Записки юного врача. Андрей и его дурояд

Когда мы лежали с Абигаиль на берегу Небосводки, там, на сероватом, глиняном песке, в опавших листьях липы, под запахом ее сладко-приторным и приятным до мозга костей, щекочущем кончик языка, было уже все равно на то, что время, к которому нас отпустили прогуляться, давно уже ушло. Темнело стремительно, но нам так мало было нашего общества, что осмелились нарушить указание и продолжали беспечно лежать там, словно время застыло уже давненько. Вот начали появляться первые звезды, пока только тускло и слабо, но виднелись уже на сероватом потемневшем небе, а в воздухе появилась эта нежная прохлада, поднимающая мурашки на коже. Я вдруг перевел на нее взгляд, полный жалости и обаяния: умел делать эти глаза, противостоять которым никто не мог и еще пока не научился. И в следующий миг коснулся ее волос, мягких и волнистых на концах, с чуть посветлевшими прядями. Оглядел ее лицо: с карими глазами, длинными ресницами и красивым носиком, с такой же горбинкой, как у меня самого, правда у меня она тогда только начала вырисовываться. Губы у нее были розоватые, выглядящее, как бантик, аккуратно завязанный, пухлый и совершенно мягкий. И я поцеловал ее, приподнявшись на локтях, совершенно невинно, не имея какой-либо возможности остановить себя, потому что до того мне хотелось этого, что как только я коснулся заветных губ своими, во мне щелкнуло что-то так громко, закружило что-то, я ощутил этот порыв в животе, что-то щекочущие, заставляющее на секунду затаить дыхание, ахнуть, сложиться по полам от приятного, будто стянуло чем-то жестким и сильным. Гораздо сильнее меня самого, оно поднялось от живота к горлу, выдавив глупую улыбку и нелепый смешок, а потом ударила в голову, потянув двинуться к ней ближе, а потом упало вниз, придавило меня к этому месту, уже теплому, но все такому же сладкому. И она чувствовала то же самое.   Потом мы вернулись домой, там только узнали, что родители ее до того заболтались с моими, что не заметили нашей пропажи. Ругать не стали, и там я понял, что все застолье занялось вином достаточно сильно и тогда понял, что никуда никто не поедет. Ее семья решила остаться на ночь в гостевой спальне, а Абигаиль решили разместить в комнату к моей сестренке, на тот момент отсутствующей, но по какой именно причине, я и забыл. Ночью она пришла ко мне, тогда, когда дом гудел от тишины и пустоты. Когда за окном простиралось чистейшее небо, усеянное звездами и луной, большой и чистой. Облаков тогда не было, но на утро помню, что роса и туман был необычайно красивый, будто все это время моросило мелкими каплями. Я лежал в белой футболке, в пижамных своих светлых брюках, с растрепанной копной темных кудрей на голове. И мне тоже не спалось, и знал, что она там, в противоположной комнате тоже не спит, но я остался лежать в надежде, что смогу отпустить этот поцелуй и погрузиться в томительные сновидения, но этому не суждено было быть. Тускло горела лампа на моем рабочем столе, я валялся, подложив обе руки себе под голову и одну из ног согнул. Пялил так в белый потолок, пока дверь не скрипнула и она не зашла. Я тогда вскочил, тут же откинув какие-либо мысли в сторону. Лежал так на своей мягкой двуспальной кровати, чуть приподнявшись на локтях и улыбался, зная, что моя Абигаиль зайдет и решится на ночной визит, смотрел на нее, чуть надменно, с какой-то стороны быть может даже ужасающе уверенно, тогда как она зашагала ко мне едва-едва, мелкими шагами, аккуратными. Мы так и смотрели друг на друга, подсвеченные луной и теплым светом настольной лампы. «Вот, я здесь, Аш» «Ты здесь, Аби»   Что было тогда и что следовало дальше за закрытыми дверьми моей светленькой, просторной комнаты с приоткрытым сквозящим окном, я, дорогой мой слушатель, оставлю в секрете. Нам это незачем, поэтому эти страницы своего дневника я изничтожил, в порыве ярости от нахлынувших воспоминаний. Ты, должно быть, спросишь, жалею ли я о том, что стер эти воспоминания из дорогой книжонки, но я отвечу, что нет и совсем нет. Да, листы я эти выдрал с ужасной ненавистью и злобой, сжег их, залил водой, изрисовал и бросил где-то, но кое-где все это осталось. В голове. О, эти переливы тусклого света на белой, молочно-ванильной коже, пение цикад за окном, щебетание, что-ли, ночных птиц, не ясных и глупых, каждый раз пробуждающих соседских собак и поднимающих следом дикий лай. Я никогда не забуду тот момент, когда мы лежали долго еще на моей постели из белоснежной простыни, смотрели друг на друга и кудри мои спутались тогда еще сильнее. И ее волосы тоже, поэтому я делил ее пряди пальцами, аккуратно и бережно, улыбаясь и смещая брови к центру, как по обычаю я делал, когда увлекался чем-то в особенности сильно. А утром, за завтраком, когда я встал от приятного запаха приготовленной мамой еды, перебрался аккуратно через мою любимую на вторую часть кровати, вроде как даже чмокнул ее в область под ухом, попытался выйти незаметно и тихо, но она проснулась. Распахнула глаза и нежно улыбнулась, тогда я не смог ничего с собой поделать. Абигаиль я дал свою светло-бежевую толстовку, свободную, висящую на мне огромным мешком, скрывающую от утренней прохлады. На ней она была еще больше, как длинное платье, полностью подходящее под платья и юбки, которые она обычно носит, поэтому она с удовольствием ее надела и от одной только мысли этого внутри меня снова закружило и защекотало. Родителям я тогда сказал, что утром, когда проведал в комнате сестры Абигаиль, она сказала, что ей чуть прохладно, поэтому я предложил ей свою теплую кофту. Меня тогда похвалили, сказали, что поступок этот сравним настоящему мужчине и тогда я понял: вот, какой я должен быть. Я должен быть мужчиной: сильным даже в мелочах, всюду защищать ее, быть каменной стеной, всегда уступать и жертвовать собой. Я не должен быть человеком, потому что это не делает из меня ничего, поэтому я должен быть лучше, чем есть и в мелочах, и в больших ситуациях. Мы сели по обе стороны стола, друг напротив друга, смущаясь и краснея от каждого пойманного взгляда. Рядом не решились, ведь это было бы до ужаса неловко и стеснительно. И там, за завтраком, когда она передала мне чайничек с кофе, коснулась тогда моей руки совершенно случайно, и снова я почувствовал этот ток, ударивший чуть ниже сердца. На самом деле, я скажу, что, то был настоящий ток, действительно ток, потому что скатерть эта на столе электризовала кожу и Аби действительно легонько ударила меня им, от чего мы оба прыснули смехом и отступили на шаг назад, но помимо него я уловил еще что-то. Что-то еще.