Mea Culpa

Ангелы убивают чертей

На небе, в воде и на суше,

Доказывая, что они сильней,

Но не лучше.

2002 год. 26 января. Около 1:35

Солнце исчезло за плотной стеной туч, погружая его в полную, вязкую тьму. Свет ушёл так внезапно, что казалось: теперь тут всегда будет ночь. На тумбе по-прежнему лежали апельсины. Пусть они сгниют, почернеют вместе с небом, пусть ни один луч больше не пробивается сквозь этот мрак. День не для этого города. Его пристанище — это кровавые рассветы, и даже они лишь ловушка для жителей, напрасная надежда на свет, отравляющая каждого, кто всё ещё верит в чудо. Так же обманулся и Бел. Потому что Абел, со смешным, почти детским восторгом, всегда встречал первые алые полосы на небе. Он думал, что это знак перемен, знак спасения. А это была ложь. Лгать ему умели все — и небеса, и он сам. Почему? Почему всего несколько часов назад из его палаты буквально вылетел демон — это не метафора, ни бред, а самый настоящий бес. Демон оставил после себя не только шубу и пару апельсинов, но и гораздо большее… Он оставил в палате тёмную, липкую боль. Нет, не в теле… и даже истерика отошла глухо куда-то на задворки. Теперь боль гнездилась внутри, стягивала тугими петлями, там что-то кромсалось, выворачивалось наизнанку, будто грубый тесак проходился по внутренностям. Бел чувствовал, что после этой встречи что-то произошло. Что-то, что невозможно исправить, что вот-вот вырвется наружу. Что-то, способное если не убить, то забрать огромный, живой кусок его самого. Разве не этим питаются демоны? Сгрызая свет души, уводя ее в неизвестный, холодный мрак? В палате противно щёлкала аппаратура. На ветхой занавеске плясали рваные тени, сквозняк щёлкал по окну, словно звал за собой. Лампа едва жила, выдавая такой слабый, тоскливый свет, что в комнате становилось только тревожней, мучительней. Бел молча всматривался в окно. Он не знал, что делать. Завтра всё повторится: та же тишина за безопасными, но равнодушно-осуждающими стенами церкви. А сейчас? Остаётся только смотреть в пустое стекло, пытаясь угадать, что с ним будет дальше. Но вдруг что-то изменилось. За чередой крыш, в том самом вечернем мареве, на секунду промелькнула тонкая, почти призрачная полоса дыма. Она тянулась вверх, размытая и зловещая, будто костёр разгорелся где-то далеко за городом. Обычно так выглядит пожар в лесу, вот только сегодня зима, деревья стоят обледеневшие, всё окутано холодом. Кто-то мог поджечь дом на другом конце города? Или это просто игра света? Бел, не чувствуя ног, выполз из койки, выволок за собой капельницу. Далеко за крышами, в чёрном бархате ночи зашуршали купола. И тут он понял… Дым, блеск креста в том же уголке, это место ему… слишком знакомо. Нет! Только не это! Дрожь прошила всё тело. Капельница с грохотом полетела на пол, на глазах Бела застыл ледяной ужас. Ещё секунда — и он сам бы повалился куда-нибудь под койку. Но нет, нельзя! Это не галлюцинация! Ему нужно знать, убедиться! Это не мираж, это знак — Всевышний сам заставил его заглянуть в окно. Бел почувствовал, как чистый ужас ударяет мощной волной адреналина — в мозгу всё становилось чужим, далеким, руки дрожат, дыхание вырывается рывками… Страшно. До одури страшно. Нужно бежать, нужно увидеть всё своими глазами, иначе он не обретёт покоя, не спасёт свою душу, он потеряет её окончательно. Штаны натянуты кое-как, ноги зарываются в зимние ботинки, шуба уже на плечах. Всё происходит как в тумане. Он рвётся через приемное отделение, не замечая ничего вокруг. Кто-то что-то выкрикивает, машет рукой — все эти тени становятся врагами, пытаются его остановить, но его никто не сможет сдержать. Крест, тяжелый, металлический, бьет по груди с такой силой, что, кажется, разобьёт солнечное сплетение. Пусть! Пусть хоть до крови, всё равно не больно. Он выбегает, оказывается на остановке, его трясёт в тряпье больничной формы, как последнего сумасшедшего. Старуха на соседней лавочке косится на него, как на наркомана. Бел едва замечает, как спустя минут десять, начинает мять старое, кожаное сиденье. Автобус трогается, едет вдоль промёрзшего города, а едкий, тяжелый, липкий запах дыма уже проникает внутрь, растекается по салону, давит в висок. Он не помнит, как наорал на контролёршу, срываясь на проклятия и угрозы. Всё не важно. Важно только одно — бежать туда, в эту ночь, сквозь мрак, к дыму, к месту, которое уже никогда не будет прежним. Он чувствует: если не доберётся, если не увидит, его не станет. И город, и эта затяжная ночь будут крутиться в кошмаре, пока он не отыщет правду.

***

2002 год. 25 января. Около 17:30 — 23:59

Вылетев пулей из душной, пропахшей хлоркой больницы и наскоро дожёвывая по пути липкий апельсин, Крыса торопливо чапал домой. Сердце в груди сжималось от предвкушения, точнее от страха: решение, новость, которую он спешил сообщить друзьям, не сулит ничего хорошего. Уже совсем скоро им предстояло отправиться творить то, за что, если кто-то узнает, их никто не просто не погладит по головке — им, возможно, не придётся больше беспокоиться ни о чём в этой жизни. Но путь был выбран, и обратной дороги не осталось. Крыса влетел домой, захлопнув за собой дверь так, что по стенам пробежала дрожь. Судорожно раздавал указания ошарашенным товарищам, пока их лица вытягивались в оцепенении и затаённом ужасе. Комната наполнилась пугающей суетой: кто-то впопыхах собирал вещи, кто-то вполголоса матерился, а кто-то лишь стоял у окна, вжавшись в стену. Прошло всего тридцать минут, и вся компания, словно стая ночных зверей, уже сгрудилась в старую дрожащую «буханку». Тесно, пахнет бензином и чужим страхом. За окнами темнота, в которой бесшумно копошится снег. Едут, трясутся, молчат, будто каждый боится первым нарушить хрупкое равновесие внутри машины. «Буханка» вылетела с асфальта на просёлочную, занесённую снегом дорогу, где свет фар вырезал из ночи белёсые клочья и пустоту, в которой могло скрываться всё, что угодно. Навстречу простиралась лишь бесконечная чернота. В этот момент стало совсем тихо, даже мотор казался испуганным. И тут резкая вспышка белого пятна: прямо перед капотом, возникший словно из ниоткуда, замер на дороге какой-то парнишка в зеленой армейской куртке. Его глаза сверкнули в свете фар. Ящик, самый молодой из них, парень с лохматыми чёрными волосами и мягкими чертами лица, вцепился в руль так, что костяшки побелели. Он едва успел вдавить тормоз до пола. Машину швырнуло вбок — двигатель завыл, шины скользнули по насту. Паника захлестнула салон. Ящик выругался, лихорадочно высунул голову в окно и заорал в зябкий, мёртвый воздух: — Ты чё творишь, идиот?! — но даже собственный голос прозвучал в этой тишине каким-то чужим, хриплым, не своим… — Ну и куда ты прёшь по проезжей части?! Не видишь, тут машины ездят?! — глухо выдал Ящик, нервно отпуская тормоз и бросая на незнакомца такой взгляд, что ледяной пар повис в воздухе. — Извините. А куда такая спешка? — ответил тот, даже не моргнув, и в его тоне чувствовался не слабый испуг, а скорее заинтересованность. Будто ночная встреча с автомобилем здесь самое обыкновенное дело. Парнишка поднял глаза, и в тусклом свете фар его зрачки блеснули странным, неуловимым холодом. Обычно таких людей объезжают стороной, а этот, наоборот, будто ждал их в этой промороженной, вымершей ночи. — Как куда? За грибами! — хрипловатая мальчишеская реплика от водителя. Крыса мигом втянул «грибника» обратно в салон, пронизав его яростным шипением: — Ты совсем дурак?! Какие к чёрту грибы в январе?! — А! — вскрикнул тот, будто только что вспомнил, зачем они здесь, и вновь полез наружу, оттодвигая Крысу плечом. — Не за грибами! За… э… на охоту! Крыса схватился за виски, затаскивая товарища обратно, и едва слышно процедил сквозь зубы: — Вот идиот… Зачем ты вообще рот открыл?.. В это время фигура, застывшая прямо перед капотом, по-прежнему не выказывала ни страха, ни удивления. Словно парнишке и дела нет до их странных разговоров. И всё же в его взгляде что-то ёкнуло, как если бы он задумался, не участвует ли сейчас в затянувшемся сновидении, где «грибник» среди ночи — это лишь первая ступень к чему-то по-настоящему страшному. Лучше уж охота, чем ночное похищение, мелькнуло у незнакомца за холодным лицом. Но вслух вопросов не последовало. — Раз на охоту, то обратно возвращаться всё равно будете. — его фразы выходили осторожно. — Не подкинете до Погостово? А там, если нужно, в охоте помогу. Чем смогу, — произнёс он глухо, застёгивая куртку до подбородка, скрывая руки глубоко в карманах, но приближаясь чуть ближе к кузову. — Да, конечно, давай! — выдал из окна тот самый несдержанный юношеский голос. Крыса обречённо вздохнул и обернулся к остальным: — Кто дал ему накуриться перед поездкой, а?! Чёрт с вами… — и скрылся в другом окне, не дожидаясь ответа. — Обходи машину, дверь сзади открывай, садись… — выдохнул он, тихо надеясь, что хотя бы двое на заднем сиденье сумеют спрятать накопившийся накануне хлам. Шмель и Ковш в то же мгновение метались среди сумок и запотевших канистр, пряча весь хлам как попало. Но все же под хламом скрылись две крупные канистры, которые будто выписывались из «интерьера салона». — Благодарю, — коротко хмыкнул незнакомец, обходя слепящие фары. Когда задняя дверь со скрипом открылась, воздух мигом наполнился сырой ночной стужей, отчётливым запахом бензина да дешёвого табака. Парень замер на пороге, глядя на странную братию. До охотников им было, как до лета — из всех странных вещей в машине только канистры сразу бросались в глаза, затаившиеся у чужих ног. Едва ли это топливо для костра: в этой ночи каждый объект на своём месте приобретает новый, иной смысл, куда более опасный и смутно тревожный. — А с каких это пор на зверя с бензином идут? Или вы боитесь весь бак сжечь, пока катаетесь? — парень явно занимался не своими делами, но любопытство, как назойливая муха, не давало ему покоя. Ковш, мужчина лет 35 с короткими черными волосами да в темных очках даже в ночное время суток, пряча взгляд за мутноватыми линзами очков, промямлил: — А мы это… медведю берлогу собирались подпалить, чтоб он выскочил да на охотников нарвался… Белокурый Шмель перехватил его взгляд, тяжело вздохнул и отвернулся, прижимая к себе большую пластиковую канистру. «Буханка» уже тряслась по разбитой дороге, выбрасывая из-под колёс крупные комья обледенелого снега. За окнами ночь сжалась сторожевыми сугробами, и всякого рода тени скользили между деревьями, будто следили за этим урчащим пузатым автомобилем. Незнакомец с усмешкой слушал байки о зимней охоте на медведя. Даже не пытался скрыть своего скепсиса — смех вырвался слишком громко для такой мертвой ночи. Впрочем, ясно было: все эти нелепые отмазки — это ширма, попытка скрыть нечто куда более опасное. Но и он был не новичок: медлительно наклонился к рослому мужику в шляпе, сидевшему впереди, и осторожно коснулся его плеча. — Ну так, товарищ, куда же на самом деле держим путь? — спросил он негромко. — Нет смысла юлить, я все равно уже тут. Помогу, раз уж оказался рядом, даже если вы собираетесь уничтожать… что-то. Не впервой видеть странности в этих местах. В его голосе дрожи не было, но за ней стояла настороженность, как у зверя, почуявшего ловушку. В ответ повисла мёртвая тишина, казалось, даже мотор замер, прислушиваясь. Только редкие смешки, доносящиеся из груди Крысы, нарушили вакуум угрозы. И тут «буханка» резко притормозила. Через запотевшее лобовое стекло впереди проступил редкий силуэт: церковь, тёмная, словно вырезанная из той же самой ночи. Крыша была присыпана снегом, под окнами роились едва заметные черные пятна — вороны, или может… что похуже. Крыса повернулся к гостю с новой, жёсткой решимостью на лице. Он схватил его за плечо так сильно, что пальцы через одежду ощущались, как ледяные клейма. — Слушай сюда внимательно, мальчик… — голос его теперь дрожал, словно стальной трос, готовый лопнуть. — Сейчас взрослые мужчины будут заниматься делами, за которые не просто по рукам дадут, но и в землю закопать могут. Знаешь батюшку — пригодишься. Нет? Сиди тихо. А то выкину тебя в эту церковь. Живым не выйдешь ни ты, ни кто-нибудь ещё. Усек? В этот момент холод въелся под кожу: окружающий мрак вдруг стал плотнее, вся «буханка» словно съёжилась от дурного предчувствия. Закрадывалось ощущение, что за их маленькой компанией теперь наблюдает что-то невидимое, угрожающе близкое, жаждущее свежей крови. Гостя схватили за плечи, он в момент съёжился, намертво вцепился глазами в Крысу. Освещение качнулось; его лицо вдруг приобрело тусклый, пепельный оттенок, словно с него только что сползла тень. Но он кивнул. — Помогу. Батюшка… знаю. — Вот и хорошо, — Крыса холодно усмехнулся, хлопнув гостя по плечу. Чужой страх был для него лучшей страховкой от лишних вопросов. — И если, сопляк, хоть кому шепнёшь — мои люди тебя найдут, вспорят на лоскутки и натянут на барабан, понял? — последние слова он произнес почти шёпотом, но от их звона мурашки прокатились по чьим-то спинам. Он вышел из машины, исчезая в матовой синеве ночи. За ним потянулись остальные, по очереди сгрудившись у багажника — кто-то возился с канистрами, кто-то торопливо курил, мечтая оказаться где угодно, только не здесь. В считанные секунды тёплый уют салона оказался переосмыслен — теперь и машина, и церковь, и эта стылость за стеклом сливались в один тревожный, проклятый мираж, где любой шаг мог стать последним. А ночь, казалось, только этого и ждала. Крыса первым вышел из машины, его шаги словно отмеряли последние мгновения до большой беды. Он подошёл к задней двери, шумно дёрнул за ржавую ручку, и дверь скрипнула, как в похоронном марше. — Бери канистру и погнали. Свою тебе от сердца отрываю… — выдавил он с замершей ухмылкой, тут же подхватил ещё одну. Темнота вокруг была вязкой, словно какая-то старая мазь, затягивающая твои движения, мысли, дыхание. Под ногами снег похрустывал, но звук этот тонул во внезапной, похожей на похоронную тишину, ночи. Лес вокруг стоял, как чёрная стена — ни одна птица не крякнет, ни один заяц не выскочит, всё затихло в ожидании. — Надеюсь, медики не закрыли дверь… — выдохнул Крыса и первым двинулся к входу, чувствуя дрожь в пальцах, будто уже знал, что назад пути не будет. Он потянул железную дверную ручку. Та неожиданно легко поддалась, гулко стукнувшись о стену. Сквозняк ударил в лицо запахами ладана, стужи и чего-то ещё, едва уловимого, но тревожного. — Какие хорошие медики! Заходим. Поливайте только стены, ткань и древесину, чтоб всё было как одна большая цепочка! — приказал он с той же безжалостной будничностью, но все это напускное. В глазах мелькнула тень, когда Крыса зашагал прямиком к алтарю. Там, в полумраке, он вновь на мгновение словно остановился, разглядывая жертвенные свечи, обугленные и истёртые временем. Ковш исчез где-то в комнатах, тени его мелькали на стенах, как уродливые чудовища. Шмель поливал стены молча, а Ящик просто молотил бензином всё, что попадалось на пути, оставляя неровные дорожки, будто следы побега. Гость, зажатый между страхом и подчинением, послушно ушёл в самый дальний закуток, выливая горючее на скамью, взгляд его то и дело натыкался на чёрные силуэты и леденящие провалы окна. Казалось, что сама церковь хрипло что-то нашёптывает ему в уши, умоляя не делать этого. Но страх чужого приказа был сильнее. Всё происходило так быстро, что ощущения реальности почти не осталось. Волнение, клокочущее в груди, сменялось онемением. Через считанные минуты они все стояли перед церковью, пятеро теней, и только дыхание, вырывающееся паром, доказывало, что они ещё живы. Крыса приблизился к порогу, где уже проступила лужа бензина, и вдруг внутри него что-то надломилось. Он достал спичку, провёл над пламенем широко, будто очерчивая крест, и в этот момент время будто свернулось. На секунду в его глазах блеснула надежда на прощение, словно молитва ползла по губам. — Да простит меня Господь. Аминь, — рвано шепчет и в следующее мгновение бросает спичку вниз. Вспышка была слепой, огонь разошёлся мгновенно, охватывая стены жёлтыми, сжимающими кольцами. Пламя рванулось вовнутрь, пробежалось по тканям, пропиталось в деревянные перекрытия под каменным каркасом. В самой церкви будто лопнула невидимая пружина: что-то щёлкнуло, и внутри пространство будто перевернулось, навсегда изменившись. — Ходу! — коротко бросил Крыса, голос его дрожал, как подбитый зверь. Все, как по команде, бросились к машине, затаскивая угрюмого гостя. Никто больше не шутил. Обратно они ехали в гробовой тишине. Каждому казалось, что тени за окном сгустились, лес стал ближе, тёмнее, злей. Сквозь зеркало заднего вида Крыса то и дело вглядывался в пустоту, где за деревьями должен был вот-вот разгореться новый, нечеловеческий ад, но небо оставалось чёрным, но это пока... На обратном пути канистры улетали в темноту леса одна за другой в сугробы, подальше от глаз. Они двигались вперёд, будто спасались от страшного огня, который вот-вот настигнет их даже здесь, далеко от церкви. Наконец, «буханка» встала у дома. В салоне кто-то выдохнул, кто-то стёр со лба пот, а Крыса открыл заднюю дверь и мягко вытолкнул испуганного гостя. — Ну всё, пора прощаться. Ты хорошо помог, — в голосе Крысы выглядела тёплая усталость, но и что-то неумолимо холодное. — Не думай, мы не бандиты и не убийцы. Просто спалив это место, мы, может быть, спасли жизни десятков людей. Будь здоров. Во мраке всё стало на свои места: вдалеке, среди деревьев, наконец метнулись красные мигалки пожара. Поздно. Слишком поздно. Над лесом пополз чёрный дым, и новый страх уже тянул когти к их спинам. Страх возмездия, страха неизвестности, которая не оставляет следов, но всегда возвращается.

***

2002 год. 26 января. Около 3:35

Бел помнил лишь одно: тело стягивает холодной судорогой, будто само сердце превращается во льдышку. А он всё бежит по чёрной, волчьей тропе, окружённый стеной тьмы и беззвучного леса, туда, где небо рвёт на части дым и вспышки сирен. Сирен слишком много, их десятки, кажется, что этот нечеловеческий вой стоит на месте уже вечность. От их рева хочется выцарапать себе уши, выжечь память, лишь бы не слышать ни звука. И не хочется смотреть, но взгляд снова и снова падает прямо перед собой. Перед ним вырастает иссечённая огнём громада — тёмные, обугленные своды, охваченные пламенем, как исполинская пасть, пожирающая всё святое. Купола уже не сверкают: их забрала огненная бездна, сметающая прошлое и память. Бел остолбенел. Он не смог даже подойти ближе, остановился за сотню метров, едва держась на ногах. Это было не здание, а уцелевший призрак, воспоминание о когда-то светлом месте. Лишь золотой крест, едва заметный среди провалов и дыма, пронзал тьму, будто умолял о спасении, будто взывал к тому, кто уже не может прийти. Но Бел не мог — он опоздал. Всё тело дрожало, казалось, даже воздух вокруг вибрирует от грохота сирен, завывающих вместе с урчащим в ухе пульсом. Опоздал… Ещё немного — и этот огонь сотрёт даже следы от чего-то чистого, последнего уголка света в мертвом, обречённом городе. Бел почти не чувствовал лица, только щёки тёрлись о жёсткий мех шубы, пропитанный морозом и слезами. Боль в боку жгла при каждом вдохе, но ему было всё равно, ведь вместе со стенами церкви уходил и последний смысл, последний островок защищённого себя. Его дом погибает, а значит, гибнут и он сам. Глаза жгло от слёз, тело било крупной дрожью. Где-то вдалеке с грохотом осела колонна, ударившись о снег, выпуская облако золы — и, как в зеркале, Бел рухнул, почти по-звериному, в сугроб у самой тропы. Всё вокруг стало чёрным — только адовые всполохи да редкие отблески мигалок царапали тьму тревожными пятнами. Но они далеко, он всего лишь в самом начале аллеи, спрятанный под тенью елей. Было больно так, что не осталось ничего, кроме этой боли, разливавшейся по телу. Он будто горел изнутри: душа, наверное, съёживается так же, как древесина в огне. — Господи, за что?! — вырвалось из глотки, хрипло и страшно. Родной язык уже смешался с редкими русскими словами. — За что ты так со мной? Что я сделал не так?! Скажи, мать твою, скажи… Я ведь каждую ночь спрашивал у тебя разрешения, не сделал ничего без твоего ведома! Я был верен тебе до конца! Умоляю, скажи! За что, блядская тварь такая?! За что, ублюдок, за что?! Слёзы падали на снег, превращаясь в грязные лужицы, мех пропитался влагой, превратился в тяжёлые липкие комки. Но боль не стихала. Крест, который всегда висел на его груди, теперь будто раскалился добела. Он жёг, оставлял клеймо на груди, навсегда сплавляясь с кожей. И Белу было всё равно, что это просто холодный металл соприкасается с кожей. — Прости… простите… — срывающимся, детским голосом прошептал он — Я не имею права такого спрашивать у тебя… Убей, убей меня, как я убивал для тебя. Убей, но дай хоть знак, что это был не ты… Дай мне хоть какой-нибудь знак… Он лежал в снегу, и казалось, что изнутри его сердце тоже догорает, вместе с огнём за спиной, вместе со всеми неотвеченными молитвами, вместе с самим городом. — Тебе что, жалко? Жадная ты тварь?! — хрипит Бел и срывает крест с шеи резким рвущим движением. Металл цепляется за ткань, и — злое, неосторожное усилие — в ладонь впивается потайное лезвие. В снег резкими мазками ложатся алые капли, пока распятие летит в темноту, прочь, за искристую кромку аллеи. Бел завывал, как сумасшедший, выкрикивая рыдания в глухую ночь, его трясло и ломало. Больно… Господи, больно… Что же он сделал? — Нет… Нет… — зубы стучат, голос рывками, — Ты… вы неправильно всё поняли! Я… Я не отказываюсь, я… просто невыносимо больно… Я бы никогда… никогда не предал и не отвернулся от веры! Простите… Простите меня! Простите такое тешущее себя ничтожество, как я! Я возгордился, но… пожалуйста, пощадите! Он, в отчаянии, бросается с тропинки в темноту елей, в кровь, в снег, за только что выброшенным крестом. К счастью, он не утонул в сугробе. Бел хватает распятие, вжимая его в рассечённую ладонь, пока снег алееет, пока горячие слёзы обжигают лицо. Он лежит в снегу, вжимается губами в крест — дрожащий, окровавленный, униженный, ничего уже не понимающий. — Простите… Простите… Мне правда… правда больно… Просто вы решили испытать меня, да? Проверяете мою верность, смотрите, останусь ли я праведен без вашей поддержки… Но зачем? Почему? Это место было не чистым? Я был не чистым? Я всё отмолил, все грехи, всё, что мог, я делал ради других… Я отдавал чужие жизни, за Вас. Голос обрывается. Бел переводит мутнеющий взгляд на распятые ладони. На снег стекает кровавая исповедь, а внутри вдруг что-то щёлкает. Если их души были ценнее его собственной, значит, он может заплатить кровью, закупить эти жизни своей болью. Он медленно поднимается. Мелкие, болезненные комки снега стирают колени. Огонь церкви уже далеко, сирены истончаются в ночи, но страшнее всего — это знать, что догорает не храм, а сам Абел. — Прошу… заклинаю… — голос почти срывается на вой. — Покажи мне виновников! Покажи мне ту мерзкую тварь, что сгубила твой дом, и дай мне месть, пообещай, что их кара настигнет! Я сам спущусь в ад, если надо… — он резко сжимает лезвие, и в кровь брызгает ещё гуще, крошечное жертвоприношение прямо на снегу, в тёмной глуши. Боль выедает мозг, но худшее впереди — ещё порез, ещё… А вдруг доберётся до нужной жилы? Нет… бессмысленно, не пробило, с каждым хаотичным движением он всё злее, всё безумнее: — Показывай же! — предчувствие гибели заливает ледяной волной. Всё его тело — это синие пятна, открытые раны, затерянность. Но ничего, даже это не приносит облегчения. — Я тебя понял. Тогда я иду в ад за ними! — дрожащими руками Абел подносит распятие к горлу… и тут вдруг что-то меняется. Его ботинки стоят на железном люке. Остановка. В голове срывается рычание и вдруг всё затихает. Знак? Наваждение? Или кошмар догоняет наяву? Под снегом проступает красная лужа, она разрастается, полосует белоснежное поле кровавым узором. Но Абел копает — копает оголёнными пальцами, цепляясь за едва ощущаемое железо, ломая обмороженные кисти о ржавчину. Крышка с громким лязгом сдаётся. И он прыгает в чёрную яму, не колеблясь, не думая, будто проваливается за грань. В этот момент только алые пятна на снегу остаются на поляне — свидетельство боли, смерти, утраты. Церковь — его останки — и затихшие сирены остаются за спиной. Вокруг пустота. Медленно, неотвратимо, Абел соскальзывает в ту, последнюю, ночную бездну.

***

2002 год. 26 января. Около 7:47

Зимний рассвет. После ночи — страшной, вязкой, полной криков, боли и огня. Что может быть лучше зари, когда первый луч едва касается окна, будто неуверенно пробует, можно ли здесь свету? Что может быть слаще, если не кровь, проступающая на небе, размывая темень багровыми, чёрно-красными разводами? То ли расколото утро, то ли оно повторяет следы — те самые, что остались где-то там, в лесу, у сгоревшей церкви. Завывает ржавой петлёй старая дверь в подвале ветхой пятиэтажки. Из темноты выползает человек, живой ли, мёртвый ли — не понять. Валяется на грани: впалые щеки, мраморные пятна на коже, синие губы, красные глаза, и руки — лучше бы их не видеть совсем. Он прячет их в рукава огромной, мокрой шубы, забытой и облепленной снегом. Больничная ряса вся в пятнах крови — засохшей, запечённой, почти чёрной. Один шаг… другой… третий… Он выползает на пустую улочку, где снег слеп под ногами, а город притих так, будто тоже пережил что-то необратимое. Сколько времени прошло? Где он? Быть может его и вправду отправили в ад, если небо выжжено такой чуждой багровой краской? Почему всё еще больно? Почему боль — это доказательство того, что он жив? Или просто всё должно тлеть — не только церковные своды, но и он сам? Сквозь запотевшее окно соседнего здания мелькает вывеска: «Похоронное бюро». Получается живой? Или это шутка демонов? Или финальный привет от грядущего ада? Вопросов не меньше, чем порезов на ладонях. А ноги уже поднимают тяжёлое тело, волокут его к двери, как будто так положено. Боль разрослась по всему телу, но ему даже не интересно: он точно знает, что умирает. Но если ещё жив, то значит, можно умереть правильно. Так, как того хотел Господь: со службой, с песнями, с могильной землёй и вечным сном. Возвращаться некуда, звать некого, ждать нечего. Бел должен умереть, чтобы выполнить свой последний, отчаянный завет. Может быть, встретит виновников там, где небо всегда цвета рассвета? — Помогите!.. — сипло бросает он пустоте. — Убейте… умираю… мне некуда… Кулак падает на дверь — слабый, обмёрзший, едва слышный глухой стук. Сил не хватает даже стоять. Абел сползает по двери вниз, оседая в лужу мокрого снега и крови. Всё, конец. Даже последние слова с трудом долетают до тишины. Но он будет стараться до конца, даже когда силы уже не хватает на крик. Из последних сил кулаки продолжали вяло барабанить по чужой двери — в дверь смерти, в дверь последней надежды, чтобы хоть кто-то услышал, хоть что-то изменилось. И пока кулаки барабанят, а в глазах уже мутнеет от боли, Бел продолжает бороться с рассветом за ту жизнь, которую больше не хочет ни ночь, ни утро, ни сама земля.