

Она не проститутка,

Чтоб быть все время разной.

2002 год. 25 января. Около 8:56.

Зимний рассвет… Что может быть прекрасней момента, когда первые, робкие лучи только что проснувшегося солнца тянутся к окну, словно стараясь постучаться, проверить — а не спят ли здесь ещё? Что может быть сильнее этой зари, расплескавшей кровавые пятна по упрямому небосводу, что всё ещё не желает уступать мрак ночи? Каждое утро — арена для невидимой битвы света и тьмы. Но кто же победит? Если однажды мрак победит, мир больше никогда не увидит солнца. Такую красоту, быть может, и нельзя увидеть где-либо ещё. Такой зари не сыщешь ни в одном большом городе матушки Европы, ни в её людных, суетливых пригородах. Почему? Может быть, здесь, на окраине, скрыта какая-то тайна страны, раскинувшейся вдоль целого континента. Возможно… Но может ли эта заря обратить тело в кровавое месиво, подобное тому, что сейчас творится на небе? Впрочем, разгадка подождёт. А пока… Всё так же по уши закутанный в шарф, Кирилл широкими шагами пересекает пустынную улицу наискосок, не обращая внимания на отсутствие пешеходного перехода. Машин не было — значит, можно идти. Остановившись у припаркованной машины — хотя «машина» тут громкое слово, правильнее будет сказать: «буханка» с выцветшей, местами облупившейся тёмно-зелёной краской, — Кирилл бегло проверил номер. Всё верно, значит, можно… По задней двери раздался твёрдый, уверенный стук. — Залазь, холод не впускай! — раздался громкий голос изнутри, дверной замок щёлкнул, и тяжелая дверь скользнула в сторону. Внутри сидел мужчина, с каким-то чуть болезненным усердием прочёсывающий волосы цвета вороньего крыла и закутанный в шубу такого же глубокого, чёрного оттенка. Она выглядела на нём чужеродно, ненадёжно, словно золотая цепь поблёскивает в мусорном ведре. Внутри машины царил беспорядок — разнообразное барахло, обогреватель по центру, в каждом углу что-нибудь пристроено, будто сюда затащили часть квартиры, но разместили всё с какой-то трогательной заботливостью. Взгляд Кирилла на мгновение остановился на этом импровизированном жилище. Не медля, он впрыгнул внутрь, захлопнув за собой тяжелую дверь — здесь в полный рост не развернёшься, пришлось со скрипом усесться на свободное место рядом. Не растерявшись, хозяин махнул рукой, освобождая побольше пространства для гостя. — Можно было бы и в лесу встретиться, не знаю… — шарф плавно сполз с лица, и Кирилл, стряхивая с себя снежную пыль, радуется долгожданному теплу в салоне. — Смотрю, тут и жить вполне сойдёт. Не боишься, что всё это однажды сгорит? Да и прибраться бы тебе… — А тебе, может, ещё ковровую дорожку из квартиры прямо к задним колёсам расстелить? — с ленивым смешком хмыкнул Крыса, чуть ощерившись, как заведено у старых знакомых. В ответ — молчание. Кирилл стянул куртку, шумно выдохнул, недовольно морщась. Можно было бы, конечно, проехать до нужного адреса, но, кажется, эта «махина» нынче служит больше домом, чем транспортом. — Можно, — с неожиданной серьёзностью вдруг добавил Крыса, задев за крайний угол коврика. — Пару панелей разложить и вот тебе одна большая кровать. А вообще не сгорит, не бойся. Мы обогреватель только когда внутри включаем. Ну как тебе моя шуба? — и с дружеской улыбкой протянул руку в приветствии журналисту. — Шуба? Откуда это у тебя шуба? — беря его за руку, Кирилл внимательно осмотрел пальцы, а затем поднял взгляд выше, к самому лоску насыщенного меха. — Ну, выкладывай. Что случилось? Хотя, наверное, правильнее спросить, что же ты опять натворил? — Долгая история… Но я реально ничо такого не творил, — Крыса рассеянно потер ладонью переносицу, прищурился, будто вновь вспоминая события прошедшей ночи. — Тебе-то я ещё поверю, что ты ничего не натворил, — не удержался от сарказма Кирилл, склонив голову. — Ладно… Короче, дело было так: выступал я на концерте… Помнишь, вчера ведь всё было! Там какой-то придурок, помнишь, оранжевую хуиту в меня бросил. А потом выхожу я из толчка и оказываюсь прямиком у церкви, можешь себе представить?! Пиздец какой-то… — и бросил исподлобья взгляд, будто проверяя, насколько рассказ произвел впечатление. Собеседник смотрел на него с серьезным, почти философским видом — скрестил ногу на ногу, подбородок упёр в кулак, будто готовился вынести мудрое суждение или хотя бы не выдать улыбку. Но долго не выдержал. Губы скривились, в глазах заплясали искры. — А ведь некоторым такая короткая дорога была бы кстати: после водки сразу к причастию! — и, не дождавшись ответа, расхохотался, пряча лицо за воротником. — Да ну тебя! — Крыса замахал рукой, но его тоже уже одолевал смех. — Знал, что не поверишь! Честно, даю зуб: был пьян, после концерта выжатый как лимон, ни за что бы до церкви в такой мороз не дополз. А тут — выхожу, мороз хлещет, а передо мной храм! И кого, думаешь, я там встретил? Священника! Пустил меня погреться, хотя сперва жутко испугался. Думал, я лесное чудище, блять, какое-то! Теперь смеются уже оба, будто отогреваются этой нелепой историей. Кирилл протирает курчавую макушку, тут же жалея — снег не щадит даже кудрявых. — Ага, священник… Тот самый, с которым я вчера говорил, пока ты свои ужимки на сцене показывал? Для него, мне кажется, в любом встречном можно лесное чудище разглядеть, особенно возле церкви, особенно ночью. Так что, остался ты у него? — Хммм… Ну, как тебе сказать… — Крыса на миг замялся, замкнулся в себе. Что говорить и стоит ли говорить правду? А нужна ли эта самая правда? — В общем… Он набрал мне горячую ванну, меня совсем разморило, а потом он начал раздеваться… Чего-то полез ко мне в ванну, а я прямо в одежде был. Ну вот, вынул нож из кармана и случайно ему в бок всадил… Он там чуть не умер, но я забинтовал его и в больницу сбегал за помощью, вот… — мужчина опустил взгляд, виновато ловя чужие глаза, в которых отражалась явная тревога. — Горячую ванну? В церкви? — Кирилл изогнул бровь, наклонился вперёд и уставился на него пристально, будто стараясь разглядеть подвох. — Ну да. Он же там живёт, у него и душ, и всё остальное. — Крыса пожал плечами, длинные волосы соскользнули с его плеч. В его голосе прозвучало странное равнодушие, будто всё происходящее — это обычное дело. — А шуба откуда? Он тебе её тоже дал? Что-то уж слишком у вас добрый святой отец, если это правда. — А шубу я сам взял. Ну, я весь мокрый был, не смог бы уйти без неё, замёрз бы. Потом обязательно верну! Наверное… — Крыса поджал губы и суетливо выудил из кармана пачку «зебры», закурил, спрятавшись за облаком сизого дыма. Пауза повисла тяжёлым облаком, как утренний иней на стекле. Кирилл, сняв запотевшие очки, стал выглядеть строже, взгляд посуровел. Он прищурился, будто пытаясь увидеть в собеседнике правду. — Пятьдесят рублей — и рассказываешь всё честно. — Так я уже рассказал! Я не хочу, чтобы меня в ментовку сдали, честное слово. Я случайно его пырнул, не специально… — Сто рублей, — добавил Кирилл и, не сводя с того взгляда и едва заметно улучив момент, протянул руку, не прося, а требуя сигарету. Жест безмолвный, но требовательный. — Да не сдам я тебя. Сам позвал — сам и слушаю, — Кирилл вздохнул и сдался, забрал сигарету, закурил, откинувшись назад, почти растянувшись на сиденье. В затяжке была вся усталость последних дней, раздражение и смирение, вперемешку с озорством. — Что ж вы тут все такие неразговорчивые… На лице Крысы, украшенном растрепанными усами, ничто не выдало эмоций: ни пятьдесят, ни сто рублей, казалось, не впечатлили его. Однако сотня на дороге не валяется, не то время. Он молчит с полминуты, поджимает губы, выпускает тяжёлую струю дыма, тяжело вздыхает и: — Ладно! Скажу! — наконец сдался, бросив беспокойный взгляд по сторонам. — Это он первым на меня напал! Тон ему мой не понравился, видно, я его так унизил, что он и кинулся душить. Ну а я, защищаясь, его и пырнул. Всё. Гони сотку, — нетерпеливо протянул ладонь. — Другое дело, — без тени удивления ответил кудрявый, засуетился в поисках наличных, и, найдя нужную купюру, молча вложил её в протянутую руку, не сводя взгляда с собеседника, будто всё ещё ждал подвоха. Сотка тут же исчезла в кармане шубы, а на усатой моське тут же расцвела довольная, почти детская улыбка — такие деньги и правда греют душу. — А разве он не единственный священник в городе? С чего бы ему на тебя бросаться? Ты, конечно, личность колоритная, но не настолько же, чтобы на тебя попы бросались, — Кирилл чуть скептически прищурился. — Единственный, вроде бы. Тут уж не знаю, может, псих какой… — Крыса пожал плечами, нервно затягиваясь. — Я пока его бинтовал, видел у него следы на сгибе локтя. Знаешь, у нашего Ковша такие были, когда тот хмурого гонял. Может, и батюшка у нас ушёл в отрыв. Вот и решил, что я сатанист какой, а что у этих нарков в голове никто не знает… — Местный наркоман-священник… — журналист только тяжело вздохнул, потёр переносицу, мысленно прикидывая все возможные сценарии. — Ничего святого у нас не осталось, — устало выдохнул Крыса и в который раз выпустил длинную струю дыма. — Но я бы его придержал… Может, ещё что-то интересное выдаст. Если просто балуется — это уж точно не по моей части… Главное, что не убил… — Держись на всякий случай от него подальше. Вдруг и правда прибьёт, тут и без того жути хватает. Лучше бы глубже копнуть… Вдруг этот батюшка тут не просто за шею хватает, а, без преувеличения, убивает во имя Господа… — взгляд Кирилла сделался особенно серьёзным, На этих словах Крыса поморщился и поёжился в шубе. — Вот и я так думаю. Последить бы за ним, пусть побоится немного, походит, оглядывается. А вообще, я никого до этого ножом не тыкал, честно! Ну, он жив вроде, должен быть. Схожу потом, проверю, может, извинится даже… А то ещё вором обзовет— шубу же надо возвращать, — и даже его улыбка темнеет. Журналист мысленно о чём-то задумался, но тут же прогнал тяжёлые мысли, достал ещё полтинник и молча протянул его Крысе, даже не глядя в его сторону. — Последи, мне интересно. А то вдруг он с ума сошёл из-за «аномалий» ваших местных… Не сильно хоть тебя? — озабоченно взглянул на спутника. — Сильно он тебя? — Да нет, не особо, — пожал тот плечами и слегка выпрямился. — На шее пара синяков, да ссадина осталась на ноге, пока из ванны кубарем вылетал. До свадьбы заживёт! — хохотнул, вновь озаряя салон дымом. — Послежу, а то может, из-за ваших аномалий меня тогда и перебросило из ресторана сразу к церкви, если уж они такие загадочные, — усмехнулся Крыса с прищуром. — Ахаха, Крыса неубиваемый… Хотя, с наркоманом, может, и несложно было справиться, — и с живым интересом понаблюдал, как тот берёт очередную банкноту и с энтузиазмом затягивается сигаретой. — Мы с ним хоть и разного роста, зато комплекция примерно одинаковая, — пожал плечами Крыса, — так что не сказал бы, что это было просто. Да и я был пьян в зюзю, силы равные, но у меня был козырь, точнее пика! — Давай, если в следующий раз снова дойдёшь до драки с ним только на трезвую голову, и, главное, так, чтобы не получить срок за убийство. А тут… ну, подумаешь, пьяная драка, ничего такого особенного. А аномалии… Надо бы присмотреться к ним внимательнее. Пока кроме кривых поворотов и неестественных теней я ничего не замечал. Да и тени, может, только от недосыпа. — Да уж, постараюсь больше никуда нож не втыкать, — с лёгкой иронией отозвался Крыса, развёл руками. — А то мало ли, действительно посадят… В салоне повисла вязкая пауза. Казалось, каждый присутствует здесь телом, но мысли были где-то в стороне, за окном, вне этих замызганных сидений, утопающих в сигаретном дыму. Даже мелькающие смешки и крепкий табак не могли собрать рассудок воедино: у каждого своя концепция «правды», и для всех она была где-то далеко, не здесь и не сейчас. Пауза закончилась — её прорезал голос Кирилла, в котором уже слышались игривые нотки: — А чё это только ты тут сидишь в шубе, а? Я хоть и выгляжу серьёзно, но тоже хоть потрогать хочу, примерить, что за диковина такая. — Да на, мерь, — без лишних вопросов протянул Крыса шубу, не удержался, бросил удивлённый взгляд на журналиста. Но всё же мягкий тяжёлый мех соскользнул с плеч и оказался у Кирилла на плечах. Он с некоторым трудом накинул шубу, вальяжно поёрзал в ней, рассеянно огляделся из-под очков. Потерев рукав меха, он ухмыльнулся и прищурился: — …И правда, богатая шуба. Вот только кому её тут продашь? Тут никто даже мечтать о такой не может — не купит, не дотянется… Откуда у нашего простого священника такие деньги? — но, укутавшись в мех, отдавать его уже не спешил. Тепло, уютно — совсем другой мир. — Да, что-то вроде норки. Не знаю точно. Да и что продавать-то? У этого батюшки, когда я шкаф мельком заглянул, кроме этой шубы ни черта нет, — протянул слова Крыса, поигрывая коробком спичек. — Вернуть всё равно придётся, а то ещё бедный замёрзнет… — Живут же некоторые… А чтобы продать… Так если только одна такая и есть, сам бы не рискнул. Ладно, тепло в ней… Я бы тоже не продал, — Кирилл крепче вжался в пушистый мех, обняв себя так, будто в руках у него оказалось что-то почти неземное, неестественно мягкое, редкое для этих мест. — Вот-вот. Ну всё, давай, отдавай назад, мне Крысу младшего кормить пора, — с полуулыбкой черноволосый мужчина уже ловко тянет за плечи, старательно стягивая меховое сокровище обратно. — Ладно, ладно, понежился и хватит, — журналист, уступая, легко возвращает шубу «законному» владельцу после короткой борьбы с её воротником. — Спасибо за информацию, — уже почти привычным голосом произнёс кудрявый, потягиваясь и выходя из салона. — Жду продолжения этой «великой» истории. Больно уж интересна она пошла… Хлопнула железная дверь, выпуская сигаретный дым на улицу. Но он ещё долго клубился в салоне, разматываясь в тусклом свете утра, словно не спешил покидать обитые затхлой тканью сиденья. За окнами город медленно просыпался, но его улицы казались особенно пустыми и настороженными, как будто сами дома и стены слушали этот разговор. Чужие тени, затаившиеся за поворотами и подворотнями, становились всё гуще, и даже безобидные огоньки в окнах уже не казались добрыми. Кирилл почувствовал, как мороз пробирает до костей, а мысли не спешат рассеиваться вместе с дымом, напротив, они нитями тревоги они опутывали всё вокруг. История, которая начиналась как нелепая байка, теперь тревожно отдавалась в каждом эхе шагов, в каждом взгляде через плечо. Кажется, этим утром город был не в силах предложить ни покоя, ни спасения — только ожидание чего-то ещё более страшного впереди, скрытого в сереющих сумерках.

***

2002 год. 25 января. Около 14:43.

Время медленно кралось вперёд, тяжело стелясь по полу, словно декабрьская пурга по пустой площади. Оно тянуло за собой — в угрюмую, глазастую снежную бурю, где каждый вдох отдавался холодом в костях. Казалось, ещё всего пару мгновений назад у церкви скулила старая машина скорой помощи, а теперь… теперь прошли почти пол дня. Дневной свет бил в окно больничной палаты, серый и беспокойный, и для Бела эти сто двадцать минут после пробуждения стали, пожалуй, самыми отвратительными за последние полгода. Голова гудела, внутри роился миллион вопросов: все они путались между собой, оставляя после себя только тягучую боль и желание укрыться от всего мира под одеялом. «Почему? За что? Было ли это явью или всего лишь дурным сном, таким же липким, как любой «приход»? Почему ночью к нему в храм послали беса? Или это впрямь нечто тёмное пыталось свести его с ума? Или, быть может, виноват был только он сам?» — всё это Бел решил оставить на раздумье среди каменных стен церкви, едва ли родных, но всё равно более привычных, чем больничные стены; сейчас оставалось только цепляться за версию, что ночью к нему нагрянула одна из местных теней, а он слишком долго смотрел ей прямо в глаза — вот и пострадал. Такое уже случалось, в этом даже удалось убедить медперсонал: значит, почти не соврал. Просто кто-то, точнее «оно» выбило его на несколько часов с праведного пути. Послышался стук в дверь, а за ним в проёме показались сначала шляпа, а затем голова, Бел уселся повыше, пытаясь фокусировать взгляд. Всё было размыто: сначала силуэт, потом вещи в чужих руках. — Шубу оставьте при входе. Если вздумали меня отравить, то спасибо, оставьте тоже всё на стуле рядом с дверью, — выдохнул сквозь тихое шипение и быстро отвернулся к окну, стараясь не глядеть на преследующую его тень. Главное не смотреть на тень. Вот и всё. Как бы обидно и страшно ни было. В памяти с хрустом всплыла строка из какой-то дешёвой жёлтой газетёнки: «Тени тянутся к людям в уязвимом состоянии, окружают, нависают. Главное не смотреть на них, тогда быстро отстанут. Но если задержишь взгляд, то сведут с ума, а потом и физически навредят.» Только вот почему эти тени теперь приходят при свете дня? Почему охотятся, когда солнце уже стоит в зените? Им и правда нужна его душа? — Да чё ты. Я ж с миром, нахрен пришёл. Перетереть о том о сём. Ты не можешь отказать, ю ноу? — гость бодро пересёк комнату, оставил у двери сумку с шубой, вытащил из неё пакет апельсинов. Присел на стул у койки, ловко очистив один фрукт. — А я сегодня утром с журналистом встретился. Ему уж очень интересно про тебя что-нибудь этакое выудить. В милицию я, впрочем, пока не ходил. Пока что… — Не могу отказаться? Ну давайте, после вашего визита мне, видимо, и остается только повиноваться велениям Тьмы, — вздох Белу по-настоящему дался тяжело. Было видно: тень уже нависла у изголовья. Пусть добивает; всё равно такой, как он, больше не сможет заботиться о тех душах, которые ещё верили в его слова. — Скажите, вам доставляет удовольствие наблюдать за чужими страданиями? — ледяным голосом спросил священник и поднял взгляд прямо в лицо гостя. Внутри заколотились свежие, ещё влажные воспоминания. «Главное — не смотреть на них»… А он посмотрел. И в тот миг внутри кипела злость, перегорающая в обиду, что взгляд изменился меньше чем за секунду. Он встретил свою тень. Он поддался соблазну Сатаны. — Давайте, пырните ещё раз! Зачем стучать журналисту? Сделайте всё сами, доведите до конца! Прошу! Могу даже раздеться, если вам такое нравится! — выкрикнул Бел и, поддавшись внезапному порыву, так ударил ногой по стулу у постели, что сам удивился собственной силе. Секунды затянулись в густой, тяжёлой тишине, сквозь которую просачивался только хриплый дыхание и слабый скрип стула, двинутого прочь во власти какой-то неведомой ярости. Одеяло с глухим шорохом отлетело на пол. Лицо перекосилось. Мелкие морщинки вдруг прорезали щеки, а волосы вздыбились, точно острые иглы. Возможно, будь у него силы, он бы вцепился в горло гостя, но это не церковь, а больница; здесь вокруг чужой порядок и посторонние люди. Да и слишком остро наганяла реальность первого дня ломки — самого тяжёлого из всех. Не девятнадцатый век на дворе, где вместо обезбола тебе вкалывают морфий; теперь остаётся только терпеть, ощущая, как каждая минута будто камень давит на грудь. Крыса, слушая этот святой балаган, даже не попытался скрыть скуку. Ещё миг — и он криво оскалился, крепко взял Бела за подбородок, глядя тому в глаза с таким леденящим превосходством, будто в другой руке у него был вовсе не апельсин, а нож. — Ну-ну, покричи ещё, — процедил он, не отводя взгляда. — Тебе ведь так нравится разыгрывать из себя жертву. Бедный несчастный валяешься тут в больничке, как без креста и без шприца. Признай уже: ты проиграл. Смирись с этим. Ты жалок. И никакая шуба не поднимет твою цену. Всё. Началось. Тени — это их влияние, они выползают, кишат в этом городишке, терзают и мучают его обитателей, доводят до безумия, а потом медленно забирают душу. А Бела, по правде говоря, трясло второй час — хотелось вырваться, извиваться по койке, как одержимый. Но теперь ломка была не самым страшным врагом. Тень — вот кто по-настоящему навис над ним. Докричался. Сам позволил тьме дотронуться до себя. В ответе на это — взгляд, полный точёной злобы, и оскал на губах. Только вот… солёные капли предательски падали на чужую руку. Но челюсть отпустили, а «тень» так же лениво вернулась к чистке апельсина, словно ничего особенного не было. За спиной повисла плотная, зловещая тишина, которая давила сильней самой ломки. — А я ведь не только апельсины тебе на радость принёс. Но тебе вот так необходимо ломать передо мной трагедию, хотя твоя спокойная жизнь теперь зависит от меня. Я журналисту много чего не рассказал, для него ты пока просто наркоша. Но если поплывут слухи, что ты ещё и убийца… ой, как тебе будет несладко. Может, снова сбежишь в другую страну? Он поднял взгляд, ухмыльнулся, отламывая дольку, и добавил: — Ты провалился, как только решил, что сможешь задушить меня. Крыс не так легко вытравить, ю ноу? — Я понял, — выдавил Бел через хрип. — Демонам надо поиздеваться перед убийством… Надо довести душу до полного изнеможения. Сначала расскажете всем, что я какой-то наркоман, потом убийца. Но вам не понять. Для грешников наркотики — это сладкий запретный плод, как-то самое яблоко в Эдеме, что помогает пережить проклятие. А на самом деле это канал. Только через него можно увидеть то, что простому смертному недоступно… Я так могу, а вы нет. Вы не умеете верить… — он не замечал, как слёзы скатываются на простыню, оставляют мокрые пятна, и становится всё теснее в собственном теле. Это не Белтрен — это нечистые силы давят, это они заставляют сойти с ума, это всё «он». Крыса смотрел безразлично, равнодушием раздавливая надежду и волю. В ответ только огромные, полные боли глаза и трясущийся подбородок. Бел застыл, не шевелился; одеяло валялось на полу, как беспамятство. — Но кому я это объясняю… Любое знание, любая сила требует жертв. Я жертвую своим здоровьем, телом и рассудком лишь бы спасти тех, кто достоин жизни, не попасть в лапы Смерти. Чтобы хорошие люди выжили… Это благая цель! Хватит кликать меня убийцей. Убийцы — страшнейшие грешники, я же спаситель… Он с шипением развернулся, скрючившись, поджав под себя колени. Не смотреть на тень. Она не должна видеть его слёз. Что ж, раз уж заранее считают демоном, то пусть будет по-ихнему. У священника трещит по швам крыша: слишком уж глубоко он утонул и в собственных идеях, и в дурмане. Всё катится к чёрту. Ах, вернуться бы Крысе лет на десять назад и разбить себе всю дурь к чёртовой матери… Но прошлое не изменить. Можно сделать что-то только здесь и сейчас. Только вот что? — Ох, Бентли… — голос его хрипел, будто прокатывался по гравию тяжелых мыслей. — Ну ты же понимаешь, что вмешиваясь в Божий суд, ты посягаешь на то, чего не заслуживаешь? Ты человек, а не архангел, чтобы решать, кому жить, а кому умирать. Ты не имеешь права судить так. Думаешь, почему я здесь? Потому что Бог даёт тебе шанс одуматься и перестать творить то, что творишь… Он сунул руку во внутренний карман пиджака, с бесстрастной деловитостью вытащил оттуда шприц и жгут, и бросил их перед святошей, словно странное, запретное подношение алтарю боли. — Ты и правда думаешь, что я куплюсь на сладкий голос тени? — прохрипел Бел. — Вы всех так заманиваете? А дальше что? Побудишь убить себя? Ноги раздвинуть или, быть может, изнасиловать какое-нибудь невинное дитя? Да, я человек, да, я смертен, как и Иисус был смертен. Он погиб на кресте из-за человеческой жестокости… Может, и мне суждено закончить так, но не сейчас. Я слишком молод… Он попытался развернуться, чтобы отмахнуться от этого надоедливого лукавого, чтобы выкинуть его из своей головы навсегда, но тут перед самым носом лег чужой «телефон». Прямая линия — только набери «номер», и тебе сами скажут, достоин ли ты быть тем, кем себя называешь. — На вот, ширнись, — сказал гость с ленивым равнодушием, в котором теплилась плохо скрытая жалость. — Поговори с Богом, если тебе нужны такие способы связи. Только помни — ты всё ещё человек. И для Господа ты ничем не отличаешься от любого другого. Просто в ад попадёшь быстрее. Его взгляд был прозрачным, как морозный лёд. Он жалел, будто утонувшего котёнка, которому уже ничем не поможешь. Рука святоши взлетела к шприцу, почти с благоговением поднеся его к носу. Вдох… Он был резкий, проверяющий, оценивающий не только шприц, но и намерения демона напротив. Чего ему надо? Бел рискует? Или это всего лишь ловушка, новое искушение, чтобы сбить с пути? — Ну знаешь… — гость улыбнулся искоса, в глазах плясал огонёк насмешки. — Если бы я предложил тебе убийство, ты бы купился быстрее, чем если предложил бы прекратить марать руки кровью. Забавно… По-твоему, Бог кровожаднее Сатаны? Ты уверен, что, пользуясь наркотиками, связываешься с Богом, а не с Дьяволом в его личине? Священник даже не заметил, как ему отдали всё, что нужно — потому Крыса сам осторожно потянул жгут из складок простыни, протянул в отрешённых пальцах. Лента между ними вроде бы разделяла, а вроде бы и связывала. — Бог жесток… куда более, чем Сатана, — медленно выговаривал Бел, укутывая каждое слово в нехитрую философию собственного выживания. — Сатана даёт, Бог забирает. Кто, по-вашему, устроил всемирный потоп, позволил убить собственного сына? Это Его дела, и всё равно все верят… потому что надо. Потому что иначе никак. Бог даёт, но всегда забирает. А я… я просто отдаю себя снова и снова, надеясь дожить до следующего утра. Это моя плата. Пальцы механически затягивали жгут. Солёные слёзы падали на грубую репсовую ленту, а сама жизнь собиралась в узел. Осталось только «набрать номер». — Я служу Господу… Я не мог ошибаться, — выдохнул он, вперившись взглядом в набухшую вену, которая видела слишком много стали и яда. Каждый раз внутри полыхал страх, будто в первый. А вдруг вчера он исчерпал последнее прощение, и сегодня Господь даже не откликнется на зов? — Сатана вознаграждает наслаждением от греха своих рабов при жизни. А Бог забирает у нас всё. Правда, все люди находят радость в падении, даже я… Это так просто — лечь с кем попало под свет неоновых ламп в мрачном баре… Или предать ближнего ради богатства. Я не святой, поймите. Но радости мне в этом нет, значит не я его раб. Вот только умирать не хочу. Сатана уведёт меня в свой котёл — нас всех. Я могу спасти хотя бы несколько душ из миллиарда. Или… Зачем рука дрогнула перед уколом? — Я сам у него спрошу. Без вашего влияния. — хмуро прищурившись, он посмотрел то на гостя, то на измученное предплечье, на сгиб, перепаханный иглами, как поле после бурь. — Подумай ещё раз, кому ты служишь, — негромко произнёс Крыса, и в глазах промелькнуло что-то почти человеческое. — Не ошибаешься ли ты?.. Ещё можно всё исправить. Я хочу помочь тебе. Мысли спутались окончательно, закручиваясь в тугой, болезненный ком нервов. Казалось, стоит кому-нибудь подойти и провести по ним тонким ножом, как всё мгновенно рухнет. Потом пустота… Только широко распахнутые ворота ада, манящие обманчивым теплом. Но там не очаг, а расступающиеся языки пламени, что сожгут тебя дотла, не оставив ни капли живого. — Как ты можешь мне помочь? — прошептал Бел, вглядываясь в «тень» воспалёнными, налитыми кровью глазами. Если подумать, то мерзко смотреть на такого человека: жалкого, напряжённого, раздавленного… Но вместе с тем слова святоши звучали красиво, в них ощущалась жгучая, изломанная логика. Если бы под этим всем не лежали убийства, Крыса, пожалуй, пошёл бы за ним хоть на край света. — Все люди ошибаются, и ты не исключение, — вздохнул он, опустив взгляд и дожёвывая дольку апельсина. — Я живу в своё удовольствие, но никому не вредил. Так куда мне после смерти? — Я… не имею права на ошибку, — хрипло рванулось из груди, — Одна ошибка уже привела меня сюда, в этот рассадник прислужников Сатаны… Бог наказывает меня за то, что я спасал не ту душу. Это цена, и я её уже заплатил. Довольно… — кого он умолял? Гостя? Бога? Себя самого? Рука его по-прежнему мелко дрожала, держала иглу у самой вены. Вот-вот… ещё миг, и будет сделан выбор между тьмой и светом. — Ты попадёшь в ад, — выдохнул Бел, не отрывая затравленного взгляда от собеседника. — Там… уже полно таких, как ты. Если ты вообще человек, а не очередная маска. — его рука сильнее сжалась на шприце, аж кожа посинела, но в голове что-то щёлкнуло. Давай, вколи и спроси у источника, а не у демонов и сущностей. Умоляй не их, проси о спасении самого Создателя. От слов усы опустились печально, в глазах мелькнула усталая грусть: — Если ты спрашиваешь, как… значит, понимаешь, что помощь тебе нужна. Но какой? Скажи сам, как я могу тебе помочь, что мне делать? — Да, мне нужна помощь, — вырвалось почти криком, — но вашу помощь я не приму. Мне поможет только Бог! Сейчас я вне храма… здесь меня ничто не защитит от греха. Домой… надо домой… — Он задыхался, пока говорил, голос рвался на оборванные ноты нервного смеха и лихорадки. — Если ты приблизишься или побежишь до журналистов или полиции, я прокляну тебя, слышишь меня?! Я воскрешал мёртвых, и тебя сживу со свету, если понадобится! Не нужны мне подачки демонов! Может, здесь отрава, чтобы просто прикончить меня! — Бел резко бросил шприц на столик у кровати, дёрнул жгут, и полез к другой руке, чтобы дёрнуть капельницу. Пора уходить. Всё равно — хоть в больничной рубашке и шубе, лишь бы прочь отсюда… Нет, так дело не пойдет. Крыса буквально схватил со столика жгут и шприц, спрятал их в карман и пулей выскочил в коридор. А затем, собирая весь голос в комок, заорал во всю глотку: — Сестра! На помощь! Невозможно было проигнорировать такой вопль — буквально через три секунды в палату влетели двое медиков в белых халатах. Они действовали слаженно и быстро, одновременно заботливо и строго: уверенно уложили пациента на постель, проверили пульс, глянули на его воспалённые от слёз и усталости глаза, измерили температуру. Он лежал, осунувшийся, измученный, тряпичный, сдающийся на волю чужих рук. Над головой кружил яркий свет, а в голове всё пульсировало: слёзы, слабость, щемящая досада. Как же надоело — раздражение покалывало подобно ожогу от крапивы. Какая злая ирония, что жизнь шла если не легко, то хотя бы терпимо, пока Белтрен не приехал в этот забытый богом городок, кишащий демонами и посланниками Сатаны. Здесь был покой — точнее, иллюзия полугодового покоя, затянутая липким ужасом ветров и ночной тьмы. Было невыносимо и на Родине, но там не случалось таких ночей, когда в твой дом, в настоящий особняк, тихо, нагло, как у себя дома, заходит демон, чтобы выбить тебя из равновесия. Бел, кажется, окончательно сходит с ума — или это очередное испытание от Создателя? Проверка, выдержит ли? Не готов… не может… а обязан, ведь однажды взял на себя ответственность за несколько чужих душ. Ему нельзя проиграть, нельзя рухнуть. В противном случае всё кончено: дорожка выстелется кровавым ковром прямиком в ад. Но как? Как преодолеть всё это, выстоять против собственной тьмы? Абел не знал. Он не мог остановить слёзы, не мог перестать плакать — словно кто-то тщательно открыл внутри него кран солёной воды, и не собирался его закрывать. — Не смей! — выдохнул он, когда фигуры уже были в палате. Но звать на помощь было поздно: двое подошли быстро и решительно. Он не сопротивлялся, знал, что сейчас бессмысленно. Покорно улёгся на постель, мрачно наблюдая за фигурой в дверях. Его взгляд — это был целый вихрь: страх, боль, обида, злость, немая угроза — всё это клубилось, смешивалось, как зимняя метель в окне больницы. Он не моргал, только смотрел. Смотрел на Крысу так, будто мог загипнотизировать, проклясть или убить прямо взглядом. А дверях стоял темный силуэт, на этот раз серьёзный, хмурый. Пару мгновений он сжимал в ладони половинку апельсина, будто она была не фруктом, а частью какого-то магического ритуала. Несколько секунд он смотрел, как суетятся медики, потом поднял глаза. — Я знаю, что нужно делать, — отрезал он, и исчез за закрывшейся дверью, растворяясь в мозаике больничного коридора. План уже зреет внутри под копной черных волос, как ядовитый гриб. Безумный, отчаянный, ужасный план. Но так, наверно, лучше для всех. Его могут посадить, распять, сгноить за это в тюрьме, но разве должен одним лишь Бентли «жертвовать собой ради других»? Нет, пришло время и ему принять на себя этот крест. Пора бороться по-настоящему. — Наверное, рана открылась… Больно… простите, очень больно, — прошептал Бел белоснежным призраком среди сутолоки белых халатов, где все двигались вокруг него, как танцующие силуэты в странной балетной постановке. Да, он не слишком лгал… Боль была, горела во всём: в теле, в душе, в каждом нерве. А этот человек в чёрном… А он всё пытался понять: был ли прав? Может, тот и вправду пришёл добить раненного — или это преграда, которую нужно преодолеть? Но думать было уже поздно. Занемевшими руками Абел принял из заботливых рук какой‑то стакан с мутной водой и таблеткой. Пару мучительных минут — и сон затягивал его, тишина обволакивала, стужа за окном завывала, а мысли, словно снежинки на ветру, наконец переставали скакать и падали в долгожданную темноту. Покой. Пусть и такой — на границе небытия.